А в городах так просто потеряться

Ломай – Свой собственный Освенцим. Ломай — Свой собственный Дахау. Ломай — свой собственный Майданек. Посуда звенит тихо, едва слышно, но биение ложки о керамические стенки отдается болью в висках, и юноша жмурится, присаживаясь на табурет. — Доброе утро. - слышится чуть хриплый, непривыкший к говорёжке голос. Лёше кажется, что он слышит, как трескается неряшливой паутинкой хрупкая тишина, но кивает, забывая о соседе, что отвернут совсем в другую сторону, занятый более важными вещами. — Да, доброе.- быстро кивает Лёша, о чём мгновенно жалеет. Женя возвращает внимание на друга, держа в руках кружки, из которых идёт заманчивый пар. Только сейчас Лёша может впервые за долгое время обратить внимание на парня. Растрепанные волосы, чёлка которых ни опрятно уложена, а судорожно заколота за ухом. Легли смутные тени под больными, уставшими глазами. — Ты сегодня рано, - начинает Донской, и видя не ожидаемое внимание, запинается. Рука Жени протягивается к соседу, ставя чашку перед ним. На бледной руке Лёша краем глаза замечает засохшую краску. — Сегодня всю ночь рисовал. - Женя не теряется, как раньше, а просто тонко подмечает. — Свет никому не мешал, поэтому, - он хмыкает, поднося кружку к губам. —Почему нет? - Лёша тяжело выдыхает, и поднеся чашку, принюхался, не понимая запаха. —Мелисса. Пей. — Заканчивай с этим. - парень не говорит прямо, что имеет в виду, но оба понимают. — Ты тоже. Требуй, но соответствуй. - Женя безразлично зыркает с чашки на юношу. — Ты не начнёшь жить, если будешь скакать по клубам. Твои похождения на пару с алкоголем - не психотерапия. Скорее бегство. Не устал? — Ты тоже бежишь. — Может. Но я делаю это со вкладом, наверное, каким-никаким. Лёша, кивнул, делая маленький глоток, соглашаясь. Женя только пожал плечами — мимолетно и легко. Лёше казалось, что тот слишком много знает, что мешает ему спокойно жить. — Слушай, мне сегодня попалась одна дамочка. Индивидуум, ей Богу. Ну мы там уже разогрелись, а она просто про Чехова спросила. Читал ли? - сосед подпер рукой щеку, прикрывая глаза. — Ты не подумай, у нас ничего не было. Мы так... Ментально трахались. — Ментально трахались... - насмешливо хмыкает Дунайский, слегка улыбаясь. — И как? - Лёша цокает, закатывая глаза, но улыбается. — Рад, что тебе понравилось. Донской осторожно заглядывает в глаза напротив, и видит: правда рад, но что-то в этом взгляде незнакомое для него. Непонимание? Разочарование? Скорее первое. Лёша видел в его глазах разочарование похлеще, чем он. Может, они и в правду не поймут друг друга даже через сотни лет. Лёша не покажет уставшему художнику, как он танцует без ног на заблёванном грязном полу. Как он без разбора вливает в себя алкоголь, а потом танцует, не чувствуя ног и едва ли разбирая всё то, что происходит вокруг. Да и что происходит в собственном космосе. Не расскажет о том, как он в итоге растает, и выстрелит тысячей птиц в небеса. А Женя не позовёт посмотреть, как он рисует без рук, опуская кисти в луну. Как он резкими мазками, уверенно выводит изгибы и линии. Переносит на холст всё то, что когда-то хотел сказать, но промолчал. Как он кусает ногти, сжимает собственные запястья, смотрит на результат. И разочаровывается. Перерисовывает сотни раз, так и не находя свое. Он и не станет рассказывать, где он летает, когда закрывает больные глаза. Оба ищут выход, и не находя его в большинстве, танцуют где-то внутри себя, абсолютно не умея этого делать. Мелодично, ломая все рамки приличия или заперевшись в них. Они спешат на улицах, отсыпаются в закромах, целуются вопреки ржавым солнечным лучам, что когда-то, да выйдут из-за туч. Блуждают по космосу, сдавливая всеми чувствами собственную вселенную, натыкаясь на других космонавтов, не особо от них отличавшихся. Они пьют, ругаются, творят, делают совершенно неразумные вещи, сжимаются, прячась, и всё потому, что никто из них так и не может найти в себе звёзд.