Past's Player

***

На часах было половина седьмого утра — время вставать, собираться, идти на занятия. Харрисон это понимал. Но не мог. И, что куда хуже, — не хотел. Будто всё это внезапно утратило смысл. К чему пробуждение, если жизнь осталось позади? Если вместе с ним исчезли все — всё, кого он любил?.. Зачем вообще открывать глаза? Вокруг уже слышались голоса: слизеринцы просыпались, переговаривались, шутили — грубо, пошло, слишком живо для этого часа. Чужая, неуместная жизнь продолжалась, словно ничего не произошло. Харрисон лежал неподвижно, прикрыв глаза. На короткое мгновение ему почти удалось обмануть себя — представить, что если не двигаться, не дышать слишком глубоко, не думать… то, может быть, ничего этого не существует. Но иллюзия рассеялась слишком быстро. Реальность возвращалась медленно и неотвратимо, как холод, пробирающийся под кожу. Наконец, с усилием выбравшись из-под одеяла, он открыл глаза и сел на кровати. Первым, кого он увидел, был Абраксас Малфой. Тот стоял, небрежно поправляя мантию, и с выражением привычного превосходства оглядывал спальню. Заметив Харрисона, он чуть прищурился и бросил на него взгляд — оценивающий, холодный, с явной долей презрения. — Эванс, у тебя всегда такая причёска? — лениво поинтересовался он. — Твои волосы выглядят так, словно тебя ударило током. Ответ сорвался быстрее, чем Харрисон успел себя остановить: — По крайней мере, я не выгляжу, как прилизанный павлин. Повисла тишина. Несколько человек уставились на него так, будто он только что нарушил некое негласное правило. Сам Харрисон мысленно выругался. Отлично. Просто прекрасно. План «не привлекать внимания и оставаться в тени» можно было считать проваленным уже в первое утро. — Я так понимаю, Эванс, ты не жаворонок, — сухо заметил Принц. Харрисон перевёл на него взгляд. Узкое лицо, тёмные, внимательные глаза, тонкие губы, сжатые в едва заметную линию. В облике юноши было что-то до боли знакомое — та же сдержанность, та же холодная отстранённость. Он невольно отметил сходство с профессором Снейпом, пусть и без его характерного крючковатого носа и неопрятных волос. Это наблюдение почему-то только усилило внутреннюю дезориентацию. Харрисон чувствовал себя чужим — не только среди них, но и внутри собственной жизни. Он знал этих людей всего ничего, не понимал их правил, не чувствовал границ. Единственное, в чём он был уверен: вчерашняя показная вежливость не имела к нему никакого отношения. Они вели себя так лишь потому, что подчинялись Риддлу. — Ну что вы пристали к парню? — проворчал, подавляя зевок, Альфред Блэк, лениво откинувшись на спинку кровати. — Том этого не одобрит. Эффект был мгновенным. Несколько слизеринцев вздрогнули, кто-то едва заметно побледнел. В комнате повисло напряжение — тонкое, но ощутимое, словно невидимая нить натянулась между каждым из них. Харрисон поднялся и, протиснувшись между слизеринцами, направился в ванную. Опершись ладонями о холодный край раковины, Эванс включил воду и несколько раз резко умыл лицо, будто надеялся смыть не столько сон, сколько тяжесть мыслей. В зеркале на него смотрел взъерошенный парень с чуть впалыми щеками. Ни тени паники — лишь собранность, почти жесткая, как если бы он заранее готовился к чему-то неизбежному. Закончив с умыванием, он быстро принял душ, насухо растерся полотенцем и оделся с той же сдержанной поспешностью, в которой угадывалось скорее нетерпение, чем суета. Когда он вернулся, общая гостиная уже была заполнена слизеринцами. Всё выглядело безупречно: идеально выглаженные мантии, белоснежные рубашки с аккуратными пуговицами, тщательно завязанные галстуки, начищенные туфли с металлическими пряжками. Картина почти раздражала своей правильностью. Сжимая в правой руке сумку, Харрисон левой машинально потянулся к галстуку, пытаясь ослабить узел. Но что-то — может быть, та самая упрямая интуиция, которая переживает даже надежду, — настойчиво подсказывало: это ничего не изменит. Он остановился. Ощущение чужого взгляда было слишком отчетливым, чтобы его игнорировать. Харрисон обернулся. Том Риддл сидел в кресле, откинувшись чуть назад, и читал массивную книгу, страницы которой отливали тусклым светом в полумраке подземелья. Слишком увлеченный — или слишком хорошо изображающий увлеченность. Эванс сделал шаг ближе и слегка наклонился, пытаясь разглядеть название. В этот момент Риддл поднял глаза. Их взгляды столкнулись. Том едва заметно улыбнулся — не тепло, не дружелюбно, а скорее с тем тонким, почти незаметным оттенком превосходства, который он редко позволял себе показывать открыто. Его глаза на мгновение блеснули — холодно и внимательно, словно он уже знал что-то, чего не знал Харрисон. Эванс первым отвел взгляд. Он выпрямился, словно пойманный на чем-то лишнем, и, не говоря ни слова, направился к выходу. Но уйти спокойно ему не дали. Уже в следующую секунду, Ридлл поравнялся рядом с парнем. — Доброе утро, Гарри. Эвансу на мгновение показалось, что он ослышался. Это было бы безумием — Том не мог знать, кто такой Харрисон Эванс на самом деле. — Здравствуй, Том. — Наша новенькая звезда, — с лёгкой усмешкой заметил Риддл. Харрисон с трудом выдержал этот тон — самодовольный, почти ленивый. На секунду ему захотелось стереть эту усмешку с чужого лица, просто чтобы проверить, исчезнет ли вместе с ней это раздражающее спокойствие. — Ты не собираешься подождать своих друзей? — спросил он, стараясь придать голосу оттенок сарказма. Слово «друзья» прозвучало почти насмешкой. — Я не могу оставить товарища, который нуждается в помощи. Взгляд Эванса стал холоднее. — Мне совсем не хочется, чтобы ты потерялся в свой первый день, — добавил Том ровно. — Я тронут, — с вежливой, но слишком натянутой улыбкой ответил Харрисон. — Но, уверяю тебя, я способен найти дорогу в Большой зал. Риддл едва заметно качнул головой, будто сталкивался с подобным упрямством не впервые. — Это было бы неразумно, — мягко произнёс он. — Поверь, Гарри, я редко делаю что-то без причины. — …Без причины? — переспросил Эванс, не сразу уловив смысл. — Именно. Директор попросил меня помочь тебе освоиться. Харрисон глубоко вдохнул, сдерживая раздражение. — Не называй меня «Гарри». На этот раз Риддл посмотрел на него внимательнее. — И какой в этом смысл — скрывать своё настоящее имя? — Тебя это не касается, — ответил Эванс слишком быстро, и потому чуть резче, чем хотел. На губах Тома мелькнуло что-то, похожее на тень улыбки. — Как скажешь. Прозвучало это спокойно — и оттого куда неприятнее. По коже Харрисона пробежал холодок. Он вдруг заметил, что вокруг них уже собираются взгляды. Ученики шептались, переглядывались, но слов разобрать было невозможно. Это начинало раздражать. Риддл стоял рядом — внешне всё так же безупречно вежливый, почти доброжелательный. Но взгляд его оставался внимательным, цепким, изучающим — как будто перед ним был не человек, а редкий, любопытный экземпляр. Харрисон постарался придать выражению лица невозмутимое спокойствие и достоинство — враг не должен видеть никаких иных чувств. Даже если бы они и были. Вскоре они вошли в Большой зал. Зал гудел от голосов — учеников было так много, что казалось, будто стены едва удерживают этот шум. Слизеринцы, как обычно, держались особняком, их манера держаться ясно давала понять: они считают себя выше остальных. Поймав момент, Харрисон незаметно отделился от Тома и прошёл к самому дальнему концу стола. Свободно. Он едва заметно выдохнул и сел. Здесь было тихо, почти уютно — редкая роскошь в этом месте. Никто не задаёт вопросов, никто не смотрит слишком внимательно. Идеально. Харрисон потянулся к ложке и уже собирался приступить к молочной каше, как рядом отодвинули стул. Разумеется. — Ты не против? Эванс поднял глаза — и сразу встретился с уже знакомым взглядом фиалковых глаз. — Нет, — спокойно ответил он, отводя взгляд. — Том, неужели ты снова бросил своих друзей? Он чувствовал на себе чужое внимание. Подняв голову, Харрисон скользнул взглядом по залу. Лейстрендж буквально прожигал его глазами. Пришлось сдержаться — сейчас не время. — Просто хочу позавтракать с тобой, — мягко произнёс Риддл. — Это ведь не запрещено. Он выпрямился, сложив руки на столе, и на мгновение задержал взгляд на Харрисоне. В его выражении мелькнуло что-то странное — почти тень улыбки, слишком быстрая, чтобы её можно было поймать. И тут же исчезла. — Я хочу узнать тебя получше, — добавил он уже серьёзно.

***

Урок по Чарам тянулся вязко, словно время нарочно замедлилось. Профессор Флитвик семенил вдоль рядов, вполголоса бубня объяснения, не утруждая себя проверкой, поспевает ли за ним класс. Его слова рассыпались в воздухе сухим шелестом, не задерживаясь ни в чьей памяти. Том Риддл закрыл книгу с тихим щелчком и отвернулся к окну. За стеклом медленно тянулось блеклое небо, но он не видел его — мысли упрямо возвращались к одному человеку. Он почти сразу понял: новый ученик испытывает к нему неприязнь. Возможно, даже нечто большее. Вчера Эванс назвал его по имени — слишком уверенно, слишком точно для первого знакомства. Но дело было не в словах. Взгляд. Иногда глаза Харрисон Эванс становились чужими — холодными, как будто покрытыми тончайшей коркой льда. Так не смотрят дети. Так смотрят те, кто уже однажды оказался по ту сторону — и вернулся, унося с собой знание, которое не должно принадлежать живым. Том ловил каждую деталь. Напряжение в скулах Эванса, едва тот оказывался рядом. Резкий, почти незаметный отдерг, когда их плечи случайно соприкоснулись. Это не была просто антипатия — это было инстинктивное, почти животное желание бежать. От него. Потрясающе. И всё же — противоречие. В этом мальчике словно уживались двое. Один — наблюдатель: молчаливый, холодный, отстранённый, будто фиксирующий каждую мелочь. Другой — резкий, остроумный, появляющийся внезапно, когда Эванса загоняли в угол. Но стоило разговору затянуться — и он вдруг начинал казаться растерянным, почти глупым. Нелепость. Маска. Или… защита? Сегодня на уроке он дважды ошибся в простейшем заклинании, споткнувшись на словах, словно впервые держал палочку в руках. И всё же Том чувствовал: это ложь. Под слоем неуклюжести скрывалась сила — плотная, почти осязаемая. Она исходила от Эванса так же явно, как тепло от огня. Сильный волшебник не делает таких ошибок. Если только не хочет. Любопытство Тома медленно перерастало во что-то более тёмное, цепкое. Интерес, который не отпускает. Он оказался рядом с Эвансом почти незаметно — будто просто возник из воздуха — в тот момент, когда тот уже во второй раз пытался уместить учебник в сумку. Эванс поднял голову. На долю секунды его взгляд потемнел, стал тяжелее — и тут же изменился. Лёгкая, почти беззаботная улыбка скользнула по губам, словно ничего не произошло. — А, Риддл, — протянул он, закидывая сумку на плечо. — Сложный урок, да? Хотя я слышал, что ты гений. У тебя, наверное, с этим нет проблем? — Хочешь, я помогу тебе с учёбой? — любезно предложил Том. — Не стоит, — Харрисон нервно передёрнул плечами и отвёл взгляд. — Уверен, со временем у меня всё получится. Независимый. Эванс ускорил шаг, словно надеясь раствориться в шуме коридора, но Том без труда догнал его. — Стой. Он шагнул вперёд, преграждая путь, и мягко, почти небрежно оттеснил Харрисона обратно к столу. — Я тебе не нравлюсь? — произнёс Риддл спокойно, как констатацию. — Совсем? В его голосе не было ни обиды, ни раздражения — только внимательное, холодное любопытство. — Я такого не говорил. — Некоторые вещи не обязательно произносить, — усмехнулся Том. — Особенно некоторым людям. — С чего вдруг? — Харрисон сгладил раздражение натянутой улыбкой. — Мы ведь только познакомились. — Ну да… — протянул Риддл, чуть наклонив голову. — Тогда почему вчера ты назвал моё имя? Харрисон замер. Мысль металась, не находя выхода. — Нет… тебе показалось. Пауза. — Не ври мне. Сказано тихо — и от этого ещё опаснее. В тёмных глазах что-то вспыхнуло, но почти сразу исчезло, словно и не было. — Скажи, откуда ты меня знаешь? — Я не вру, — выдохнул Харрисон. — И вообще… если тебе кажется, что мир вращается вокруг тебя — ты ошибаешься. Он тут же понял, что сказал лишнее. Но было уже поздно. Риддл сделал шаг вперёд. Харрисон отпрянул, почти прижался спиной к столу. — Ну что же ты, Гарри… — почти ласково произнёс Том. — У меня хорошая память. Голос был мягким, почти тёплым — но взгляд оставался ледяным. — И я прекрасно помню, что ты назвал моё имя. Мгновение молчания. — Ладно, — пробормотал Эванс. — Ты меня раскусил. Я слышал о тебе… за пределами школы. — Правда? — Риддл прищурился. — И кто же говорит обо мне? — Мои родственники, — с усилием произнёс Харрисон. — Говорили, что лучшего примера для подражания не найти. Идеальный ученик. Том чуть улыбнулся. — Допустим… я тебе поверил. Харрисон выдержал его взгляд. — Значит, я свободен? Хотя бы до обеда? — Не так быстро. На этот раз Риддл сократил расстояние одним шагом. Рука легла на плечи Харрисона — слишком резко, слишком уверенно — и сжалась. — Сейчас же скажи, что ты скрываешь. Неприемлемо. Внутри Харрисона что-то вспыхнуло — горячо, резко. Он дёрнулся, но хватка только усилилась. Боль прострелила плечо. Правая рука метнулась к палочке — и тут же была перехвачена. — Убери от меня руки. — А ты заставь меня. На мгновение лицо Харрисона опустело — словно в нём что-то оборвалось. А затем исказилось злой, почти опасной усмешкой. — Как же ты меня бесишь. Слова вырвались слишком резко. Слишком искренне. Всё утро — их восторженные взгляды, шёпот, восхищение. Идеальный Риддл. Образцовый ученик. Любимец преподавателей. Ложь. Отвратительная, холодная, безупречная ложь. Харрисон резко ссутулился, опуская взгляд. Хватит. Ему нужно исчезнуть. Стать незаметным. Перестать быть целью. Он заставил себя замереть. Перетерпеть. — И ты так просто сдашься? — усмехнулся Том. — Ты обо мне ничего не знаешь, — тихо ответил Харрисон. — Ошибаешься, — мягко возразил Риддл. Пауза. — Ты — как алмазная пыль. Харрисон нахмурился. — Что? — С первого взгляда — ничто, — спокойно продолжил Том. — Пыль. Нечто, на что никто не обращает внимания. Он чуть наклонился ближе. — Но если присмотреться… и приложить усилия… можно обнаружить нечто куда более ценное. Едва заметная улыбка. — Бриллиант. — Я польщён, — сухо отозвался Харрисон. — А ты, значит, коллекционер? Том тихо хмыкнул. Хватка исчезла так же внезапно, как появилась. Он развернулся и направился к двери. — Увидимся, Эванс. Харрисон остался стоять на месте. Только когда шаги затихли, он позволил себе выдохнуть. Незаметным стать не получится. Похоже, Том Риддл уже выбрал его.