Past's Player

      ***            

Гарри Поттер проснулся резко, словно его выдернули из ледяной воды. Воздух обжёг лёгкие, сердце колотилось — слишком быстро, слишком громко. Кошмары не отпускали. Они не исчезали — лишь отступали, чтобы вернуться снова. Зелёные вспышки прожигали веки, крики застревали между памятью и реальностью, а холодный смех Пожирателей смешивался с чужим голосом: «Убить лишнего». Он всё ещё слышал его. Иногда — слишком отчётливо. Он списывал это на недавнюю бойню, ставшую удобной легендой для его появления в Хогвартсе. История звучала слишком гладко, и ей поверили. Или сделали вид. Но тишины это не приносило. По ночам подземелья жили шёпотом — вязким, как тени на камне. Слизеринцы ворчали, но в их голосах было не только раздражение. Было наблюдение. Гарри чувствовал это каждый раз после кошмара — сбитое дыхание, сведённые судорогой пальцы. Они слушают. Гарри стиснул зубы. Пусть. Это было проще — позволить им верить в удобную версию. Проще, чем правда, которая не укладывалась в слова и не объяснялась одной бойней. Потому что правда не заканчивалась с пробуждением. — Поттер, — раздался из темноты раздражённый голос, — если ты ещё раз заорёшь, я тебя заставлю замолчать. Он даже не повернул головы. — Наложи заглушающие чары, — бросил Гарри резко. — Или научись спать. Тихий смешок. — Его чары не работают, — лениво заметил кто-то. — Слышал? Принц сказал — защита Слизерина. — Как удобно, — холодно отозвался другой. Гарри закрыл глаза. Как же всё было иначе в Гриффиндоре. Там он мог кричать, сколько угодно — и никто не слушал. Никто не считал. Никто не делал выводов. Он растворялся. Здесь — нет. Здесь тишина не прятала. Она обнажала. И всё же… он привыкал. К полумраку, густому и вязкому. К теням, стелющимся вдоль стен, будто живым. В них было странное утешение — мягкое, обманчивое. После дней, проведённых под беспощадным светом чужих взглядов, под тяжестью ожиданий, которые нельзя было сбросить. Здесь хотя бы можно было исчезнуть. Хотя бы на время. Но не сегодня. Сегодня ему предстояло провести день рядом с Риддлом и его последователями. Мысль об этом отозвалась чем-то холодным под рёбрами. Если он исчезнет — если попытается снова — под удар попадут другие. Роджер. Сьюзен. Он уже пытался. Ускользнуть за завтраком, раствориться в коридорах, спрятаться в своей тайной комнатке — где угодно, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Но «змеи» не дали. Они сомкнулись вокруг него быстро, почти бесшумно — не люди, а стая, движущаяся как одно целое. Без криков, без угроз. Просто не оставляя выхода. Провожая. Направляя. Туда, где ждали. Переделать текст, больше деталей Сегодня ему предстояло провести день рядом с Риддлом и его последователями. Эта мысль не просто неприятно кольнула — она осела под рёбрами холодным, тяжёлым комком, будто там вдруг образовался кусок льда, который не таял даже от дыхания. Гарри шёл по коридору, но ощущение было такое, словно его уже ведут, словно шаги заранее расписаны не им. Если он исчезнет снова — если попробует вырваться, как уже делал раньше — удар придётся не только по нему. Роджер. Сьюзен. И ещё те, чьих имён он не успеет запомнить. Он уже пытался. Один раз — слишком поспешно, слишком отчаянно. И этого хватило, чтобы понять: в этом замке не теряются. Здесь исчезновение — это выбор, который тебе не позволят сделать. Утром он искал любые лазейки. Сначала за завтраком — не поднимать взгляд, не встречаться глазами, сидеть так, будто его здесь нет вовсе. Потом — коридоры: узкие, каменные, с вечным эхом шагов, где можно было бы раствориться среди студентов, если бы не одно «но». «Змеи» уже ждали. Они сомкнулись вокруг него быстро, почти бесшумно — не люди, а стая, движущаяся как одно целое. Без криков, без угроз. Просто не оставляя выхода. Провожая. Направляя. Туда, где ждали. Сейчас он сидел в гостиной, в кольце чужого присутствия — внутренний круг, тихие голоса, внимательные взгляды. И в центре — он. И Риддл. Гарри не поднимал глаз. Ты хотел исчезнуть. Глухая мысль. Поздно. Он медленно выдохнул. Кошмары не заканчивались. Они просто меняли форму. Гарри попытался спрятаться за домашним заданием, с нарочитой сосредоточенностью разложив пергаменты на столе — будто это могло отгородить его от разговора. Но Риддл и Принц лишь оживились: они быстро втянулись в обсуждение, легко перебрасываясь названиями теорий и терминами, от которых у Гарри начинало звенеть в голове. На их фоне он всё яснее чувствовал собственную неуверенность и неловкость. Впрочем, это укрытие оказалось недолгим. Домашняя работа дала ему не больше часа тишины — он привык делать её сразу, лишь бы не задерживаться вечером в гостиной. И когда пергаменты были убраны, предлог для отступления исчез. Гарри остался перед ними — без защиты и без возможности отвернуться. — Ну… — протянул Альфард. — Откуда у тебя этот шрам? — Простите? — переспросил Гарри, не скрывая удивления. Он явно не понял, с чего они решили начать разговор в таком тоне, будто он обязан им отвечать. Лишь заметив самодовольную усмешку Риддла, он понял, что сказал «простите», а не короткое «что», как, видимо, от него ожидали. Гарри сжал челюсть. — Это вас не касается. — Я просто пытаюсь поддержать разговор, — лениво отозвался Блэк, криво усмехнувшись. Улыбка напоминала Сириуса, но в ней не было ничего тёплого — только холодная насмешка. — Хотя ты удивительно невежлив, учитывая наше гостеприимство. — Гостеприимство? — Гарри коротко хмыкнул. Улыбка у него вышла натянутой. — Это когда вы всей компанией на нас набрасываетесь? Интересная трактовка. Простите, но я, кажется, не успел привыкнуть к слизеринским манерам. — Это проявление нашего интереса к твоему благополучию, Харрисон, — спокойно произнёс Абраксас. — Да уж, заметно, — сухо сказал Гарри. — Очень… заботливо. Особенно учитывая обстоятельства. — Иногда кратковременные потери оправданы долгосрочной выгодой, — отмахнулся Принц, будто речь шла о чём-то очевидном. — Ты очень ловко уходишь от ответов, — тихо заметил Риддл. Гарри тут же напрягся. — Каких ответов? — резко переспросил он, на этот раз уже без оговорок. — Как ты получил шрам на лбу, — спокойно уточнил Риддл, не отводя взгляда. Гарри на секунду отвёл глаза, затем пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Там нечего рассказывать. — Сомневаюсь, — мягко, но настойчиво сказал Риддл. Гарри посмотрел на него холодно, уже не скрывая настороженности. Он чувствовал взгляды остальных — тяжёлые, изучающие. — Я получил его от человека, который убил моих родителей, — произнёс он глухо, словно каждое слово приходилось вырезать из себя. — Мне жаль, — тихо сказал Принц, и в голосе на миг действительно прозвучало что-то похожее на искренность. — Это… должно было быть непросто. По кругу прокатился приглушённый ропот согласия. Кто-то пробормотал сочувствие. Лестрейндж лишь закатил глаза, демонстративно отстраняясь от эмоций. Риддл молчал — слишком долго, внимательно, будто раскладывал услышанное на составляющие. И наконец, ровно, как подведение итога: — Ты говорил, что твои родители погибли во время недавних гриндевальдских чисток, и после этого твоё домашнее обучение прекратилось. — Да, — коротко ответил Гарри. Пауза стала плотнее. В воздухе будто натянулись невидимые нити. — Твой шрам старый, — спокойно произнёс Риддл. — И, Харрисон, загадка твоего происхождения становится всё более занимательной. Осторожнее: ложь имеет неприятное свойство накапливаться. Со временем она начинает жить собственной жизнью. — Тебе ли не знать, — сухо бросил он. Лестрейндж резко подался вперёд. — Это на что ты сейчас намекаешь? — вспыхнул он. — Хочешь сказать, Том лжёт? Ты его даже не знаешь! — Эванс, похоже, не знает никого из вас, — ровно заметил Принц. В его голосе не было повышения тона, но появилась сталь. — И всё же он уже успел сделать весьма определённые выводы о наших характерах. Не стоит так остро реагировать, Сигнус. — Кстати, — подхватил Альфард, прищурившись, — у тебя к нам какая-то особая неприязнь? Складывается впечатление, что ты нас, мягко говоря, не жалуешь. Хорошо. Гарри коротко выдохнул. Тишина повисла между ними — тяжёлая, выжидающая, как перед ударом. — Я задеваю ваши чувства? — лениво переспросил он, слегка наклонив голову. В глазах мелькнула холодная насмешка. — Простите. Видимо, я ещё не освоил тонкости слизеринского общения. Особенно ту часть, где нужно одновременно улыбаться и держать удар не только словами. Их взгляды столкнулись — холодно, резко, как заклинания, сорвавшиеся с палочек и зависшие в воздухе без разрядки. Ни шагу назад. Ни лишнего движения. — И всё же, дорогой, — мягко начал Том, и в этой мягкости было больше давления, чем в прямой угрозе, — ты избегаешь нас с самого начала. Тогда твоё нынешнее возмущение нашими… методами приветствия звучит несколько запоздало. Разве не этого ты пытаешься избежать? Моих людей, их инициативы? — он чуть склонил голову. — Вполне естественно, что мы тебе не по душе. Но забавно другое: ты уже успел составить обо мне мнение, едва взглянув. Без слов. Без действий. Почти инстинктивно. Это наводит на мысль… не обладаешь ли ты даром предвидения? Последнее прозвучало почти вкрадчиво — как намёк, который не обязан быть шуткой. Гарри не отвёл взгляд. У него это всегда получалось плохо — уступать в таких вещах он не собирался вовсе. — Ты всё ещё уверен, что я тебя “знаю”? — спросил он ровно, с тем спокойствием, которое у него всегда было на грани с раздражением. — Я не предполагаю, — тихо ответил Риддл. — Я это вижу. Гарри коротко усмехнулся, без тепла. — Удобно. Всегда можно сослаться на “видишь”. — А как иначе объяснить твою уверенность? — тут же подхватил Том, мягко, почти лениво. — Ты смотришь на нас так, будто уже вынес приговор. Причём каждому. Без исключений. Глаза Гарри чуть сузились. Внутри поднялось знакомое, неприятное чувство — не страх, нет. Скорее злость на то, как точно тот подбирает слова. — Значит, всё-таки ясновидящий, — бросил он. — Или тебе просто очень хочется, чтобы я был удобным объяснением. Угол губ Риддла дрогнул. — Или путешественник во времени. На долю секунды воздух будто стал плотнее. Гарри не показал этого внешне, но внутри что-то неприятно сжалось — слишком точное попадание в мысль, которую он не собирался никому отдавать. Он чуть наклонил голову, возвращая себе привычную сухую иронию. — Конечно, — спокойно произнёс он. — Осталось только добавить, что я ещё и наследник Слизерина, раз уж пошли такие догадки. Взгляд Риддла впился в него — острый, тяжёлый, почти осязаемый, словно прикосновение. Тишина повисла между ними — густая, вязкая, давящая на грудь. — Хватит нести бред, — тихо сказал Риддл. — Кто ты на самом деле? Гарри выдержал паузу, не отводя взгляда. — Странная формулировка, — наконец ответил он спокойно. — Особенно если ты рассчитываешь на честный ответ. Больше похоже на попытку вскрыть меня, не объясняя, зачем это тебе нужно. Уголок губ Риддла едва заметно дрогнул. — Сопротивление ничего не меняет, — спокойно ответил он. — Оно лишь показывает, где именно ты слабее. — Рад, что ты уже всё за меня решил, — сухо бросил Гарри. — Сэкономил мне время на самопознание. — Ты переоцениваешь иронию, — мягко сказал Риддл. — Она часто используется вместо ответа. Гарри чуть прищурился. — А ты переоцениваешь свои выводы. — Нет, — спокойно возразил Том. — Я просто не игнорирую очевидное. Он сделал паузу, внимательно наблюдая. — Ты постоянно оказываешься рядом с опасностью. И не выглядишь человеком, который случайно туда попадает. — Может, мне просто не нравится стоять в стороне, когда начинается что-то интересное, — пожал плечами Гарри. — Интересное, — повторил Риддл так, будто пробовал слово на вкус. — Ты называешь это так, чтобы не признать другое. — И что же это «другое» по-твоему? — Привычка, — ответил Том. — К риску. К напряжению. К ситуации, где можно перестать быть наблюдателем. Гарри фыркнул. — Ты сейчас звучишь так, будто пишешь обо мне характеристику для приёма в Азкабан. — Я пишу не характеристику, — спокойно сказал Риддл. — Я составляю понимание. Вокруг кто-то шевельнулся, но никто не вмешался. Слизеринцы наблюдали молча — как за чем-то, что лучше не прерывать. Гарри выдохнул. — Ладно. Допустим, ты прав. И что дальше? Риддл чуть наклонил голову. — Дальше ты обычно начинаешь спорить. — А ты, похоже, любишь, когда люди спорят, — парировал Гарри. — Я люблю, когда они раскрываются, — тихо ответил Том. Пауза повисла тяжелее прежнего. Гарри закатил глаза. — Ужасно звучит, если честно. — Зато точно, — без тени улыбки сказал Риддл. — Ты отрицаешь слишком многое, Харрисон. И делаешь это слишком уверенно. Обычно так ведут себя те, кто боится, что под этим отрицанием что-то есть. — Или те, кому просто не нравится, когда им лезут в голову, — резко ответил Гарри. — Одно другому не мешает, — спокойно сказал Том. И добавил почти лениво: — Вопрос в том, что ты скрываешь от себя самого. Гарри выдержал взгляд. — У тебя слишком много свободного времени, Риддл. — И слишком мало людей, которые выдерживают разговор дольше двадцати минут, — ровно ответил Том. — Ты пока справляешься. - Я весьма признателен, Темный Лорд. По гостиной прокатился резкий, сдавленный вдох — и Гарри будто выдернуло обратно в реальность. Чёрт. Он сказал это вслух. Прямо. Без попытки обойти, смягчить или спрятать смысл: обвинил Тома Риддла в том, кем тот, по сути, и был. И не имело значения, что это правда — имело значение лишь то, что он не должен был этого знать. Не сейчас. Не здесь. Не при них. Слова сорвались сами, прежде чем он успел их удержать. И только теперь, с запозданием, пришло понимание: он потерял осторожность. На секунду позволил себе говорить так, будто Том уже проиграл. Будто Том не умеет слушать, не запоминая каждую деталь. Будто Том не складывает людей, как фигуры, в понятную ему систему. Гарри резко поднялся. Слишком резко — почти как попытка разорвать саму ситуацию. Тишина ударила в спину звенящей, натянутой пустотой. Он успел сделать лишь шаг. Рука Риддла выстрелила вперёд — быстро, без лишнего движения, с той спокойной точностью, от которой становилось холодно. Одно усилие — и Гарри уже не стоял, а снова оказался в кресле. Не грубо. Но так, что это не оставляло выбора. Чужие руки сомкнулись вокруг него, фиксируя, удерживая — не как нападение, а как демонстративное возвращение на место. Слишком близко, слишком уверенно, слишком спокойно для того, что происходило. По комнате прошёлся шорох взглядов — быстро спрятанных, но не исчезнувших. Гарри почувствовал, как в груди поднимается жар — не от смущения даже, а от осознания собственной ошибки. Слишком поздно. Подбородок Тома почти касался его плеча. Тёплое дыхание скользнуло у самого края уха — ровное, выверенное, будто и это было частью заранее продуманного решения. — Я ещё не закончил, Харрисон, — мягко упрекнул его Том. Гарри напрягся мгновенно, весь — как натянутая нить. — А я закончил. Отпусти меня. Уголок губ Тома едва заметно дрогнул — не улыбка, скорее наблюдение, сделанное вслух. — Где именно проходит граница твоей правды, Харрисон? Ты солгал о шраме. Ты сознательно искажаешь свои возможности. Тогда вопрос неизбежен: что ещё в тебе сконструировано? И если твоя история — не цельная, а собранная из частей… то возникает главный вопрос: кто ты, если убрать всё лишнее? Пальцы Риддла медленно разжались, отпуская его, — и в ту же секунду тот же небрежный, почти ленивый жест швырнул Гарри обратно в центр сомкнутого круга. Он успел лишь на мгновение поднять взгляд — коротко, резко, выверенно — и сразу понял: у каждого из них рука уже лежит ближе к рукаву, чем положено, а палочки направлены прямо на него. На случай, если он решит исчезнуть. Разумеется. Слизерин не выпускает своих гостей, пока Риддл не решит, что представление окончено. И это — проблема, которую ещё придётся решить. — Ну что, — лениво протянул Риддл спустя паузу, будто смакуя тишину, — я тебя впечатлил, дорогой? Чёрт. Мысли рванулись в стороны, как вспугнутые птицы, лихорадочно цепляясь хоть за что-то устойчивое, за любую опору, кроме этой спокойной, уверенной опасности напротив. — Да, можешь считать, что впечатлил, — пожал плечами Гарри, удерживая голос ровным, почти скучающим. — Особенно твоей любовью к демонстративному контролю пространства. Серьёзно, тебя этому где-то обучали? Или это врождённое… хищническое стремление командовать всем, что дышит? — Учился, — ровно, без единой интонационной трещины ответил Риддл, будто речь шла о чём-то настолько банальном, как расписание уроков. — «Слежка 101». Курс, к слову, пользовался неожиданной популярностью. Особенно среди толп подростков-фанаток, которые с таким же усердием прижимали к груди плакаты с моей улыбкой из Witch Weekly, с каким другие держатся за учебники перед экзаменами. Гарри тихо фыркнул — коротко, выдохом через нос, в котором смешались недоверие и усталое раздражение. Звук получился едва заметным, но в напряжённой тишине он прозвучал громче, чем следовало. Риддл не обиделся. Даже не изменился в лице. Только уголок губ дрогнул — едва уловимо, как тень движения на поверхности воды. Усмешка была холодной, выверенной, почти ленивой, но в ней не было ни тепла, ни уступки. А вот взгляд… взгляд оставался прежним: глубинный, настороженный, как тлеющий под слоем пепла уголёк, который в любой момент может вспыхнуть снова. Гарри это почувствовал почти физически — как лёгкое давление в висках, как необходимость держать дистанцию, даже если в комнате её уже не осталось. — Каждый раз разрывается между тем, кто он есть, кем хочет быть и тем, кем его видят другие, — произнёс Гарри медленно, тщательно подбирая слова, словно проверяя их на прочность. — Это не то, что можно приписать только мне. В воздухе повисла короткая пауза — густая, вязкая, как будто сама комната ждала реакции. Риддл приподнял бровь. Движение было почти изящным, отточенным до совершенства, и в нём скользнуло едва заметное, опасно довольное удовольствие. — Но тебе — можно? — мягко уточнил он. Голос прозвучал почти вежливо, почти заинтересованно. — Благодарю за подтверждение. Гарри на долю секунды сжал челюсти. Мысль о том, что он только что сам подставил формулировку, щёлкнула внутри с неприятной точностью. Где-то на границе сознания он мысленно выругался — коротко, зло, без адресата, потому что адресат и так стоял напротив. Игра не просто продолжалась. Она становилась плотнее. *** Том медленно, почти лениво удерживал взгляд на мальчике перед ним — загнанном, прижатом обстоятельствами со всех сторон, лишённом даже иллюзии пути к отступлению. В этом не было спешки. Спешка — удел тех, кто не уверен в результате. Он прекрасно видел, как его последователи пытаются понять его интерес. Для них это выглядело избыточным, почти несвойственным. Но после сегодняшнего — после того, что он увидел, после той едва заметной, но показательной реакции Харрисона — в их взглядах уже поселилось сомнение. А сомнение, если его правильно направить, превращается в понимание. Пусть смотрят. Пусть делают выводы. Пусть запоминают не только то, что произойдёт, но и то, что уже происходит: перед ними не просто мальчик. Перед ними — нечто, что ещё не определило свою форму до конца. И именно это делало всё происходящее ценным. Он не терпел пустых взаимодействий. В них не было ни напряжения, ни сопротивления, ни того едва уловимого внутреннего трения, из которого рождается интерес. Без сопротивления всё становится механическим, предсказуемым, лишённым вкуса. А предсказуемость — это почти скука. Почти. Поэтому он позволял ситуации разворачиваться медленно. Один точный шаг — и достаточно. Одно демонстративное мгновение, чтобы закрепить правила, которые остальные будут помнить, даже не осознавая, что их выучили. В глазах Харрисона вспыхнуло что-то резкое — не страх, нет, не совсем. Скорее инстинктивная собранность, напряжённая, как натянутая струна. И именно это заставило уголки губ Тома едва заметно дрогнуть. Он был сложнее, чем остальные. Это раздражало бы… если бы не было столь полезным. Эванс двигался осторожно, но не слабостью — расчётом. Скользкий противник, умеющий ускользать в последний момент, оставляя после себя только ощущение упущенной возможности. И всё же Том слишком хорошо знал этот тип поведения. Он не охотился вслепую. Никогда. Он умел ждать правильного угла. И если нужно — сужать пространство постепенно, пока бегство перестаёт быть выбором, а становится лишь иллюзией. В нём самом это вызывало не раздражение, а почти холодное удовлетворение. Потому что Харрисон не был простой добычей. В нём чувствовалось нечто упругое, сопротивляющееся, не желающее подчиняться инерции мира. Такая структура всегда интереснее. Остальные… были проще. Они тянулись к нему сами, как к центру силы, стремясь попасть в орбиту, где можно почувствовать значимость через приближение к опасности. Они выбирали это сами — или думали, что выбирают. Но Харрисон не принадлежал к их числу. И это меняло всё. Это было не поклонение и не добровольное движение навстречу. Это было столкновение. И именно такие столкновения оставляли след. Том позволил себе чуть более пристальный взгляд. Сколько он знает? Откуда? Почему произнёс это так уверенно — как будто сам факт был очевиден? И главное… Откуда шрам. Эти вопросы уже не просто существовали — они начинали структурировать интерес, придавать ему направление. А направленный интерес всегда опаснее простого любопытства. Он слегка наклонил голову, словно рассматривая что-то почти незаметное, но важное. Да. Пора было сделать шаг ближе.