Past's Player

***

Прошла неделя. Том в самом деле старательно игнорировал новенького — не показательно, не демонстративно, а почти изящно, словно вычеркивал его из пространства. Ни взглядов, ни случайных пересечений, ни намёков на интерес. Он стал чаще появляться среди своих. Розье — напряжённый, как струна, ловящий каждое движение Тома, будто в любой момент мог сорваться удар. Малфой — уверенный в себе до раздражения, с вечной тенью превосходства на губах, словно уже видел себя будущим хозяином мира. Лестрейндж — почти болезненно преданный, с блеском в глазах, который граничил с фанатизмом. Они окружали его, как спутники вокруг холодного солнца. Каждый был полезен. Каждый — предсказуем. И каждый — до отвратительного скучен. Раньше был только Харрисон Эванс. Харрисон, Харрисон, Харрисон — вся орбита, весь интерес, вся игра. С ним было проще: меньше людей — меньше шума. Больше контроля. Теперь же… Теперь Том чувствовал, как его раздражение медленно поднимается из глубины, вязкое, тягучее, как яд. Старые «игрушки» перестали приносить удовольствие. Они стали как давно разгаданные головоломки: ещё можно разбирать на части, можно даже притвориться, что ищешь новые смыслы — но внутри уже пусто. Никакого азарта. Никакого риска. Только пыль. Он ловил себя на том, что скучает — чувство, которое он презирал. Скука делала людей слабыми. Заставляла искать глупые развлечения. Ошибаться. И всё же… Ему нужен был кто-то новый. Кто-то, кто не поддастся сразу. Кто-то, кто сможет сопротивляться. Кто-то вроде него. Мысль о новеньком возникала всё чаще, пробираясь в сознание, как настойчивый шёпот. Том не гнал её прочь. Напротив — рассматривал, переворачивал, изучал с той же холодной внимательностью, с какой он вскрывал чужие души. В глубине он мог бы назвать это одержимостью. Но для него это было естественным состоянием. Том Риддл всегда был одержим. Знанием. Властью. Людьми. Он не просто наблюдал — он проникал внутрь, находил слабые места, давил, проверял, ломал или… перестраивал под себя. И, пожалуй, именно в этом заключалась его сила. Он верил в то, что говорил. Не играл. Не притворялся. Он действительно считал себя выше. Эта уверенность не была показной — она была фундаментом. Тёмным, тяжёлым, незыблемым. Он говорил слизеринцам об их величии — и они верили. Потому что в его голосе не было сомнений. Потому что он уже видел их такими. И себя — над ними. Оказавшись на его месте, Харрисон Эванс поступил бы так же. Том понимал это с пугающей ясностью. Разные жизни. Разные пути. Но суть — почти зеркальная. Гарри… Харрисон... Он менялся под давлением чужих взглядов. Под пристальным вниманием учеников его резкость стала острее, слова — холоднее. Он научился резать не хуже, чем бить. Недавняя стычка это доказала: в движениях — скорость, в ударах — ярость, в глазах — нечто необработанное, дикое. Розье до сих пор не скрывал раздражения — и, возможно, страха. Забавно. Но силы их были неравны. Том видел это ясно, почти с удовольствием. Да, магия новенького была сильной — слишком сильной для его возраста. Но она была… сырой. Неприрученной. У Тома же сила была иной. Чистой. Точной. Подчинённой. В Хогвартсе существовал лишь один волшебник, способный встать с ним на равных. Альбус Дамблдор. Имя всплыло в сознании, как тень. И вместе с ним — воспоминание. Тот первый разговор. Комната, наполненная странной, давящей тишиной. Взгляд профессора — внимательный, слишком внимательный. Том тогда был почти воодушевлён. Наконец — кто-то, кто понимает. Он показал всё. Не скрывая. Не сдерживаясь. Магию. Контроль. И — с особой гордостью — парселтанг. Он ожидал восхищения. Или хотя бы интереса. Но увидел страх. Настоящий. Глубокий. Почти отвращение. С тех пор взгляд Дамблдора не менялся. Он смотрел на Тома так, словно перед ним стояло нечто чуждое. Нечто неправильное. Монстр, которому пока ещё позволено носить человеческое лицо. Том не забывал этого. И не прощал. …Впрочем, профессор был единственным, кто видел его по-настоящему. Не то чтобы он ошибался. Конечно. Том вышел из коридора и, почти не замедляя шага, повернул направо — туда, где каменная лестница вела к библиотеке на четвертом этаже. Здесь было тише, чем внизу: гул голосов тонул в толщине стен, а воздух казался плотнее, холоднее, словно сам замок не желал, чтобы его тревожили. Ступени под ногами глухо отзывались эхом. Каждый шаг отдавался в висках, будто слишком громкий для этого места. Слабый свет факелов едва цеплялся за края стен, оставляя большую часть лестничного пролета в вязкой полутьме. Пахло сыростью, старой пылью и чем-то еще — едва уловимым, неприятным, словно запах давно забытого. Поднимаясь выше, Том замедлил шаг. Он сам не сразу понял почему — будто нечто впереди нарушало привычный порядок вещей. И только подняв взгляд, он заметил силуэт. Сигнус Лестрейндж. Он производил впечатление человека, к которому взгляд возвращается против воли. В нем не было той открытой, беззаботной привлекательности, что вызывает симпатию с первого мгновения; его красота была иной — сдержанной, почти холодной, словно тщательно скрываемое лезвие. Высокий, немного вытянутый в линиях, он казался тонким, но не хрупким — скорее, гибким, как тень, умеющая ускользать от света. Узкие плечи лишь подчеркивали эту странную изящность, а густые кудри, темные и непокорные, обрамляли лицо, придавая ему небрежную, почти вызывающую живость. Черты его лица были резкими, словно выточенными с особой тщательностью: острые скулы отбрасывали тени, делая взгляд глубже и тяжелее. Глаза — темные, с длинными ресницами — казались слишком выразительными для человека, привыкшего скрывать свои мысли. В них мелькало нечто настороженное, наблюдательное, будто он всегда видел больше, чем позволял себе показать. Губы — тонкие, подвижные — редко пребывали в покое. Они либо сжимались в скептическую линию, будто отвергая происходящее вокруг, либо изгибались в едва заметной усмешке, в которой читалось что-то колкое, почти презрительное. И именно эта усмешка разрушала иллюзию безобидной красоты, обнажая в нем нечто более темное, скрытое за аккуратными чертами. Волшебник немедленно склонился в глубоком поклоне и дрожащим голосом заговорил: — Том, нам нужно срочно поговорить. Слова его рассыпались, словно стеклянные осколки, — слишком быстрые, слишком неуклюжие, пропитанные страхом, который он тщетно пытался скрыть за вежливостью. Он не поднимал глаз. Казалось, сама мысль встретиться взглядом с тем, к кому он обращался, была для него невыносима. Ледяной голос резко оборвал эти сбивчивые причитания — он прозвучал так внезапно и хлёстко, будто удар хлыста в тишине: — Тогда, может, ты посмотришь на меня?! Слова повисли в воздухе, тяжёлые, требовательные, не допускающие ни возражений, ни уклончивых оправданий. Сигнус вздрогнул. Его плечи едва заметно дёрнулись, словно от резкого порыва ветра, которого здесь не могло быть. Медленно, почти с усилием, он поднял голову. Глаза — тёмные, затуманенные тревогой — несколько раз быстро моргнули, будто он пытался стряхнуть с себя наваждение или вернуть способность ясно видеть. Свет из окна, падающий сбоку, выхватил резкие линии его лица: напряжённые скулы, побледневшую кожу, тень под глазами. Он выглядел так, словно не спал ночами — или словно его преследовало нечто, от чего невозможно было укрыться даже в собственных мыслях. Его пальцы, тонкие и чуть подрагивающие, судорожно сжали тёмный кулон на шее. Металл тихо звякнул о цепочку — почти неслышно, но в этой тишине звук показался оглушительным. Сигнус провёл большим пальцем по его поверхности, словно в этом жесте искал опору, защиту или хотя бы иллюзию контроля. Он не сразу ответил. Губы его приоткрылись, но слова застряли где-то на полпути, растворяясь в напряжённом дыхании. Взгляд метнулся в сторону, затем снова вернулся — уже осторожнее, словно он боялся столкнуться с тем, что увидит. — А мы… — голос сорвался, стал тише, хриплее, почти чужим. Он сглотнул и попытался снова. — Мы можем поговорить наедине? Том даже не сразу ответил. Он смотрел на него с тем самым выражением — холодной, выверенной неприязни, в которой было больше презрения, чем ярости. Его губы едва заметно искривились, словно сама просьба показалась ему оскорбительной. — С чего вдруг? — произнёс он наконец, и раздражение в его голосе стало ощутимым, как резкий порыв северного ветра, пробирающий до костей. — Учти, Лестрейндж, если ты опять напортачил… — он сделал короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, — тебе придётся вплотную познакомиться с моим гневом. Сигнус побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его пальцы дрогнули, и он, словно не контролируя себя, осторожно коснулся руки старосты — жест отчаянный, почти детский, лишённый всякой гордости. — Пожалуйста… Том отдёрнул руку с брезгливой резкостью, будто прикосновение оказалось чем-то грязным, неприятным, оставляющим след. Он даже машинально провёл пальцами по рукаву, словно стряхивая невидимую пыль. Ситуация начинала его бесить. — Хорошо, пойдем, — коротко бросил Том. Голос прозвучал ровно, почти безразлично, но в этой ровности уже чувствовалась та самая опасная грань, за которой терпение превращается в холодную жестокость. Он развернулся резко, не удостоив собеседника взглядом дольше необходимого, и пошёл по коридору так уверенно, словно сам коридор принадлежал ему. Шаги отдавались глухим эхом под сводами, а тусклый свет редких ламп ложился на стены пятнами, делая камень похожим на больную кожу. Парень шёл следом. Коридор казался бесконечным: чем дальше они продвигались, тем сильнее сгущалась тишина. Том остановился у неприметной двери в конце пролёта. Щелчок. Металл жалобно скрипнул, и дверь поддалась, открывая узкий проход в комнату, где даже свет выглядел чужим. Он буквально втолкнул парня внутрь — без лишней грубости, но с такой определённостью, что сопротивляться было бессмысленно. Комната оказалась пыльной, заставленной сломанной мебелью: перевёрнутый стул с треснувшей ножкой, шкаф без дверцы, обломки деревянных полок, разбросанные по углам, как кости давно погибшего животного. В воздухе висел запах сырости и старого лака, перемешанный с чем-то металлическим, неприятно щекочущим горло. Том вошёл следом и медленно закрыл дверь. Звук замка отозвался особенно громко — слишком громко для такого места. Он не спешил говорить. Лишь посмотрел пристально, оценивающе, будто не на человека, а на проблему, которую нужно разобрать на части и понять, где именно она дала сбой. Парень стоял напротив, напряжённый, с тем выражением лица, в котором смешивались осторожность и плохо скрытая тревога. Руки он сложил у груди почти молитвенно — жест, который выглядел одновременно и защитой, и попыткой сохранить достоинство в ситуации, где оно уже начало трещать. Том слегка наклонил голову. - Ну? — тихо произнёс он, и в этом коротком звуке прозвучало больше угрозы, чем в любом крике. — Я слушаю. У него совсем не было времени на подобные паузы. Неделя, которую он уже успел «пожертвовать» Харрисону, казалась ему почти расточительством — вынужденной слабостью, которую он позволил себе лишь потому, что иначе нельзя было сохранить видимость контроля над происходящим. Теперь же эта уступка начинала раздражать. Она тянула за собой последствия, как плохо завязанный узел, который вот-вот начнёт расползаться. Особенно — из-за новенького. Тот словно существовал по своим собственным правилам, не совпадающим ни с расписанием школы, ни с логикой, к которой привык Том. В будни он появлялся, отвечал ровно столько, сколько требовалось, и исчезал в тени коридоров так, будто растворялся в камне стен. Но по выходным… по выходным он просто пропадал. Не было ни следов, ни слухов, ни даже случайных взглядов, за которые можно было бы зацепиться. Это раздражало сильнее всего — отсутствие предсказуемости. Всё, что нельзя было просчитать, автоматически становилось угрозой. Сигнус судорожно вдохнул. Он снова потянулся к кулону — тёмный камень нервно скользнул под его пальцами. - Знаешь… — Сигнус сделал паузу, будто слова, рвущиеся наружу, могли обжечь его изнутри, и потому он удерживал их до последнего. Воздух между ними стал густым, вязким, словно сама комната не хотела слышать продолжения. — Том, ты мне нравишься. Признание прозвучало тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в крике. Риддл не ответил сразу. Он смотрел на Сигнуса пристально, почти неподвижно, и этот взгляд был не просто холодным — он был расчётливым. Как будто перед ним стоял не человек, а задача, допущенная с ошибкой, требующая исправления. Его тёмные глаза скользили по лицу Сигнуса, выискивая не чувство — слабость. И находили. — Ты жалок, — произнёс Том. Слова легли в пространство ровно, без нажима, без злости — и именно поэтому прозвучали особенно жестоко. В них не было вспышки эмоции, только окончательный, бесповоротный приговор. Сигнус вздрогнул, едва заметно. Будто не от самих слов — а от того, как легко они были сказаны. Его пальцы сжались сильнее, ткань мантии смялась под ними. Он открыл рот, словно хотел что-то возразить, но голос не сразу подчинился. — Я… не хотел… — слова рассыпались, не складываясь в смысл. Он осёкся, с усилием сглотнул. — Я просто… Том чуть склонил голову, наблюдая за ним с ленивым интересом, который был хуже презрения. В уголке его губ мелькнула тень улыбки — холодной, почти насмешливой. — Просто что? — мягко уточнил он. Этот тон не оставлял шансов. Он не давал опоры — только подталкивал к падению. Сигнус заставил себя поднять взгляд. В глазах ещё дрожало что-то живое, упрямое, не до конца сломленное. — Чтобы ты знал, — выдохнул он наконец. На мгновение между ними повисла тишина. — Знал, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И что это должно изменить? Он сделал шаг ближе — слишком близко. Пространство между ними сократилось до предела, до почти физической невыносимости. — Ты правда думаешь, что такие вещи… что-то значат? — тихо продолжил он. — Чувства. Признания. Это всё — слабость, Сигнус. Ошибка в структуре. Сигнус побледнел, но не отвёл взгляда. — Тогда считай, что я — ошибка, — сказал он глухо. На секунду — короткую, почти неуловимую — в глазах Тома мелькнул интерес. Чистый, острый, как лезвие. — Я… — голос сорвался, будто не принадлежал ему. Сигнус попытался выпрямиться, но плечи предательски остались напряжёнными. — Может мы сходим куда - нибудь? — Ты очень торопишь события, — спокойно ответил Том. Он умел выглядеть так, будто ничто не имеет значения. Будто чужие признания — всего лишь шум, случайный треск где-то на границе слуха, не стоящий даже тени интереса. Но внутри, глубже холодной маски вежливого равнодушия, уже шевелилось что-то внимательное и острое. Не эмоция — расчёт. Не любопытство — анализ. «Интересно…» — мысль не была завершена, она лишь скользнула по сознанию, как лезвие по стеклу. Интересно, насколько далеко он зайдёт сам. Интересно, в какой момент сломается. И ещё интереснее — попытается ли он удержаться, когда поймёт, что всё это не игра в обе стороны. — Я просто хочу провести время с тобой, — быстро, почти отчаянно проговорил Лестрейндж. — Не как староста и… и не как однокурсники. На секунду в воздухе повисла неловкость, но Том, казалось, её не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он слегка наклонил голову в другую сторону, изучая Лестрейнджа так, как изучают сложный, интересный артефакт — не из симпатии, а из расчёта. — Это довольно смелое желание, — мягко произнёс он. И в этой мягкости скрывалось что-то неприятное, почти ледяное. Лестрейндж сглотнул. — Я просто подумал… что, возможно, ты… — Что я могу согласиться? — закончил за него Том. Тишина снова стала плотной. Том улыбнулся шире — и от этой улыбки становилось не легче, а только холоднее. — Интересная мысль, — сказал он наконец. — Но ты совершаешь одну ошибку. Он сделал ещё полшага ближе, теперь между ними оставалось совсем немного пространства. Достаточно, чтобы почувствовать чужое дыхание — и недостаточно, чтобы отступить без потери достоинства. — Какую? — тихо спросил Лестрейндж. Том чуть наклонился вперёд, и голос его стал почти шёпотом: — Ты думаешь, что это просьба. Пауза. — А я не уверен, что это даже вопрос. Его взгляд на мгновение стал абсолютно пустым — без веселья, без тепла, без игры. Только холодная, выверенная оценка. А потом он снова улыбнулся. — Но, — добавил Том уже легче, почти непринуждённо, — мне нравится твоя настойчивость. И, развернувшись так же спокойно, как и подошёл, он направился к выходу из комнаты, будто разговор был завершён задолго до того, как Лестрейндж успел понять, чем именно он закончился.

***

Сигнус дошёл до входа в гостиную Слизерина и остановился на мгновение, позволяя тишине подземелий обволочь его, словно холодная вода. Каменные стены вокруг дышали сыростью, где-то далеко эхом отдавались приглушённые шаги — возможно, старост, а может, просто отголоски самого замка. Факелы мерцали тусклым зелёным светом, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые казались живыми. Он провёл ладонью по мантии, словно стряхивая невидимую пыль, и чуть приподнял подбородок. На его лице мелькнула тень привычного высокомерия — маска, к которой он давно привык, но которая сегодня держалась не так уверенно. Сигнус наклонился ближе к холодной каменной стене, почти касаясь её губами, и прошипел пароль, растягивая слова с едва заметной насмешкой: — Чистая кровь. На секунду ничего не произошло. Тишина словно стала плотнее, напряжённее — как будто сама гостиная раздумывала, впускать его или нет. Затем раздался глухой скрежет. Камень дрогнул, линия между плитами медленно обозначилась, и стена начала расходиться в стороны, открывая проход. Изнутри повеяло тёплым воздухом, смешанным с запахом дыма, старой кожи и чего-то ещё — чего-то неизменно слизеринского, тяжёлого и почти осязаемого. Сигнус шагнул внутрь. Гостиная встретила его мягким светом зелёных ламп и отблесками огня в камине. Витражные окна, выходящие под толщу Чёрного озера, отбрасывали на пол колеблющиеся тени воды, будто сама глубина наблюдала за каждым, кто находился внутри. Несколько учеников тихо переговаривались в углу, их голоса звучали приглушённо, словно они боялись нарушить хрупкое равновесие комнаты. У камина, на диване, уже сидели знакомые фигуры — расслабленные, но внимательные, как всегда. Лейстрендж сел на диван возле камина, рядом с Малфоем и Принцем. Тепло от камина медленно разливалось по комнате, обволакивая, почти усыпляя. Тени от языков пламени скользили по каменным стенам, играли на лицах сидящих, делая их резче, чужими, будто выточенными из темного мрамора. Сигнус чувствовал, как усталость проникает глубже — не только в тело, но и в мысли, делая их вязкими, тяжелыми. Малфой с Принцем играли в волшебные шахматы, их голоса сливались в неразборчивый шепот, как будто происходящее его вовсе не касалось. Сигнус даже не пытался вслушиваться. Он лишь сильнее откинулся на спинку дивана, позволяя себе на мгновение исчезнуть — раствориться в тепле и треске огня. Но мысли о Томе не отпускали. Риддл не дал ответа. Ни отказа, ни согласия — ничего. Лишь тот холодный, почти изучающий взгляд, будто Сигнус был не человеком, а странным явлением, требующим анализа. Это было хуже любого «нет». Сигнус медленно открыл глаза. Огонь перед ним вспыхнул ярче, и в этом свете ему на секунду показалось, что он снова видит лицо Тома — спокойное, красивое и пугающе пустое. Он сжал пальцы на подлокотнике дивана. — Скажите, Том с кем-то встречается? Вопрос повис в воздухе, как слишком громкое заклинание в библиотеке. Даже треск огня на мгновение будто стих. Абраксас медленно повернул голову. Его серые глаза — холодные, внимательные — скользнули по лицу Лестрейнджа с той ленивой проницательностью, от которой хотелось либо отвернуться, либо признаться во всём сразу. Он не ответил мгновенно. Вместо этого чуть прищурился, будто пробуя вопрос на вкус. Рядом Принц передвинул фигуру, тихо постучав ею о доску. — Шах, — произнёс он негромко, не поднимая взгляда. — Ты отвлёкся, Абраксас, — добавил он почти равнодушно. Но Малфой всё ещё смотрел на Лестрейнджа. — А почему ты спрашиваешь? — наконец протянул он, и в его голосе появилась едва уловимая усмешка. Не насмешка — хуже. Интерес. Лестрейндж на мгновение замешкался. Слова, которые ещё секунду назад казались простыми, теперь вязли в горле. Огонь в камине вспыхнул ярче, отбрасывая на стены вытянутые тени. — Просто… — он отвёл взгляд, — просто интересно. — Мм, — Малфой кивнул, будто принял этот ответ… но не поверил ни на йоту. - С Харрисоном Эвансом, я полагаю. Сигнус медленно отвёл взгляд, будто само имя резало слух. В груди неприятно сжалось — не ревность даже, а что-то более холодное, унизительное. Будто его поставили рядом… и выбрали не его. — С новеньким? — повторил он тише, уже не требуя ответа, а словно пробуя это на вкус. Слово «новенький» прозвучало с лёгким презрением, но оно быстро растворилось. Потому что презрение не помогало. Оно не гасило того острого, почти физического ощущения, будто его обошли… как ненужную деталь в сложной игре. Харрисон Эванс. Имя всплыло в памяти слишком ясно: неловкий, слишком прямолинейный, с этим нелепым упрямством, которое обычно не ценится в Слизерине. Не из тех, кто понимает правила. Не из тех, кто умеет играть. И тем не менее — Том выбрал его. Сигнус медленно сжал пальцы в кулак, ногти впились в кожу, но он даже не поморщился. Почему? Мысль возникла резко, почти болезненно. Не как вопрос — как необходимость. Потому что Том Риддл не делал ничего просто так. Никогда. Значит, либо… Либо это действительно что-то значит. Либо — это ход. Губы Сигнуса дрогнули в едва заметной усмешке. — Конечно, — тихо пробормотал он себе под нос. — План. Это было удобнее. Проще. Безопаснее. Представить, что Том просто использует Эванса — чтобы добиться чего-то, проверить что-то, спровоцировать… возможно, даже его самого. Да. Это звучало правильно. Но внутри что-то упрямо сопротивлялось. Он слишком хорошо знал этот взгляд Тома — тот самый, чуть рассеянный, будто он смотрит не на человека, а сквозь него… и одновременно видит больше, чем следует. Сигнус ловил его на себе. Не раз. И всё же… С Эвансом? Зеви прищурился, будто пытаясь разглядеть в блондине нечто скрытое, ускользающее от прямого взгляда. Его пальцы чуть сжались, ногти на мгновение впились в ладонь — жест, который он сам, вероятно, даже не заметил. — Откуда у тебя такие мысли? — повторил он медленнее, уже тише, но от этого его голос стал только напряжённее. — Кто тебе это сказал? - А, это, – сказал Малфой, тщательно сохраняя равнодушный тон. – Мне Том сам рассказал. Сигнус медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя чужие слова. В голове шумело — не от злости даже, а от какого-то вязкого, неприятного осознания, которое не хотелось формулировать до конца. — Он сам тебе сказал? — наконец выдавил он, не поднимая глаз. Малфой слегка пожал плечами, откинувшись на спинку дивана. В полумраке гостиной Слизерина его лицо казалось почти безразличным, но взгляд оставался цепким, внимательным — он не упускал ни одной реакции. — Том не «рассказывает» в привычном смысле, — спокойно произнёс он. — Он сообщает. Когда считает нужным. Эти слова ударили точнее, чем сам факт. Сигнус на мгновение застыл. — И он посчитал нужным сказать тебе… про Эванса? — в голосе появилась горькая усмешка. — Зачем? Абраксас чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы. — Может, чтобы ты не строил иллюзий. Тишина стала плотнее. Где-то за спиной потрескивал камин, но его тепло не доходило сюда — до угла, где сидел Сигнус, будто отрезанный невидимой стеной. Он резко выпрямился. — Иллюзий? — повторил он. — Ты правда думаешь, что я… — он осёкся, сжал челюсть. — Мне всё равно, с кем он проводит время. Но фраза прозвучала слишком быстро. Слишком защищённо. Малфой слегка усмехнулся — едва заметно. — Тогда почему ты выглядишь так, будто тебе только что вырвали опору из-под ног? Сигнус резко отвёл взгляд в сторону. На секунду его пальцы сжались в кулак, потом разжались — усилием воли. — Эванс, — тихо произнёс он снова, будто пробуя имя на вкус, — он… не подходит. — Для Тома? — уточнил блондин. — Ни для чего, — резко ответил Сигнус, и в этом ответе было больше эмоции, чем он хотел показать. Он тут же сбавил тон. — Он слабый. Невнимательный. Он… случайность. Малфой наблюдал за ним молча, не перебивая. — И всё же, — наконец сказал он, — Том выбрал именно его. Парни вновь вернулись к своей игре, словно ничего не произошло — только напряжение, едва заметное, всё ещё висело в воздухе между ними, как тонкая нить, готовая порваться от одного неосторожного движения. Фигуры на доске уже снова пришли в движение: магические шахматы ожили с привычной яростью, скрежетнули латные доспехи, и одна из пешек с характерным раздражением ударила щитом о край клетки, будто выражая протест против очередного приказа. Принц слегка подался вперёд. В его позе читалось сдержанное напряжение: он следил за каждым ходом, как за чем-то личным, почти важным. Иногда его губы едва заметно дёргались — то ли от несогласия, то ли от желания прокомментировать, но он молчал, предпочитая наблюдать. Шахматные фигуры столкнулись снова. Конь с тяжёлым металлическим лязгом обрушился на слона, и на мгновение в комнате стало шумно и тесно — будто сама доска пыталась вытеснить из себя лишнюю тишину. Один из игроков тихо усмехнулся, но эта усмешка быстро растворилась, не найдя поддержки. Сигнус же смотрел на игру рассеянно, будто часть его сознания осталась где-то далеко — в словах, которые он не должен был произносить, и в ответах, которые так и не получил. Игра продолжалась. Но теперь это была уже не просто партия.

***

Коридоры Хогвартса в этот час были почти вымершими. Лишь редкие факелы на стенах дрожали от сквозняка, отбрасывая на камень длинные, неровные тени, будто сам замок дышал и наблюдал за каждым шагом. Гарри шёл быстро, почти бесшумно, привычно прижимая к боку сумку с несколькими украденными — точнее, «временно одолженными» — книгами из библиотеки. Внутри всё сжималось от напряжённого ожидания: сегодня он снова собирался в Запретную секцию. И, как и прежде, делал вид, что знает, что именно ищет. Но правда была проще и упрямее — он искал невозможное. Он уже перелистал десятки томов о маховиках времени, об их ограничениях, о трагических последствиях вмешательства в прошлое. Он знал эти истории наизусть, как проклятие, повторяющееся снова и снова в разных формулировках. Но ему это не подходило. Ему нужно было не назад — вперёд. В будущее. Где, возможно, всё уже случилось иначе. Где он мог бы… исправить. Или хотя бы понять, что именно он уже потерял. — Может, именно сегодня мне повезёт… — мысленно повторил он, словно это могло превратить догадку в реальность. И в этот момент всё произошло слишком резко. За очередным поворотом коридора он буквально столкнулся с кем-то плечом к плечу. Удар был неожиданным — коротким, глухим, и от него книги в сумке тихо стукнули друг о друга. - Эванс?! Гарри застыл на мгновение, уже по интонации понимая: это не преподаватель и не случайный ученик, а кто-то, кого он предпочёл бы сейчас не встречать вовсе. Блин. Том Риддл. Староста Слизерина стоял так, будто этот коридор принадлежал ему по праву рождения: плечи ровные, взгляд внимательный, почти лениво оценивающий. Ни спешки, ни удивления — только холодная собранность, в которой легко угадывалось привычное превосходство. Гарри инстинктивно отступил на шаг, хотя разум тут же отметил этот жест как ошибку. — Риддл?! — вырвалось у него резко, с тем же раздражением, с каким его только что поймали врасплох. — Что ты здесь забыл?! Угол губ Тома чуть дрогнул — не улыбка, скорее её тень, едва заметная насмешка, которая появлялась у него всегда в моменты чужой неловкости. — Тебя высматриваю, — спокойно ответил он, словно речь шла о чём-то обыденном, вроде проверки расписания или дежурства. - Где твои друзья? Они же обычно рядом. Или сегодня ты решил гулять один? Гарри дернул плечом, стараясь не показывать раздражение и странное напряжение, которое почему-то росло от этого разговора. - Тебе какое дело? Гарри резко дернулся в сторону, пытаясь проскользнуть мимо, но Том двинулся почти синхронно — слишком точно, будто заранее просчитал каждое его движение. Коридор был узким, каменные стены давили по бокам, а свет факелов дрожал, отбрасывая на лица резкие, почти искажённые тени. - Отвали, Риддл, — с угрозой в голосе сказал Гарри, достав из кармана палочку и направив ее прямо в грудь Тома. - А не то я прокляну тебя! Но Риддл даже не дрогнул. Он стоял спокойно, чуть наклонив голову, словно не перед ним сейчас стоял человек, готовый атаковать, а кто-то, кто просто неудачно пытается его развлечь. В его взгляде не было страха — только холодное, почти ленивое внимание. Гарри сделал шаг влево. Том — шаг в ту же сторону. Слишком быстро. Слишком уверенно. Несколько секунд повисли тяжёлым молчанием. В коридоре стало почти не слышно ничего, кроме далёкого потрескивания факелов и собственного дыхания Гарри — неровного, злого. Том слегка приподнял бровь. — Блефуешь, — произнёс он спокойно, будто обсуждал погоду, а не угрозу проклятием. Он сделал маленький шаг вперёд — ровно настолько, чтобы сократить расстояние до опасно личного. — Гарри, ну давай жить дружно, — добавил он с лёгкой, почти насмешливой усталостью. — Я ведь и так дал тебе целую неделю передышки. Эти слова прозвучали так, будто он говорил о чём-то, что имел право контролировать. Гарри резко выдохнул. — Передышки? — переспросил он, и в голосе мелькнуло недоверие, смешанное с яростью. — Как благодарно с твоей стороны. Он спрятал палочку в кобуру, собираясь продолжить путь до библиотеки, но Том остановил его, схватив за руку. - Ну можно мне ещё отдохнуть пару дней? - жалобно прошептал Гарри. Гарри дернулся сильнее, чувствуя, как пальцы Тома сжимаются чуть крепче — не причиняя боли, но и не оставляя пространства для иллюзий. Это была не просто хватка. Это была демонстрация: ты не уйдёшь, если я не позволю. — Нет, дорогой мой, я соскучился, — сказал Том спокойнее, чем это вообще можно было произнести, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Он слегка провёл пальцами по воротнику рубашки, поправляя его с почти машинной аккуратностью. — А ты разве нет? Гарри резко выдохнул. — Ты с ума сошёл, — коротко бросил он. — Мы просто не виделись… и ты называешь это «скучал»? Том чуть приподнял бровь. В этом движении не было ни раздражения, ни обиды — только холодное, внимательное наблюдение, как будто Гарри был не собеседником, а задачей, которую стоит разобрать. — Странно, — тихо произнёс он. — Люди обычно скучают именно тогда, когда не видят друг друга. Он сделал паузу, словно давая словам осесть. — Или ты считаешь, что к тебе это не относится? Гарри сжал челюсть. — Перестань играть со мной, Риддл. Поттер откинул план отступления, зная, что Том уже не отстанет. Он задумал какую-то аферу, что было видно по глазам. - Слушай, Гарри, вся школа только и говорит о твоей дуэли со слизеринцами, – он посмотрел на него, а потом невозмутимо продолжил: – Скажи что за заклинание с дымовой завесой? Гарри на секунду прищурился, оценивая Тома. — С чего вдруг тебя это волнует? — резко бросил Гарри. Том даже не моргнул. Он стоял спокойно, чуть в стороне от прохода, так, чтобы его нельзя было легко обойти — привычка, которую Гарри уже начал ненавидеть. — Меня не волнует дуэль, — ровно ответил Том. — Меня волнует, что за заклинание ты использовал. Он чуть склонил голову, и в этом жесте было что-то почти изучающее, как у человека, рассматривающего сложный механизм. — Дымовая завеса, — повторил он мягко. — Очень необычный эффект для школьного уровня. Короткий всплеск магии, плотность почти искусственная… не похоже на стандартные чары отвлечения. Гарри почувствовал раздражение. — Это было не «школьное заклинание», ясно? — отрезал он. — И тебе бы лучше не лезть в это. На лице Тома мелькнуло что-то похожее на интерес — не эмоция, а точная фиксация реакции. Он словно получил подтверждение своей догадки. — Значит, ты не просто защищался, — спокойно сказал он. — Ты импровизировал. Пауза повисла ровно настолько, чтобы Гарри успел насторожиться сильнее. — И никто тебя этому не учил, — добавил Том почти задумчиво. — Ни здесь, ни… раньше. Гарри напрягся. — К чему ты ведёшь? Том слегка улыбнулся — тонко, без тепла. — Я веду к тому, что половина школы сейчас обсуждает не дуэль, а тебя. А вторая половина — пытается понять, откуда у «новенького» такие навыки. Он сделал шаг ближе, но не вторгся в личное пространство — остановился ровно на границе, где давление ощущается, но не выглядит угрозой. — И мне интересно то же самое, Гарри, — тихо добавил он. — Только я обычно нахожу ответы быстрее остальных. Неожиданно Риддл грубо схватил парня за запястье, и Гарри зашипел от резкой боли. Его пальцы на запястье Гарри сжались так, что кости будто налились свинцом. Взгляд Риддла стал темнее, чем коридоры Хогвартса за пределами факелов. В нём не было любопытства — только холодное вскрытие, будто Гарри уже лежал перед ним раскрытой книгой, и оставалось лишь дочитать до конца. — Кто ты на самом деле? — спросил Том. Гарри дернул рукой, но хватка не ослабла ни на миллиметр. Магия вокруг них будто сгустилась — воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Где-то далеко, за стенами, смеялись ученики, но здесь, в узком коридоре, мир сузился до двух фигур. — Отпусти, — процедил Гарри. Том чуть наклонил голову. — Нет. Это было сказано так спокойно, будто речь шла о чем-то очевидном. Как о законе природы. — Ты врёшь всем вокруг, — продолжил он тихо. — Учителям. Слизерину. Даже себе. Гарри почувствовал, как внутри поднимается злость — резкая, горячая, почти спасительная. Она вытесняла боль в запястье и странное давление в груди. — Ты ничего обо мне не знаешь, Риддл. Том резко отпустил руку парня. Гарри инстинктивно отступил на полшага, прижимая запястье к груди. Там, где только что были чужие пальцы, неприятно покалывало — не болью даже, а ощущением вторжения, будто его проверяли на прочность и остались недовольны результатом. — Пирс и Боунс… — неожиданно протянул Том. — Они ведь не случайные люди рядом с тобой. Ты редко подпускаешь кого-то. Значит, они полезны. Или опасны для тебя? Гарри прищурился. — Ни то, ни другое. Они просто нормальные. Том тихо усмехнулся — без радости, скорее с лёгкой усталостью от наивности, которую он, по его мнению, уже слышал сотни раз. — «Нормальные», — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Это очень удобное слово. Им закрывают всё, что не хотят понимать. Гарри понял, что Том явно не просто «знал» их. Он уже собрал о них больше, чем должен был. — Не трогай их, — резко сказал Гарри. Голос стал жёстче. Том не выглядел впечатлённым. Напротив — его внимание стало острее, как у человека, который наконец получил ожидаемую реакцию. — Я не трогаю, — ответил он. — Пока. Том двинулся к окну не сразу — сначала лишь чуть повернул голову, будто проверяя, не передумает ли в последний момент. Но пауза затянулась, и в ней уже не осталось сомнений, только тихое, упрямое решение. Половицы едва слышно поскрипывали под его весом, и каждый звук почему-то казался слишком громким в тишине коридора. Риддл остановился у окна, не прикасаясь к нему сразу. Несколько секунд просто стоял, глядя на своё отражение в стекле — расплывчатое, размытое вечерним светом. Черты лица казались чужими, словно это был кто-то другой, кто смотрел на него изнутри. - А у меня вот нет друзей, — спокойно произнёс он. И в этих словах нет ни жалобы, ни просьбы, ни даже попытки вызвать сочувствие. Он говорил это так, как сообщают факт: ровный, почти сухой, будто речь идёт о погоде или расписании уроков. В лице Гарри мелькнуло недоверие — не к словам, а к самому их смыслу. Такие вещи обычно не говорят вслух. Или говорят, но с другой интонацией: с болью, с злостью, с попыткой вызвать сочувствие. А Том… он просто зафиксировал. Поттер подошёл к нему медленно, будто каждое движение требовало отдельного решения. — Совсем? — спросил Гарри наконец, тише, чем собирался. Том повернул голову — плавно, словно подчиняясь не внешнему звуку, а внутреннему толчку, едва уловимому, как дыхание перед словом. Движение было простым, почти обыденным, но в нём таилась странная тяжесть, будто за ним стояло нечто большее, чем просто жест. — Совсем, — подтвердил он. — Есть люди, которые рядом. Есть те, кто считает, что они рядом со мной. Но это не то. Он сделал короткую паузу, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то почти аналитическое — как будто он разбирал собственное утверждение на части. — Дружба предполагает равенство, — добавил он спокойно. — А люди редко умеют выдерживать равенство, когда рядом кто-то неудобный. Гарри нахмурился. — Ты что предлагаешь мне стать твоим другом? — Я не предлагаю тебе дружбу, Гарри, — произнёс Том. — Я предлагаю понять, почему ты так быстро решил, что она невозможна. - О, — Гарри польщённо хмыкнул, чуть приподняв уголок губ. — Как жаль, что я по своей натуре одиночка. — Одиночка, — повторил Том негромко.— Это удобно. И безопасно. Гарри слегка пожал плечами. — И честно. — Честность редко бывает настоящей причиной, — спокойно возразил Риддл. — Обычно это просто форма защиты. Гарри прищурился. — Ты сейчас пытаешься меня разобрать, как заклинание? — Я пытаюсь понять, почему ты так уверенно называешь себя тем, кто никого не подпускает, — Том наклонил голову чуть вбок. — И при этом всё время оказываешься в центре людей. Слова легли ровно, почти мягко, но от этого только сильнее цепляли. Гарри усмехнулся — коротко, без веселья. — Это не я оказываюсь. Это они. — Значит, ты их не выбираешь? Пауза стала ощутимой. Где-то рядом — в коридоре или за стеной — сквозняк сдвинул холодный воздух, и он будто прошёл между ними, подчёркивая тишину. Гарри чуть отвёл взгляд. — Я не задерживаю никого надолго. - Ну, давай это изменим, - предлагает Том. - Может сходим с ребятами на выходных в Хогсмид? Гарри оказался немного удивлён таким внезапным поворотом в их разговоре. — Что? Куда мы пойдём? Том чуть приподнял бровь, будто сам удивился тому, как легко это предложение сорвалось с языка — хотя по его лицу ничего подобного прочитать было невозможно. — Хогсмид, — повторил он спокойно, медленно, словно пробуя слово на вкус и одновременно наблюдая за реакцией Гарри. — В выходные. Он сделал небольшую паузу, в которой было больше смысла, чем в иных длинных речах. Гарри моргнул, явно не сразу уловив суть сказанного. Его смущение было почти физически ощутимым — как лёгкое напряжение в воздухе, которое возникает перед заклинанием. — Что? Куда мы пойдём? — переспросил он, уже более настороженно, чем просто удивлённо. Том чуть наклонил голову. — Ты слышал. В его голосе не было ни раздражения, ни спешки — только ровная, выверенная уверенность, от которой становилось неясно, это приглашение или уже принятое решение, в которое Гарри просто ещё не успели посвятить. — Хогсмид, — повторил он ещё раз, чуть медленнее, словно объясняя очевидное. — Деревня рядом со школой. Студенты ходят туда на выходных. Том на мгновение замолчал, будто взвешивая слова, затем тихо добавил: — Мы сходим с… ребятами, как ты выразился. Слово «ребятами» прозвучало почти нейтрально, но в его исполнении оно почему-то звучало так, будто речь шла о тщательно подобранной группе фигур на шахматной доске. Гарри нахмурился, всё ещё пытаясь уловить, где здесь подвох. — С какими ещё ребятами? Том ответил не сразу. Он сделал шаг ближе — не угрожающе, но достаточно, чтобы разговор перестал быть случайным и стал личным. — С теми, с кем ты обычно общаешься, — произнёс он ровно. — Пирс. Боунс. Возможно, ещё кто-то из твоего круга. Он произнёс их фамилии без особого акцента, но с той точностью, с которой обычно запоминают полезную информацию. Не больше и не меньше. Гарри напрягся. — Ты это зачем предлагаешь? — спросил он уже тише, внимательно глядя на Тома. — Это какая-то идея или ловушка? На лице Риддла на долю секунды мелькнуло что-то, что можно было бы принять за лёгкое недоумение — если бы он позволил себе хоть что-то выражать открыто. — Ловушка? — спокойно переспросил он. — Нет. Пауза. — Просто смена обстановки, - сказал Том. - Или ты боишься, что тебя разоблачат? Гарри говорил не сразу — будто пробовал фразу на вкус, проверяя, не слишком ли она отдаёт самодовольством. Но чем дальше он тянул, тем ровнее становился его голос, и тем явственнее в нём проступала упрямая гриффиндорская сталь. — Ладно, раз ты так отчаянно нуждаешься в моём обществе… — наконец протянул он, слегка приподняв подбородок, словно это не он только что оказался втянут в чужую игру, а Том. — …то мы проведём эти выходные вместе с моими друзьями. Я хочу, чтобы ты увидел, что не все вокруг тебя либо полезные, либо бесполезные, — резко ответил он. — Иногда люди просто общаются. — “Просто общаются”, — повторил он так, будто это было странное выражение из чужого языка. И впервые за весь разговор он посмотрел на Гарри не как на загадку или инструмент, а как на вызов, который может оказаться… интереснее, чем он ожидал. — Хорошо, — сказал Том наконец. — Пусть будет так. Гарри побледнел ещё сильнее, будто из него разом выкачали весь воздух. Это ведь не свидание?