Деление на ноль

Остальной день прошел в туманной расстерянности. Сквозь пелену отдаленных мыслей Антон слышал скрип умывальника, чувствовал холодную воду незаметными морщинками на лице, что-то невнятное отвечал на вопросы друзей о самочувствие, даже не обрадовался должным образом из-за новости о пятничном чаепитие в честь 23 февраля. Кое-как дойдя до дома, парень, игнорируя вопросы матери, буркнул вялое "привет, мам, это я" поднялся в свою комнату. От переизбытка чувств у Антона кружилась голова, а все эмоции будто напрочь отбило. Полное опустошение. Петров забил на домашку, помятую школьную форму и приемы пищи. Ему абсолютно не хотелось ничего делать. Даже поворочавшись в попытке уснуть и забыться, спать не хотелось. Так что Петров с закрытыми глазами думал о чем-то максимально отдаленном от этой глуши и его жизни, иногда захлебываясь в лихорадочном кашле, непонятно чем вызванном, и дергался от накатывающего слишком сильного холода на итак обледенелые конечности, хотя в комнате стояла вполне теплая температура. Потоки тревожных мыслей постепенно теряли связь, и парню наконец-то удалось погрузиться в нечто, похожее на сон. Но это нечто было настолько хрупким и беспросветным, что на утро Антон чувствовал себя еще опустошеннее и потеряннее. Закинув пару ложек ненавистной овсянки, парень вышел из дому. Он проснулся слишком рано, так что и завтракал, и выходил из дому он в кромешной тишине, прерываемой стуком ложки о посудину, скрипом входной двери или его приглушенным истошным кашлем. Вроде где-то впереди мелькали какие-то силуэты одноклассников, но никакого желания заводить диалог не было. Дойдя до класса, парень не обнаружил при себе его ранца за спиной, с разочарованием вспоминая, что со вчерашнего дня портфель так и лежит при входе. Раньше Петров просто не мог такого допустить из-за буквально тотального контроля над всем и вся, как и полностью наплевать на домашку было чем-то непостяжимым разумом тогда. Но сейчас Антону было практически абсолютно наплевать на первую двойку за одиннадцать классов в журнале или какой-то жалкий звонок родителям, который ничегошеньки не изменит. Кожа всю ночь и все утро была покрыта многочисленными мурашками даже в теплой школе. Когда детей в просторных коридорах стало значительно больше, Петров увидел приближающихся Ромку с Бяшей, которые над чем-то бесстыдно ржали, шутливо толкая друг друга в бока. Не обратив на ребят никакого внимания, парень продолжал сверлить стену тяжелым взглядом в донельзя измятой рубашке. — Э, Тох, че с тобой уже второй день? Случилось че, на? — Бяша старался завязать какой-никакой диалог, однако Антон попытки пресек одним только усталым видом и отреченным взором, —Тоха, прием, — не унимался бурят. Рома же в отличие от своего дружка решил сразу действовать, уставши играть в какую-то ебанутую игру, правила который были ведомы одному лишь Петрову. Пятифан резко вцепился стальной хваткой в бледный подбородок, поворачивая на себя. — Тоха, че за дела? Совсем уже мозг атрофировался? — Петров был больше удивлен не резкости одноклассника, а тем, что он знал такие слова из категории "не для уличного быдла". — Если бы я блять сам знал, что происходит, так я не ебу, просто будто эмоции закончились, — Антон настойчиво отцепил чужую руку с подбородка, отчего та безвольно упала, обдувая шею легким ветерком. — Может тебе к этому, как его, школьному мозгоправу, во, — Бяша продолжал действовать на нервы своей излишней беспечностью, однако лицо Ромки в миг посерьезнело и приняло какой-то серый оттенок беспокойства? Нет, Антону причудилось, бред. Пятифанов и беспокойство за едва знакомого человека. — Слушай, Антон, бери свои монатки, отойдем, — Ромка аккуратно взял Петрова за запястье максимально аккуратно, будто боясь, что Антон пеплом рассыпется от одного слишком резкого движения, — где твой портфель? — серьезно спросил Ромка, слегка приподнимая бровь, игнорируя удивленный взгляд Бяши от такой резкой перемены в настроении друга. — Я его, ну, дома оставил нечаянно, — расстерянно оправдывался Петров, немного стыдливо опуская глазки в угол, хотя по сути стыдится было нечего, ведь Ромке он сумки в школу таскать обязан не был. Вглядываясь еще более хмурым взором в слегка подрагивающие реснички, Пятифанов старался скрыть ошарашенность. Уж никак не вязался образ прилизанного отличника с такой халатностью. — Пиздец, — подытожил Ромка, крепче ухватывая утонченное запястье. Заскочив в гардероб за верхней одеждой, ребята молча, но стремительно удалялись от шокированного бурята. В полной тишине, которая к удивлению совершенно не давила, а дарила нехватающего блондину спокойствия, Ромка тянул Антона в совершенно неведомом направлении. Верхушки елей, словно тоже беспокоясь за потерянного мальчика, заботливо склонялись, пытаясь укрыть от ненужных взоров быстро ведущего Пятифана и слепо ведомого Антона. Когда Ромка замедлил шаг, поле зрения захватило укромное место, которое старые деревья словно обступили, оставляя лишь два одиноких пня в центре некой полянки. — Ну че, садись, фраер, и рассказывай когда все началось и че произошло, — Ромка присел на темный широкий пень, похлопывая по соседнему, приглашая Антона присоединится. Антон не мог сказать, что это началось после странных переглядок с Ромкой на уроке. Он горел из-за этих жгучих взглядом так отчаянно ярко и испепеляюще чувственно, что просто перегорел, превращаясь в истлевшую массу, ослепительно мерцавшую и общей усталостью из-за бесконечной подготовки к предстоящим экзаменам, и зубрежкой на истошную отличную оценку. — Просто устал в последнее время, я же отлеживался еще в больнице и навалилось все так, да даже в палате я особо не отдыхал, мне в целом сложно расслабляться, так еще и чувствую некоторую вину перед родителями и сестрой. Я так устал, меня так достал постоянный кашель и этот преследующий холод даже в тепле, я не знаю что со мной происходит, и я не хочу никому жаловаться, нагружать кого-то своими беспричинными бесконечными проблемами, но, Ром, я так больше не могу, — надломленный голос иногда срывался на фальцет, а подступившие слезы дерли горло, оставляя за собой тугой ком, который в любой момент был готов перерасти и надрывные рыдания. Антон не знал откуда такая внезапная рвущаяся откровенность и искренностьв разговоре и с кем? С Ромой, который достаточно долгое время глубился над ничего не сделавшим Антоном. Но почему-то где-то в глубине души Петров знал, нет, скорее чувствовал, что ему можно довериться без остатка. — Антон, подвинься ближе, - сиплый голос Ромы безумно располагал, так что Петров без сомнений подвинулся почти на самый край пенька, после чего ошарашенно вдыхал грудью запах Роминой кожанки. Рома заключил Антона в очень теплые крепкие и искренние объятия, которые говорили гораздо больше таких ненужных сейчас слов. Петров сначала неуверенно обхватил руками чужой корпус, а через мгновение уже вцепился в приятную ткань, как в спасательный круг, срываясь на рыдания. Тогда кроме Ромкиного плеча и обжигающего чувства в груди ничего не существовало. Словно они были на каком-то особенном островке, где нет место обидам, боли и страха. Впервые Антон чувствовал себя дома. И это очень значимое родное слово умещалось в двух теплых, обжигающе теплых болотах, в которых было только чистое и такое настоящее сочуствие и безграничная поддержка. Они просидели в объятиях пока всхлипы Антона сошли на нет, однако Пятифан продолжал поглаживать вздымающуюся спину. Когда ребята вернулись в школу к началу второго урока, Антон в течении дня все еще ловил поддерживающие взгляды Ромки на себе. Петров ободряюще отвечал на такие вроде бы и незначительные, но очень важные для него знаки внимания. После второго урока была столовая, где обычно они делили столик всемером, однако сейчас четверых из них не было, - их попросили остаться в классе для помощи Лилии Павловны. Ромку с Бяшей просить о таком, жертвуя столовой, было бесполезно, а Антон едва вышел с больничного, куда лишние нагрузки? — И че это было, на? Куда вы съебали от меня вдвоем на почти час? — недовольно начал бурят, поглядывая то на Антона, которому с их последней встречи стало значительно лучше, то на друга. — Военная тайна, Бях, — Рома смерил Бящу взглядом, ясно давая понять, что сейчас об этом точно говорить не стоит. Быстро сменив тему на более отвлеченную, ребята в спокойной обстановке болтали без умолку и смеялись. Учебный день закончился, друзья начали прощаться, расходясь в разные стороны, однако после того, как Рома пожал руку Антона, он непринужденно замер на мгновение у его уха, шепнул: — Если че не так, братан, говори, я всегда рядом. Ощутив приятный укол поддержки и заботы, Петров искренне и очень-очень тепло улыбнулся.

***

Хотелось видеть густую кровь и яркие синяки на изувеченных костяшках, изодранные в клочья пальцы, хотелось кашлять и сгибаться пополам от резкой боли в груди из-за сигарет, давно пустующего желудка и скудного образа жизни, видеть истощенное тренировками без отдыха спортивное тело, содранную плоть на груди, почти засохшую бордовую жидкость под ногтями, лицезреть маленькие яркие капли, превращающиеся в безудержный поток, от лихорадочных глубоких порезов по всей израненной коже, но еще больше хотелось в полной мере прочувствовать все это, прочувствовать мучительное состояние до какого Пятифанов сам себя упорно и стремительно доводит. Как нож-бабочка входит все глубже в тело, содрогающееся в конвульсиях, так же и беспрестанное отчаяние все дальше и дальше заходит в его итак едва бьющееся сердце. А все настоящие бабочки, не перестававшие ни на чертову секунду пархать бешеным вихрем внутри ромы, были давно запачканы в крови. Их тонкие, почти прозрачные изящные крылышки были насквозь пропитаны болезнью, от которой нет лекарства. Словно приняв свою судьбы быть навечно помеченными алым убиением, бабочки, не сбавляя своего дикого темпа пуще прежнего кружились между его внутренностей, заставляя подчиняться их странным прихотям. Лишь когда радостный блеск сверкал в зеленых бездонных глазах, сердечная мышца Ромки продолжала исправно качать кровь. Стоит уголку пухлых губ слегка приподнятая, как Пятифан уже давит мечтательную лыбу, вызывая некое смятение у своего дружка бурята и все это из-за неугомонных конченых, но в то же время исступленно красивых насекомых. Сегодня он впервые испытывал огромное количество эмоций, просто смотря на терзания не слишком близко знакомого человека. Сердце просто кровью обливалось при виде заплаканных, будто акварельных, ярко-зеленых глаз, хотелось никогда не выпускать из объятий дрожащего Петрова. Рома сделал все, что мог, но никогда не делал никому - отдал всего себя без остатка. И на тот момент он был готов подарить Антону все, что у Ромки когда-то было и будет, лишь бы больше никогда не видеть обжигающих слез на фарфоровых щеках. Пятифан вообще даже близко не задумывался, чем обусловлена такая жертвенность, - не осознавал. Домой идти ни в какую не хотелось, ведь он там не был около недели, до того времени, как Бяшина мать не приехала от родственников из города. Пока он был у друга, старые синяки почти затянулись, а открытые некогда раны успели затянуться корочкой. Ноги нехотя плелись в сторону дома, пока сигарета медленно тлела у губ. Как на убой Максимально тихо переступая порог "дома", который никогда таковым не являлся, Ромка скрипнул старой половицей из-за чего в развалочку, явно в алкогольном опьянении, вышел отец. Бедная мать была еще на работе, а у пережившего Афган отца с клеймом инвалид ее не было. — Где шлялся, тварина конченая, — повеяло перегаром за несколько метров, однако отец стремительно сокращал расстояние, — последний раз спрашиваю, вшивая блядота, где ты, мать твою, шлялся? — Не смей открывать свой гнилой рот на мою мать, понял? Рома отлетел к двери из-за тяжелого и поставленного удара под дых. Хоть глава семейства и был моральным инвалидом, физическая форма была прекрасной. Пятифанов тихо хрипел, уткнувшись носом в коврик при входе. От резкой боли по всему телу хотелось выть, но Рома не шавка, он молча стерпит. Следующий удар Ромку по-настоящему оглушил. Прилетело маминой железной статуэткой "почетного работника мясокомбината" в затылок. Парень едва держался в сознании, почти не слыша грязных оскорблений отца, слабыми дрожащими пальцами потянулся к затылку, где зияла глубокая открытая рана, окрасившая подушечки в ярко бордовый цвет. Следующие несколько ударов тяжелыми кожаными ботинками с металлическими вставками прилетели в живот, нос, из которого через мгновение полился багровый слив, правое ухо. Пятифанов услышав отдаляющиеся шаги, не успевши оправится от едкой боли, увидел отца с ножем, летящим на него через весь коридор. Благодаря шустрой реакции парня даже в самых критичных ситуациях, Ромка моментально выскочил за дверь, чувствуя каждый вдох, отдавающий болью по всему телу. Пятифанов был на гране холодного обморока. Растертые в кровь ноги неосознанно шагали по заснеженному пути, пока бесконечные слезы будто какой-то кислотной дорожкой катились по окровавленным щекам. Луна печально сверкало где-то в просторах чернильных небес, пока тучи бесцельно плавали по черному ледяному воздуху, рассекая желтые мутные лучи большого месяца. Было чувство, что несколько тысяч ножевых всадили Роме прямо в сердце и пустой живот, а в голове зияла рванная дыра. Завидев знакомый дом Петровых, Ромка приостановился, тревожно поводив ботинком по грязи, вперемежку с крови, капающей из разбитого носа. Переступив через свою гордость и обдумав свое бедственное положение, Пятифан подошел вплотную к двери, но не решившись постучаться, тяжело приземлился на старый деревянный порог. Выбора нет. Больше к некому. Просидев еще несколько минут на морозе, Ромка погрузился в бессознательное состояние, что было тревожным сном, наполненной беспроглядной тьмой и бьющим через край волнением. Антон тем временем собирался закрыть приоткрытую калитку и уже ложиться спать, однако деревянная дверь просто не поддавалась. Наконец преодолев препятствие, Петров обомлел, бесстыдно разглядывая шокирующе безнадежное состояние одноклассника. Руки неосознанно задрожали, а зрачки расширились и забегали по опечаленному изувеченному лицу. Окровавленные пальцы, потеки под носом, ужасающие разводы по щекам и слезы, которые казались были чужды хулиганскому холодному сердцу. — Ты это чего здесь? Проходи, замерзнешь же, — неуверенно начал Антон, все еще под впечатлением от страшного состояния Ромки. — Да у тебя же родители, не хочу, — голос был осипшим, хриплым, будто не своим, наполненным бесконечной тоской и безнадежностью. —Родители спят, тебя я здесь не оставлю, тихо иди ко мне в комнату, я пока за аптечкой. Не обсуждается. Смирившись с никак не отступающей заботой Антона, Ромка аккуратно переступил через порога, проходя уже по знакомым коридорам деревянного и уютного дома. В прошлый раз визит в это место был наполненным безудержным весельем, счастье и юностью. Сейчас было сложно радоваться и осознавать свое неудобное положение. Зайдя в комнату, освещенной одиноким светом луны и настольной лампы, Ромка вспоминал, как впервые спал здесь с Бяшей и Полиной. Тогда он не успел разглядеть аккуратный рабочий стол, рисунки на стенах и наспех заправленную одноместную кровать. Пятифан аккуратно присел, окидывая взглядом домашнего Антона в дверях с увесистой аптечкой. Усевшись рядом, Петров очень аккуратно с немеренной нежностью взял в руку загрубевшую и поцарапанную чужую, осматривая каждую частичку окрававленных пальцев — Рассказывай, — шепотом попросил Антон, не поднимая глубоко опечаленный взгляд с картинных конечностей Пятифанова. — Да от отца с ножиком убежал, — грустно усмехнулся Ромка, уводя стеклянный взгляд с едва подступившими слезами, — мать работает, а батя дома бухает, совсем не выходя, да еще и после Афгана озверел, каждый раз бросается, как только дома мою рожу видит. — А где ты обычно живешь? — робко и очень осторожно прошелестел Петров. — Да у Бяши остаюсь иногда, но у него мать приехала, надо теперь у него палатку брать, не при каких условиях не вернусь, в лесу буду. — Живи у меня, Ром, родители не против будут, нотуда ты не пойдешь, — импульсивно, немного громче, чем нужно, воскликнул Петров, — никакой палатки, леса, я тебя не отпущу, — Антон слегка сжал руку Ромки, положив вторую свою ему на спину, аккуратно поглаживая. — Ну ты чего, Тох, я не могу так, — слабо улыбнулся парень, вытирая слезинку свободной рукой. — Нет. Из дому не буду выпускать, к кровати привяжу, но не отпущу, — Петров продолжил молча обрабатывать побои, давая понять, что тема закрыта. Ромка же молча разглядывал нахмуренные светлые брови, дрожащие ресницы, блондинистую макушку, склонившуюся над его рукой, решая оставить разговор на завтра. Покончив с рукой, Антон приступил к носу, обработанной салфеткой промакивая кровь. Так получается, что когда в их жизнях происходит полный пиздец, они оказываются рядом. Неважно происходит ли этот пиздец из-за друг друга или чего-то еще, парни по-любому поблизости, разделяя эту сочившуюся из ран боль, смахивая всю резь и слезы, леча просто своим присутствием. — Ложись, на кровать, я потом присоединюсь, обдумать много надо, — Антон приклеил бежевый пластырь на затылок друга, похлопав по холодной спине, — ты на счет одежды не волнуйся, сейчас я тебе свои спортивки и футболку дам. — А ты где спать будешь, Тош, вдвоем не поместимся же, я на полу лечь могу, — горько усмехнулся, не отпуская Антона из своей хватки. До ахуевания нежное и взволнованное Тош слетело с ледяных губ, будто колибри, прямо в часто бьющееся сердце Антон. — Ром, я тебя умоляю, ложись, не беспокойся, в тесноте да не в обиде. Переодевшись в штаны и футболку, которые были ему слегка в облипочку, Ромка улегся по шерстяное одеяло, пытаясь бороться с внезапной сонливостью, и аккуратно поглядывал на растрепанного Антона, который что-то старательно вырисовывал в своей книжечке. Расфокусированный взгляд пробежался по напряженной спине и аккуратным бледным рукам, сжимающим тонкий карандаш. Снилось что-то до боли в сердце теплое и родное. Антон чуть позже улегся рядышком к сопящему Пятифану, оставляя на столе чьи-то напряженные жилистые руки в ранках и сигаретой, зажатой между пальцами. Ромка проснулся первым, оглядывая спящего до ужаса милого Антона, лежащего у него на груди, а Рома его приобнимал? Пятифан резко вскочил, чувствую окативший неприятной волной холод, спешно натягивая олимпийку и переодеваясь в привычные штаны. На улице было еще очень темно, а часы показывали 5:33. Ему не хотелось смущать Антона, и, выронив тихое спи, Антошка, молча удалился из чужого дома. Покурив, все обдумав, побродив по лесу, Ромка побрел в уже ожившую школу, где весь день они с Антоном обменивались теплыми взглядами и смешками. Ночь Ромка провел также у Петровых, придя, когда на часах было далеко за три ночи. Дверь Антон специально для Ромки оставил открытой, так что Пятифанов чрезвычайно тихо пробрался в комнату и прямо в уличной одежде лег, аккуратно приобняв теплого Тошу.

***

— Тош, ну что, ты помнишь о сегодняшнем чаепитие? — голос Полины, что заботливо села рядом, отвлек от рисования в тетради. Как незаметно пролетели два дня, кажется, что только сегодня утром тот плакался Ромке в плечо. —Конечно, Поль, я вон пирожков маминых для кого тащил? — Слюнки уже текут, я вот вафли взяла, — Полина лучезарно улыбнулась, заправляя выбившуюся смольную прядь за ухо, — потерпи, Тош, еще один урок и будем распивать чай, ну или не совсем, — Морозова потянулась ближе к уху друга, — Ромка-то с Бяшей в коробках из-под сока пронесли алкоголь, главное, чтобы Катя уговорила маму с нами не сидеть, мы же все таки уже одиннадцатый "В", — Поля усмехнулась, облизывая губки в предвкушении. —А вам прошлой пьянки не хватило? Я не хочу опять в больницу с переломами, — сардонически улыбнулся Петров, однако его легкая издевка была прервана звонкой трелью на химию.

***

Весь класс взволнованно гудел, ожидая появления Смирновой, которая ушла переговаривать со своей мамой детали их классного чаепития. Парты были сдвинуты вплотную в самый конец, а стулья рядком стояли у доски. Бяша выглядел обеспокоеннее всех, ведь они с Ромкой всю предшествующую перемену просидели в туалете за переливкой Водки в апельсиновый сок. Мешали они 50\50, вылив половину сока в толчок, оставляя лишь нужное количество. Они даже успели продегустировать свое творение, комментируя ахуенная отвертка, все на месте упадут, когда попробуют с задорными ухмылками на лице. Рома внешне оставался спокоен, но бегающие взгляды и поджатые губы выдавали некое волнение, - уж очень не хотелось, чтобы "весь кайф обломался". Скрипучая дверь открылась, пропуская в класс Катю с горделивой улыбочкой. Все замерли в предвкушении. — Радуйтесь детки, я обо всем договорилась, — манерно сложив ручки замерла Катерина, ожидая реакцию класса. А она была что ни на есть бурной. Ребята повскакивали со своих мест, и будто обезумевшие, начали кричать и визжать, благодаря Смирнову и все высшие силы за заранее удавшийся вечер. Волна радости коснулась всех в разной мере: Бяша с Ромкой забегали по классу, как угорелые, Полинка с Соней смеялись, оглядывая радостные лица одноклассников, а Макар с Антоном, не теряя ни секунды уже приступили к разлитию спиртных напитков по стаканчикам. Заметили уже готовые напитки не сразу. Когда все ринулись к столику Макар с Тохой преспокойно сидели на стульях в развалочку, уже отпив заслуженную половину. — Негоже отличникам бухать, — подтянулись Ромка с Бяхой, — хотя мы уже убедились, что ты, Тоха, бухать не умеешь, — Пятифан как будто случайно поднял руку к ключице, выглядывая почти моментальную реакцию Антона. — Кто бы говорил. Тебе напомнить все, что ты успел натворить под винцом? Кстати, это именно из-за тебя я пролежал в больнице со сломанной, — Петров дотронулся до ключицы, не разрывая зрительного контакта. — Щас договоришься, вторую сломаю.

***

Ребята выпивали свои четвертые по счету стаканы. Всем достались заслуженные три, а Бяша с Ромкой припасли еще пару пачек для добытчиков, ну и Антону с Макаром "по связям" тоже налили добавки. — Сонь, ну куда тебе четвертый, ик, — Макарыч рьяно отговаривал девушку от еще стаканчика, хотя сам еще планировал и пятый навернуть. — Макарчик, а чего это ты свою девушку ограничиваешь? Хочет - пусть нальет себе еще бокальчик, —приобняла Соню Катерина, — сам икаешь уже, а девочке не позволяешь жизнь на вкус пробовать, да-да-да. — Ой, да ну в пизду тебя, Смирнова. Сонь, давай сюда свой стаканчик. Ребята чего только не делали. Опьяненные создания то на спор стены лизали, то листья с деревьев ели, то на руки вставали. Класс разделился на несколько частей: кто-то играл в дурака на желание, кто-то отрывался на воображаемом танцполе по песни с магнитолы, принесенной из дома одного одноклассника, а кто-то наворачивал стаканы, теряя счет и меру. Макар, Соня, Антон, Катя, Полина и Бяша с Ромой поставили стулья кругом, оставляя немного места посередине. Два последних играли в "армейку" передавая из рук в руки сигарету, а остальные либо обсуждали что-то свое, либо в открытую хохотали над выражениями лиц мальчиков, особенно Бяши, который после проигрыша уж очень смешно и театрально злился, а потом бился в наигранной истерике от печали проигрыша. Потом всем классом было принято решение сыграть в "правду или действие" начинала Катина подружка и сразу с козырей, перед этим переглянувшись со Смирновой. — Выйдете с Петровым в коморку уборщицы и просидите там десять минут. Класс заполнился смешками, шепотками и длинным "ооо". На лице Петрова было мягко говоря удивление, он явно замялся, и очнулся только тогда, когда Бяша легонько пихнул его в бок с поддерживающим: — Удачи, Тоха. Лицо Пятифанова было достаточно сложно прочитать, но было в его выражении лица что-то, явно не походившее на ликование и предвкушение других ребят в классе. Его будто кольнуло в бок, и это чувство было настолько в новинку Пятифанову, что он тоже завис, походя на Антона минутой ранее. Ему не хотелось делить с кем-то свой безопасный уголок, родной дом, который его всегда поддерживает и греет свои безграничным, безумно нежным теплом, леча многочисленные душевные раны парня. Ромке просто становилось комфортно от его присутствия, а щеки, как от вина, наливались розовым, наполняя тело Пятифана неведомой ранее эйфорией. — Держись, Братан, — они сочусвенно переглянулись, что не укрылось от цепкого взгляда Кати, она заметно напряглась, отбрасывая слабые, как колоски, догадки, ведь зрительный контакт Антона и Ромки явно длился дольше уместного, будто они говорили друг с другом на каком-то другом, сакральном и очень духовном уровне, улавливая настроение каждой крапинки в очах другого. Еще тогда, Антон допустил запретную мысль, что ему не хочется просто дружить с Ромкой. Ему хотелось обогревать своим приятным теплом его обледенелые пальцы и укрыть своим телом его ото всех проблем. Его посещали такое мысли еще на стадии рисования портрета, но сейчас они стали настолько навязчивыми, что самыми важными моментами его жизни стали теплые объятия во сне с ним, краткие переглядки, прикосновения к его шрамам, неловкие разговоры перед сном. Как только класс дружно проводил парочку до кладовки, дверь резко захлопнулась, а Катькина подружка Рита достала из кармашка в рубашке аккуратный ключик, полученный не без Смирновой. Катя явно рубила с корня и со своим "Ты мне очень нравишься, давай встречаться" ошарашила Антона до покрасневших кончиков ушей. Видимо алкоголь сыграл слишком сильно на чувствах девушки, так что та, ужасно красная в волнительном предвкушении, ждала его ответа. — Кать, слушай, мне немного неловко, но, — Антону хотелось наплевать на все нормы и просто выпалить: Кать, ты не пойми меня неправильно, и может я сейчас тебя шокирую, но он мне нравится Ромка. Знаешь, Рома не такой уж плохой человек. Да, он хулиган и гопник, не всегда вежлив с учителями, но он искренний, дружелюбный, он всегда готов помочь.Мне нравится его живость и преданность друзьям, мне нравится как он смотрит на меня, и да, мне нравится как он улыбается... Его я люблю по-настоящему, его я хочу и жду. Ты мне нравишься, ты мне интересна, но я не хочу жить без Ромки - он меня успокаивает, он может быть со мной по-своему грубым, но нежным, добрым и мягким насколько он только способен. К тебе я отношусь как к близкому другу, я рад тебя видеть, я скучаю по тебе, мне нравится, что ты знаешь меня, что ты принимаешь и понимаешь меня, но это несоизмеримо с тем, что я чувствую к Роме. С ним мне не хочется просто видеться и общаться, он для меня как воздух, я не могу жить без него, я жду каждый день, когда я с ним увижусь. Я не хочу вас сравнивать и как-то обижать тебя., но сказал только короткое: — Кать, прости пожалуйста, мне нравится один... другой человек, пойми меня пожалуйста, мы можем остаться друзьями? В голубых омутах стояли жгучие слезы, но девушка ничего не вымолвила, и они сидели эти ужасно долгие восемь минут в разбитой тишине, наполненной удушающим чувством вины, тихими всхлипами, треснутым сердцем и связанными руками, не позволяющим хоть как-то поддержать девушку. Как только в звенящем безмолвии послышался звон ключей, Катя, как ошпаренная, вскочила и, завидев спасительную щель, выбежала ревя уже в голос. Антон же, никак не комментирую состояние девушки, игнорируя тревожные взгляды одноклассников, молча поплелся в класс за вещами, полностью разбитый и печальный. Когда все зашли в класс кроме подружек Кати, которые побежали успокаивать девушку, Антон тут же, расталкивая всех стоящих у двери, помчался к выходу. — Слышь, Бях, я пойду побазарю с ним а то как-то не очень, жди здесь, — Ромка сорвался вслед, опять оставляя удивленного бурята без внимания.

***

— Э, Тох, че за дела? — выпалил запыхавшийся Ромка, нагнав Антона уже под фонарем за школой. — Да Катька мне в любви призналась, а я что... а мне другой человек нравится, — глядя в пол, прошептал Антон. — Дела, и кто же, Тох? — с ухмылкой глядя на друга, пропел Ромка, хотя его сердце разрывалось в ожидании. — Тебе не понравится этот ответ, Ром, я думаю, нам лучше повреме.., — Ромка воспринял этот ответ, как красную тряпку для быка, и не соображающий после полноценной выпитой пачки отвертки, перешел к действиям. Рома медленно приблизился к лицу Антона и бросил беглый взгляд на поалевшие щеки и дрожащие белесые ресницы. Влажные губы Тоши обжигало хриплое дыхание, а голова раскалывалась в спазматичных попытках здраво мыслить, но запоздалое осознание все же пришло в тот момент, когда Пятифан потянулся к чужим губам. Нет. Это неправильно Петров наощупь нашел плечи Ромки и резко оттолкнул, вытирая рукавом размашистый краткий поцелуй в уголок губ. —Tox, Я.. — Нет, Ром, прости, но я не могу так, — Антон прерывал все несмелые попытки Ромки поговорить, — мне надо все обдумать, давай по домам? Получив в ответ немой кивок, Петров развернулся, судорожно смахивая крупинки слез с багровых щек. Он жалел, очень жалел о том, что отверг любимого человека, но по-другому поступить просто не мог. Антон понимал, что когда он придет домой, будет душиться этими ебаными слезами, возненавидит себя за этот инцидент под фонарем, но в душе будет знать, что не сделал бы иначе. Как бы сильно он не хотел Роминых горячих губ, пропахших табаком, как бы сильно не грезил увидеть багровеющие засосы на его красной от смущения и нарастающего возбуждения шеи, он не готов. Антон Петров, который сам не справился со своими бесконечными детскими травмами, гнетущими тараканами и страхами, не готов к отношениям. Ему далеко не двенадцать, и он понимал, что отношения-это далеко не только обнимашки у подъезда, поцелуи за школой и подарочки. Совсем нет. Это прежде всего разговоры, способность взять на себя чужие проблемы, глубокая эмоциональная связь, безусловное понимание, привязанность не на основе привычки, а на основе чего-то большего. Петров не хотел, чтобы у них с Ромой были отношения, завязанные на простой симпатии к внешности и некоторым чертам характера, ведь потом окажется, что и «смех не тот, и походка, и мысли какие-то заурядные» и дальше это оказывается еще тупее, что ты привязался к человеку, на которого тебе откровенно наплевать. Однако отношения, основанные на химии и схожей ментальности, могут очень сильно ранить. Он хочет понять, что Ромка - «тот самый», что ему ничего для него не жалко, что он будет готов дать ему нужный комфорт, переступить через себя, свои принципы, нажитые за шестнадцать лет, чтобы все трудности и проблематичность данной связи встали на второй план. Да, безусловно Рома манил и привлекал, но знает он его толком совсем ничего. Антон был готов купить булку в столовке на последние деньги, принять у себя дома хоть навсегда, посвятить все в в мире портреты, но рассчитывать на что-то поистине большее... Чертовски рано и импульсивно. Высокий, спортивный, заботливый, внимательный... Рома не выходил из опьяненной чувствами и пьянящими касаниями белобрысой головы. Как же ему хотелось ощутить его руки у себя на разгоряченном теле, хотелось дышать им: вдыхать каждую частичку его тела, и шумно выдыхать сладкий воздух в его грудь и также сильно хотелось трогать каждый сантиметр кожи Ромки. Хочется ощущать под пальцами горячую искусанную ткань, пропитать своим пряным запахом трав и корицы его чертову олимпийку, чтобы он просто находился, нет, жил им. Даже когда Петров в уличной одежде лег на свою кровать, жилистые руки Пятифана продолжали оккупировать разум. Ему хотелось забыться в болоте в его глазах, напиться дурманящим голосом, но еще больше хотелось прийти к этому долгим путем чувств, откровений, слез и улыбок, хотелось полностью себя доверять и получать долгожданную отдачу. И Антон знал, что получит это, только не сейчас и только не таким образом. Чтобы ими руководствовалась не только животное желание, а нечто духовное и животворящее. Рома так и не вернулся в дом Петровых в ту ночь Где-то в час полился холодный дождь на закурившего сигу Ромку. Он любил эту погоду. Дождь очищает, будто разбивающиеся о поверхность крыш капли постепенно смывают с тебя лишние тревожные мысли и неприятный осадок от тлеющих сигарет между пальцами. Вода пропитывает тебя собой, забирая все мысли и напряжение. Стоя в одной олимпийке, несмотря на уже приближающуюся весну, холод пробирал до гостей, но Роману по каким-то причинам это ужасно нравилось. Нравилось ощущать разливающиеся мурашки по коже, трепетный мороз пробегающий по каждому сантиметру его тела, как леденеют достаточно чувствительные конечности, и от этого буквально сносило крышу, туманило разум похлеще алкашки. Влажность проникает сквозь волосы, виляя между прядями, будто играясь с непослушными коричневыми волосами, а свежесть после затхлой духоты бьет по лицу, приятно отрезвляя. Хмурые тучи в своей необыкновенной манере красивы, но еще лучше они бы смотрелись на обычно аккуратных рисунках Антона, на которых сейчас проявится свойственная для грозовых туч размашистость и грубость, словно это Рома пачкает темным грифелем снежную неприкосновенность Антона. Особенно после его смягченного отказа, Пятифан особенно был придирчив к себе, просто уничтожая себя за разрушенное счастье. Как такой грязный и черствый Ромка мог думать, что позволит себе касаться этих пленительных серебряных волос? Он никогда прежде не видел такого чистого яркого цвета, да и не задумывался никогда он о том «чьи патлы как сверкают». Но с Антоном хотелось всего по-другому. Хотелось видеть наконец-то на этом девственном белесом снегу кровавые бордовые разводы, подобные самому Пятифану: резкие, пленяющие своим четким контрастом и режущей взгляд резкостью. Казалось, что это кровяные пятна берут в плен белоснежную перину, но как раз таки этот окружающий снег сдавливает до помутнения рассудка бордовую жидкость, заставляя подчиниться таким спокойным, умеренным, необозримым чарам единственным действующим способом на помутневший рассудок, просто-напросто душа до последней капли воздуха. Напряженные, нахмуренные ранее брови, расслабились под стучащими каплями, ритмично барабанящими свою особую, предназначенную только для него, мелодию. ромка облизнул пересохшие от сигарет губы. Ему всегда ужасно хотелось пить после курения, однако сейчас даже вода не утоляла зверскую жажду, накрывшую его после их последней встречи с антоном. Как же сильно он задел о своем импульсивном поступке и как же хотелось поменять абсолютно все в том часе: свои томные взгляды, слишком частые неловкие переглядки, тот недопоцелуй, скрип своих зубов от ебаной неудовлетворенности, однако ему казалось, что он тоже ловит взгляды Антона, полные несвойственного для него животного желания и дурманящего сдерживания. А как же напряженные кулаки, стремительно рдеющая шея и уши и это "другой человек"? Даже тогда, в моменте, ему казало, что Антон бросает взгляды, полные чувства вины после признания Кати. Он, несмотря на все страхи, что разбудит отца, все же решился на такой отчаянный поступок, как перелезть через окно в свою комнату, а уйти с рассветом, все же очень не хотелось ночевать на лаке в лесу. Цепляясь за выпирающие деревяшки и когтистую ветку липы в их дворе, Пятифан шагнул и на негнущихся ногах подошел к кровати, и ни о чем не думая завалился на одеяло.