А в городах так просто потеряться

Не бойся стука в окно. Это ко мне, это северный ветер — мы у него в ладонях. Глаза прожигают слегка сгорбленную спину, правда, она ни чуть не портила его образ, а словно дополняла. Как чей-то нос с горбинкой, как угашенное татуировками тело. А может, не татуировками, а шрамами. Женя закрывает холодильник и оборачивается. В темноте кухни не было видно его сонного взгляда, но Лёша его чувствовал, словно на себе. Его чёлка неаккуратно заколота, и казалось, что в полумраке холодной кухни, напротив присаживался совсем не его Женя. Что его Женя растворился в мерзлоте влажных простыней, в свете четвертого этажа, в коридорах коммуналки. Что его Женя остался там, где когда-то остался и он. Лёша совсем не планировал приезжать сюда снова, не планировал увидеть эту кухню, вспоминать это все, хотя невольно всё же ноги его несли, и почему-то именно к Жене. Здесь, среди коммунальных клеток, бродячих собак и недостроенных домов, в окружении гаражей, простилалась убитая трещинами, асфальтная тропинка, невольно проложенная к самому сердцу, спасшей его когда-то, еле дышащей пятиэтажки. Крики из открытых окон и лай собак всегда мучили ночами. Всегда, но не больше, чем Женя, вечно обитающий на кухне. — Что нового? — слова вырываются сами, и кажется, они совсем не уместны сейчас, здесь, после стольких лет разлуки. — Кредит закрыл. — на выдохе, устало, и Лёша только сейчас видит чужие глаза, сверкающие от фонарного света. Опущены в пол, как тогда, спешно накидывая футболку, закрывая лицо руками, от смущения поджимая губы, не желая смотреть на нагого парня. — Лучше бы ты не возвращался. Лёша и правда понимает, что лучше. Для него, потому что возвращаться на дно, откуда так страстно пытался выбраться — не самая лучшая идея, а вот для Жени — потому что больно. Когда уходя и забрав самое дорогое, через года вернувшись, Лёша увидел старую, не менявшуюся картину. Женя отпустил, позволил выбраться и жить лучшей жизнью, а тот вернулся. Стук в дверь напрочь выбил у него желание выбираться самому. Когда в подъезде снова мелькнул блеск зелёных глаз, Женино сердце снова начало биться. Затишье ему ближе. Женя не мог выкарабкаться, как бы не срывал ногти, не мог убежать, как бы не мчался, не мог всплыть, утопая, потому что плавать не умел. И не мог прогнать, как бы не старался отпустить. Лёша не мог не вернуться, вспоминая, как тёмными ночами, снова, и до безобразия часто, мечтали о жизни без всех прочих забот: кредитов, ипотек, налогов и стрессовой неустойчивости. Лёша мечтал о жизни, в которой его Женя не варит метамфетамин. — Я не мог не вернуться. — Захотел бы — смог, — Женя говорил с тяжестью, кажется, он даже не двигался. Может, и не дышал. — Послушай, я не смогу обеспечить тебе счастливой жизни, ты это знаешь. Проходили уже. Так иди учись или работай, не знаю. Найдёшь себе девчонку, которая не будет бессовестно барыжить. — Ты меня не понимаешь, Жень. Мне не нужен кто-то, я же пришёл к тебе. — Женины, сжатые в тонкую полоску губы, заставляли поджимать свои. Лёше казалось, что если Женя продолжит говорить про кого-то, то он точно выпрыгнет в окно. — Мне не нужен кто-то. Я хочу тебя. — Нет, Лёш, пожалуйста. Он качнул головой, слегка опустив. Лёша знал, что Жене тяжело это всё говорить, что его руки уже замораны в нелегальных деньгах, что объявившись сейчас, делает ещё хуже. Но пока трамваи ходят до сквера, пока через этот сквер проходит асфальтная тропа, пока Женя, как отшельник, будет закрывать кредиты сбухавшихся родных через одуревших наркош, Лёша будет ездить, будет помнить. Будет здесь, если Женя не выбьет всю дурь, силой вышвырнув за порог. — Не связывайся с наркотой опять. Разве тебе нужен чувак, варящий мет по ночам? Это даже звучит смешно. — Но я не шучу. — Алёш, если ты опять свалишь, поверь, я не обижусь.