conservatio in honore tuo

Когда-то я был ребёнком. Этот ребёнок верил в чистый и прекрасный мир – райское место, совсем как в сказках, что тихим, вкрадчивым голосом зачитывала воспитательница группе шебутных детишек перед наступлением тихого часа. Этот ребенок верил, что упорством и трудом можно построить дорогу в новую жизнь, где и слава, и богатства, и всеобщая любовь достаются отважным рыцарям, которые не страшатся сложностей, поголовно умны, благородны и сильны. Что все подлецы и негодяи так или иначе получат по счетам; что лентяи будут прозябать в заслуженной нищете; что... Что мир – справедлив. Что достаточно быть самим собой, и я получу признание. Когда я был ребёнком, я был ужасно наивен. Весь мир был одной большой ошибкой. *** — Эбардо! Не забудь зайти к тёте Берте, твоему брату снова нездоровится, — донёсся вслед голос матери из дома. Хорошее настроение как ветром сдуло. — Со мной всё в порядке, мам, — рассышал он приглушённый голос Бартоломью. Мать цокнула: — Давай, поспорь ещё со мной, маленький негодник, — устало возмутилась она. — Мы температуру кому только что мерили? — Там даже тридцати восьми не было... — Хватит пререкаться, — сурово отчитала она брата и слегка смягчилась. — Милый, послушай, я понимаю, что тебе не нравится торчать дома круглые сутки, но ничего не поделаешь... Ну, как обычно. Эбардо и не помнил, когда в последний раз она так мягко уговаривала его. Если Бартоломью в виду слабого здоровья доставалась вся её любовь и забота, то ему – лишь ожидания и приказы. Рванув прочь, чтобы не слышать даже отзвука чужого голоса, он задумался, что стоит сделать первее: зайти на рынок за продуктами или же направиться сразу к тётушке Берте. Лекарства были не самыми дешёвыми, поэтому был шанс, что на рынке опять придётся торговаться и – он нахмурился. А ведь в прошлый раз Эбардо не доплатил старику за порцию риса... Наверно, лучше было бы пойти сначала к тёте Берте, чтобы понимать, сколько денег у него будет на руках. Возможно, долг опять не удастся выплатить. Это заставило его почувствовать волну глубокого стыда – ну почему мать не могла сама пойти на рынок, вынуждая его раз за разом оправдываться перед продавцами и торговцами? Мало ему было осознания того, насколько низко пала их семья после ухода отца, так ещё и извечные напоминания в таком виде заставляли его чувствовать себя максимально жалким. Ах да, она была занята Бартоломью. Это он ответил сам себе, открывая дверь в лавку и продираясь сквозь нитяные шторы, которые оповестили хозяйку о его прибытии тихим перестукиванием нанизанных деревянных шариков. Ему не нужно было искать на прилавках нужные скляночки, поскольку названия лекарств и их местоположение он уже давно выучил наизусть. Тётя Берта в процессе оплаты одарила его жалостливым взглядом, и Эбардо едва подавил раздражённый комментарий – это была практически единственная аптека в их захудалой деревушке, так что он не мог позволить себе испортить с ней отношения. Но к чему ему эта жалость? Лишний раз напомнить о его собственном положении? В этом не было надобности. Он никогда не забывал. С другой стороны это можно было использовать. Ему претила мысль выставлять на всеобщее обозрение недостатки своей семьи – потому что это считалось его недостатками, – но знакомый старичок заприметил свёрток из аптеки в руках Эбардо ещё на подходе. И он знал, что это означает. Эбардо знал, что тот знал. А вот тот вряд ли подозревал, что мелкий мальчуган в курсе, поэтому в такие дни куда охотнее делал ему скидку... Один раз Эбардо специально захватил с собой этот проклятый свёрток из дома, набив его пустыми склянками, лишь бы получилось надавить на жалость сердобольного старичка и сохранить немного денег, чтобы закупиться сладостями. Бартоломью и так получал что-то вкусненькое – иногда мать приносила с работы фрукты, даже засахаренные! – а вот ему доставалось лишь то, что брат утайкой передавал, когда мать не смотрела. Потому что его брат был болезненным. А Эбардо – нет. Видимо, ему нужно было лишиться руки или ноги. В таком случае она бы обратила на него хоть капельку своего драгоценного внимания? Или наругала бы, как в тот раз, когда он упал с дерева и оцарапал ладони? Потом она даже извинялась в слезах... Но он запомнил, что ей уже хватает забот о Бартоломью – у него же не было права на то, чтобы быть слабым. Потому что иначе она не справится. *** Вместо чудесного сказочного мира я по какой-то нелепой случайности оказался в мире, что представлял из себя худший из кошмаров, выбраться из которого не было возможности. Мама учила меня, как быть порядочным и честным человеком... но она прозябала в нищете, покуда богат и известен был тот, кто умел подстраиваться под нужды окружающих. Тот, кто умел выбирать нужных людей. Для кого втираться в доверие и предавать было столь же естественно, сколь и дышать. В известном мне мире моя мать была слабым человеком – это стало ещё очевиднее, когда муж – отец для меня – бросил её с двумя детьми. И поэтому она не жила. Она – существовала. Ибо жизнь была цветущей и радостной, а всё что я видел в своей матери – бессилие и беспомощность. Нескончаемую усталость. В этом мире для таких как она места не было. Иногда мне казалось, что и для меня тоже. *** Он облажался. Он так чертовски облажался, что было ощущение, будто бы он вот-вот развалится на куски. Мать вызвали к директору. Это звучало как приговор. Эбардо всё это время старался не доставлять ей неудобств лишний раз, потому что у Бартоломью был гарант её любви, а него – нет. Что будет, если она узнает? Он мог представить её нахмуренные в разочаровании брови, осуждение в её голосе и беспощадность тона, когда... Когда... Его мелко затрясло. Только благодаря божьей помощи ему повезло, что она не явилась забирать их сегодня из деревенской школы – ещё утром сказала, что будет очередная задержка на работе, – но уже завтра... Его мысли лихорадочно метались, путаясь между собой. Краем уха он слышал счастливое щебетание брата подле себя, но этот звук доносился до него будто бы сквозь толщу воды. Он перевёл на него пустой взгляд и внезапно разозлился: почему Бартоломью всё всегда сходило с рук? Почему его успеваемость не имела особого значения? Почему все старания Эбардо воспринимались как должное – оценки, поведение, понимание, идеальность, – а брату не требовалось ничего заслуживать лишь по праву рождения? Разве не было его вины в их нынешнем положении? Почти сразу он ощутил приступ сожаления за эти мысли, но тут же одёрнул себя. Разве он ошибался? И всё равно что-то вроде гласа совести скреблось на грани сознания... Особенно сильным стал этот глас, когда его взгляд упал на пролегающую возле дороги речку. Сейчас была середина осени, и, хотя они в глаза снега не видели даже зимой – когда-то он читал о белоснежном покрове в одной из детстких сказок, – погода стояла холодная. Достаточно холодная, чтобы мать укутала Бартоломью одеждой подобно капусте, провожая младшего сына тревожным взглядом всякий раз, стоило тому переступить порог дома. Эбардо незаметно запустил руку в сумку, наткнувшись на ручку пальцами. — Может, спустимся ненадолго к воде? — предложил он с широкой улыбкой, практически не веря, что слова действительно вылетают из его рта. — Ты серьёзно, Эо? — скептично уточнил Бартоломью, прервая свой нескончаемый монолог. — Мама же запретила. — У меня все руки в чернилах, — пожаловался Эбардо, помахав перед лицом брата ладонью в качестве доказательства. — Раньше тебя это не волновало. — То было раньше! — Ну, иди, — сдался в итоге Бартоломью. — Я подожду здесь. Эбардо закатил глаза. — Что, настолько боишься водички? Она тебя не укусит, если ты постоишь в паре метров. — Мне не улыбается торчать в постели ещё неделю, — фыркнул Бартоломью. — Даже ты не настолько хрупкий, чтобы заболеть от такого, — хмыкнул Эбардо, подавив приступ вины. — К тому же у тебя тоже чернила на щеке, придурок. — Ну и что? — Да ну тебя, — насмешливо отозвался он. — Маменькин сыночек. Он не стал больше настаивать, потому что это было бы слишком подозрительно. Да и, наверное, хорошо, что Бартоломью отказался... Вот только когда он уже опустил руку в воду, начиная смывать чернильные пятна, за спиной послышался робкий звук шагов. В размытом отражении едва можно было что-то разглядеть, но он был уверен, что его лицо представляло собой смесь ужаса и неописуемого восторга одновременно. — Да неужели, — хмыкнул Эбардо язвительно, не решаясь обернуться в первые несколько мгновений. Но в конце концов всё же кинул недовольный взгляд через плечо. Брат остервенело тёр щеки. Настолько, что обычно бледная кожа покрылась едва заметным румянцем. — Там ещё много? — неуверенно спросил Бартоломью, всё ещё держась от воды на расстоянии. — Учитывая, что ты всё размазал? — вздёрнул бровь Эбардо. — Чёрт возьми, — с грустным лицом пробормотал брат и тут же испуганно округлил глаза. — Ты этого не слышал. — С тебя в следующий раз половина яблока, — ухмыльнулся Эбардо. — Да хоть всё забирай, — фыркнул Бартоломью слегка виновато. Он с опаской подошёл к воде, присев на корточки возле Эбардо, и у того перехватило дыхание от открывшейся возможности. Брат болел так часто... Неужели он не мог один раз заболеть так, чтобы помочь самому Эбардо? Разве он не заслужил этого шанса? Обеспокоенная уходом за вновь заболевшим младшеньким мать не станет обращать внимания на вызов в школу. И всё это происшествие с речкой было бы не более чем досадным недоразумением... Она бы не стала злиться на случайность? Верно? ...он встал с пустым лицом. — Эй, ты чего так резко? — возмутился Бартоломью, оборачиваясь. Эбардо с внезапным приступом раздражения схватил того за руку, оттаскивая от воды, и утёр сухим рукавом чужое мокрое и недоумевающее лицо. — Вода холодная, — мрачно процедил он. — Ты был прав, не стоило нам спускаться. Каким же жалким он себя почувствовал в тот момент. *** В те времена, сколько я себя помнил, осознание собственного ничтожества холодило мне спину. Пустота на том месте, где должно было быть... хоть что-то. Любое мало-мальски значимое достижение провалилось в эту чёрную дыру безнадёги. Я мог получать похвалы от учителей и даже скупое «‎молодец»‎ со стороны матери, которая тут же бежала заботиться о брате, но этого никогда не было достаточно. Но... поражение было еще хуже. Если победа ничего не значила, то свидетельство собственного бессилия заставляло эту дыру расползаться – коррозия охватывала всего меня с ног до головы, толкая в мрачные пучины отчаяния. Это было несравнимо с физической болью – я знал боль застывших от стирки вещей в ледяной воде пальцев, от ожогов во время готовки, когда мать тоже слегла, и до этого никто никогда не объяснял мне, как пользоваться кухонной утварью... а синяки от участия в редких драках были и вовсе детским лепетом. Это нельзя даже было назвать болью. Это было вечно ноющее нечто, истекающее мрачными помыслами и служащее землёй, закинутой на крышку гроба надежд и чаяний. *** Когда ему перевалило за пятнадцать, мать оповестила его за одним из завтраков: — Ты можешь не приходить сегодня на рынок после школы. Он так и замер с ложкой, поднесённой ко рту. Медленно моргнул, осознавая сказанное, и нахмурился. Это было уже не в первый раз. — Тебе... больше не нужна моя помощь с работой? — предположение отдалось холодком в груди. Не заметив его странного настроя, женщина кивнула, выглядя непривычно радостной и довольной. Эбардо настороженно сощурился, вглядываясь в едва заметный макияж, заплетённые в замысловатую причёску волосы и сияющие глаза. — Я уйду сегодня пораньше, — с таинственной улыбкой оповестила она его. — Что за недомолвки, мам? — уточнил он, не переставая хмуриться. — У тебя кто-то появился? Она рассмеялась с чем-то, напоминающим застенчивость, и потрепала его по волосам. — Ничего от тебя не скроешь, маленький гений, — мягко пожурила она. — Я думала, что вы с братом будете возражать... — А кто сказал, что я за? — отстранился он, холодно глядя в её сторону. Ножки стула резко скрипнули, проехавшись по деревянной поверхности пола. — Что у вас тут происходит? — раздался сонный голос Бартоломью со стороны лестницы. — Мать нашла себе ухажёра, — криво усмехнулся Эбардо. Брат беззаботно пожал плечами. — Давно пора. «‎Давно пора»‎, — эхом отдалось в его голове. Давно пора что? Найти ему замену? Кого-то более ответственного? Состоятельного? Взрослого? Если этот таинственный ухажёр станет чем-то большим, нежели интрижкой на пару ночей, то что ему остается делать в этом доме? С тем же успехом его могли выставить сразу на улицу. Он помотал головой и вскочил из-за стола, хватая висящее в прихожей потрёпанное пальто. — Эбардо, — раздался слегка похолодевший голос матери за спиной, и он послушно замер в силу привычки. — Что это должно означать? — Ничего, — ответил он, всё ещё стоя к ней спиной. И выскочил из дома прежде чем кто-то успел бы его остановить. Не то чтобы кто-то стал пытаться в любом случае. Если же ветер донёс до него приглушённый звук чужого голоса – что с того? Спустя минут пятнадцать он пришёл в себя. Бегущее по венам раздражение утихо, охлаждённое порывами лёгкого ветерка и осознанием своей излишне острой реакции – мать ведь не говорила, что собирается выстраивать серьёзные отношения с тем ухажёром, верно? Ей необязательно тащить его в их дом. Пусть порезвится, переспит с ним пару раз – это, вроде как, то, чем занимались взрослые? Для чего ещё нужно было связываться с другими людьми? Правда с холодной головой Эбардо понял, что, в спешке покидая дом, забыл прихватить с собой сумку с учебниками. Появляться в школе без необходимых вещей показалось верхом глупости. Он уже мог представить насмешливые шепотки за спиной, недоумевающие взгляды учителей и осуждение, эхом перекликавшееся с его собственными мыслями... Он почувствовал холодок – это было непозволительно. Нельзя было этого допустить. Пока он размышлял о прогуле занятий, его нагнал Бартоломью. Неудивительно, учитывая, сколько времени Эбардо провёл, витая в прострации. — Ты её обидел, — вместо приветствия недовольно сощурился брат. Эбардо отогнал воспоминания получасовой давности и поморщился, отбирая у Бартоломью свою сумку. — Я... не хотел, — неохотно выдавил он и смерил раскрасневшегося брата взглядом сощуренных глаз. Тот казался запыхавшимся – ещё бы. Такой дохляк и зачем-то захватил двойную порцию учебников. — Отдавай мне свою сумку, — почти что приказным тоном произнёс он. — Мы это уже проходили, — тот лишь крепче сжал руки на лямке. — Мне не пять лет, Эо, хватит за мной приглядывать. — Считай это компенсацией за то, что ты протащил мою половину дороги, — закатил он глаза. — И за сцену, что я устроил утром. — Тогда ты извинишься перед мамой вечером, — фыркнул Бартоломью. — Тебе ещё учиться и учиться торговаться, — Эбардо почти что грубо выхватил сумку из чужих застывших пальцев. — Не переживай, я и так собирался. Какое-то время они шли в тишине. — Просто... — неуверенно начал Бартоломью, — меня тоже пугает мысль, что она может привести в дом какого-то мужчину. Что, если он просто захочет ей воспользоваться? Правда ли ему всё равно, что у неё есть дети? Как я могу быть уверенным, что он будет о ней заботиться?... Это же абсолютно незнакомый нам человек! — Люди и так пользуются друг другом направо и налево, — безразлично пожал плечами Эбардо. — Что за пессимистичный настрой? — шутливо толкнул его плечом Бартоломью. Эбардо поджал губы, чтобы подавить улыбку, и свободной рукой натянул шапку брата ему на глаза в отместку. — Правильнее будет назвать это реализмом, придурок, — хмыкнул он. — Всё делается с какой-то целью, даже если эта цель – просто почувствовать себя хорошим человеком. — Ладно-ладно, — капитулировал Бартоломью с возмущённым видом. — Я не собираюсь снова с тобой спорить. — Потому что ты не можешь мне возразить. — Нет, потому что ты – бесчувстенный чурбан, — покачал головой брат. — В любом случае, несмотря на это, я рад, что она смогла кого-то найти. Необязательно это должен быть кто-то плохой. Недавно устаканенное настроение начало своё шествие в сторону дна. — Я просто надеюсь, что она не станет тащить его в дом, — пробормотал он едва слышно. — Почему нет? — с недоумевающим лицом поинтересовался Бартоломью. — Тебе так не терпится от меня поскорее избавиться? — со смешком уточнил Эбардо. Брат инстинктивно ответил на смех улыбкой, но гримаса непонимания стёрла её с чужого лица в мгновение ока. — Ты о чём? — Поддерживать её – моя роль, — почему-то выдавить слово «‎мать»‎ в этот раз оказалось даже сложнее, чем раньше. Но Бартоломью его понял. — Ты сейчас серьёзно? — он даже остановился посреди дороги, и Эбардо обернулся с хмурым видом. — Ты же понимаешь, что ты не должен был заниматься... всем этим? — беспомощно развёл руками брат. — Если мама действительно нашла кого-то хорошего, это твой шанс, наконец, начать делать что-то для себя, а не для нас с ней! — Забудь, — усмехнулся он. — Я просто пошутил. Не должен? Но как ещё ему было получить признание от этой женщины в таком случае? *** Я её любил. Столь же страстно я её ненавидел за то, что она никогда не любила меня. То, что она говорила, не имело смысла. Если она меня когда-либо любила – хоть каким-то клочком своего уставшего сердца – откуда взялась эта пустота? При этом ей хватало доброты любить весь этот прогнивший мир. Даже с незнакомцами она казалась счастливее. Несравнимо с тем, как она смотрела на меня – с бесконечным отпечатком вины и разочарования на лице. Сквозь меня. А я будто бы всё время ждал, пока явится добрая фея из сказок и одним щелчком тоненьких пальчиков снимет эти чары с матери – и она посмотрит на меня тёплым, мягким взглядом, как смотрела на весь окружающий мир. *** Грохот с первого этажа посреди ночи заставил его проснуться. Судя по отсутствию звуков со стороны соседней комнаты – стены были довольно тонкими, пропуская даже малейший шум – Бартоломью всё ещё спал, как убитый. Эбардо со вздохом вытащил себя из объятий тёплой кровати и, стараясь передвигаться как можно тише, спустился по лестнице вниз. Не могли же к ним вломиться? У них почти что нечего было забирать – ну, если только нерадивому грабителю не приспичило отведать постной каши, которая служила в этом доме извечным завтраком. — Эбардо? — обернулась на звук шагов его мать. Она была единственным человеком в помещении. Сгорбленная фигура с запутанными волосами опиралась на стол обеими руками, поддерживая вес тела, что неустойчиво покачивалось от сотрясающей его дрожи. — Мам, ты... — неуверенно начал он. Она прервала: — Иди в свою комнату. — Что случилось? — проигнорировал он приказ, выданный дрогнувшим голосом. — Ничего, — покачала она головой. — Всё в порядке, ты можешь возвращаться ко сну. Скептично вздёрнув бровь, Эбардо постарался сохранить ровный тон: — Грохот стоял на весь дом. Что случилось, мам? — чуть более настойчиво, чем ему бы того хотелось, переспросил он. — Грохот? — невнятно уточнила мать и приподняла голову, открывая лицо, украшенное следами потёкшего макияжа. — Мне жаль... — Ничего страшного, Барти не проснулся, — пожал он плечами. — Но ты – да, — поджала она губы, и её взгляд сделался пустым. Как и всегда, когда она смотрела в его сторону. — Без разницы, — хмыкнул он. От этих слов слёзы потекли по её лицу с новой силой, и Эбардо, преодолев секундный ступор, в пару шагов сократил расстояние между ними, помогая матери усесться на стул. Она сгорбилась вновь, уткнувшись заплаканным лицом в ладони – до него долетел обрывок фразы, но он едва мог разобрать чужое невнятное бормотание, сосредоточившись на витающем в воздухе запахе алкоголя. — Мне так жаль, — после очередного всхлипа послышался первый чёткий звук. — Я просто... думала, что это наш шанс. Выбраться из этой дыры. Или хотя бы чтобы... что-то стало лучше? — О чём ты говоришь? — нахмурился Эбардо, присаживаясь на корточки возле стула в попытке разглядеть чужое лицо. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — внезапно спросила она, поднимая голову. Он испуганно вздрогнул. — Я правда хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — пробормотала она, глядя в пустоту. — Но я такая... слабая... Я просто женщина. Что я могу? Эти слова долетали до его замершего в оцепенении мозга с каким-то задержками. Что он сделал? К чему это было сказано? — Как бы я справлялась без тебя? — спросила мать, наклонившись, чтобы обнять его. — И вот он ты... Снова помогаешь мне. Нет. Это было неправильно? Он отшатнулся, смутившись под недоумевающим взглядом матери, и, только сейчас заметив следы синяков и царапин на её руках, с облегчением вздохнул. — Я принесу аптечку, — равнодушно сказал Эбардо, прикладывая все усилия, чтобы восторг не просочился на лицо. — Это же он сделал? Ты же к нему сегодня ходила? — Это неважно, — смягчившись, ответила женщина. — Спасибо, Эо. Он покачал головой и отвернулся, чувствуя, как по лицу расползается широкая улыбка. Возможно, этот мужчина был не так уж и плох. Если матери так нравилось, когда её утешают – а ведь он даже не сделал ничего особенного! он мог бы стать лучше впоследствии! – это было... таким превосходным вариантом. Эмоции были столь сильны, что у него болело в груди. — Ты что, плачешь? — недоверчиво спросила мать, когда он вернулся. Прошло от силы минуты две, но она уже взяла себя в руки. Эбардо почувствовал лёгкий прилив сожаления, что она так быстро оправилась... Но, возможно, она не станет уходить от своего ухажёра? Возможно, когда-нибудь это повторится? — Что? — удивлённо переспросил он, поднеся руку в лицу. Почувствовав влагу кончиками пальцев, он протёр глаза. — Нет. Мать со смешком покачала головой, прощая ему эту маленькую ложь.