Деление на ноль

— Ром, а ты бы куда хотел поступать? На деревянный кухонный под падали закатные лучи так, что можно было увидеть мелкие пылинка в розовой призме. На столе красовалась изумрудная стеклянная бутылка родительского красного вина. В изумрудном стекле отражались слегка удивленные внезапным вопросом зеленые яркие глаза, их взгляд был направлен в сторону окна. У распахнутой форточки стоял расслабленный юноша, выдыхающий струи дыма смешанные с теплом дыханием. Антоновы глаза спокойно разглядывали крыши многоэтажек и слегка покошенную детскую площадку с резвящейся детворой. В воздухе стоял сладкий аромат шалфея, травяного чая с ноткой скисшего винограда от алкоголя. Парни решили, что в такой солнечный день займут себя душевными разговорами под легким шафе. — Это все не так важно, Антош. Переедем в другой большой город, или здесь останемся, ты только скажи. Будем снимать небольшую уютную квартиру и заведем пушистого черного котика, как и планировали, — Ромка встал с насиженного места, подошел к одинокой фигуре и аккуратно обвил руками за талию, обрамленную легкой футболкой. — Бяшей хотели назвать, помнишь? — выдохнул Антон в чужое ухо, довольствуясь слегка сморщенным, но счастливым лицом. — Как такое забыть? Надо хоть ему еще раз набрать, а то за месяц звонили всего дважды, не по-братски как-то, — Пятифан усмехнулся, с улыбкой вспоминая все их проделки с обладателем, а точнее бывшим обладателем двух передних зубов. Поздними холодными вечерами находилось лишь два умника на всю деревню, которые додумались стучаться в двери и убегать, оставляя на пороге капусту, обернутую в пеленки, имитируя ребенка. Растерянные жители нежно брали сверток в руки, а когда обнаруживали некие отличия между кочаном капусты и живым младенцем, кричали на всю округу, ища виновников сие торжества. Про дрожжи, брошенные в школьный туалет, Рома предпочел забыть, уж слишком сильно заиграла фантомная боль в ухе, за которое его оттянула директриса. Хорошее время было. — Ты как коту-то звонить собрался, зоофил хренов? — Антон усмехнулся, разворачиваясь корпусом к Роминому телу, обнимая в ответ. — Ты про своих динозавриков не забывай, Тошик, я тебе это всю жизнь припоминать буду, — парень положил голову на надежное плечо своего избранного и удовлетворенно прикрыл глаза. — Посмотрим-посмотрим, Ромочка. — А ты как видишь себя, а, Тош? — ресницы Антона дрогнули от нежности и какой-то непонятной грусти в голосе Ромы. Может, он боялся, что его не будет в будущем Антона, даже если они с Петровым этого очень хотели. Может, их разлучит расстояние, а может погасший огонек или родители. Крайне маловероятно, что их ждет то желанное совместное будущее, которое они так отчаянно придумывают до мелочей, чтобы поселить в душу маленькую искорку надежды на лучшее. Суровая реальность бьет сильно. Очень сильно. Ведь уже через пять недель они снова разъедутся хер пойми на сколько и больше не смогут жить без теплый объятий по утрам и ночных душевных разговоров с каплей чёрного юмора. Остаётся лишь верить. — В архитектурное наверное, — мягко улыбнулся Антон, — мне всегда нравилось рисовать здания, — и правда, в скетчбуке Петрова, подаренном Ромой, можно увидеть многочисленные фасады красивых домов с резными окнами, колоннами и каменными статуями. У Антона было ужасное пристрастие рано-рано утром, когда фонари еще горят, а в воздухе можно поймать запах легкой сырости, свежести, свободы, и различить едва слышные птичьи возгласы, выходить на прогулки в центр. Парень брал с собой блокнот, простой мягкий карандаш, небольшой ластик, старый плеер и шел возле домов с аккуратными балкончиками и деревянными дверьми, зарисовывая каждую мелочь, ничего не скрывалось от зоркого взгляда. На бумаге тонкими линиями вырисовывались очертания просторных крыш, старых пошарпанных автобусных остановок, большие окна, в которых отражались кроны высоких деревьев и редкие машины. Солнце тогда только начинало светить и было не шибко тепло даже летом. Легкая прохлада покрывала мурашками тонкую кожу под футболкой и наспех накинутой кофтой. Да и с математикой и физикой проблем у Петрова не было, отличник, что сказать, так что он смело грезил о карьере архитектора. — Из тебя отличный архитектор, Тош, такие милые гримасы строишь, я не могу, — Рома ухмыльнулся, еще сильнее вжимаясь в родное плечо. — Для этого и иду поступать на него, Ромочка, — Петров аккуратно потрепал взъерошенные волосы Пятифана, после начал аккуратно поглаживать, любуясь теплыми и яркими лучами под своими пальцами. Свет создавал особый контраст, играя на темных волосах, будто виляя меж прядками. — Ты ж мой зайчик, Тошик.

***

— Да куда ты так хуяришь, Тоха блять! — Да тут так и написано. Четыре крупных яйца разбить в широкую миску, — Антон вчитывался в мелкий шрифт старого маминого журнала про выпечку, который Ромка случайным образом обнаружил на подоконнике среди прочих газет. С громким «Тош, а давай шарлотку замутим, я уже заебался эти омлеты с яичницей хавать» и самыми большими щенячьими глазками в его исполнении, Рома прибежал к Антону, размахивая вырезкой с рецептом. — Ну не на меня ж эту парашу разбивать надо, ты даже, вон, окуляры себе заляпал, — Ромка выхватил у Петрова венчик с миской, нагло перехватывая центр управления. — Давай лучше наоборот: ты зачитываешь, а я готовлю. — Только через мой труп, гопарь бестактный, — Антон выхватил из рук Пятифана посудину и, получив сопротивление, дал легкий подзатыльник. — Ах ты ж, сучара, щас я тебе такой пизды дам, — Ромка кинул на стол миску с будущим тестом, медленно приближаясь к Антону, которого такая бурная реакция Ромки лишь раззадорила. — Ну ты ближе подходи, или ссышь, а, Антошка? В ответ на игривую подколку Антон вцепился в горстку муки из пачки и наотмашь запульнул рассыпчатый продукт в растерянное лицо визави. Мука пылью осела на красное от злости лицо, недавно вымытый пол, лакированный кухонный стол, взъерошенные коричневые волосы, темные ресницы и брови. — Не рыпайся, фраер, а то больнее будет, — разъяренный Ромка фурией подлетел к тому же пакету с мукой и высыпал всю пачку на голову неуспевшего среагировать Антона. Победная улыбка на лице Петрова тотчас сменилась приоткрытыми губами и зажмуренными глазами. И без того светлые ресницы и волосы покрылись белым порошком, делая Антона похожим на Престона Уитмора из старого диснеевского мультфильма «В поисках Атлантиды». Кассета с этим фильмом ни раз мелькала в ручках у младшей сестренки, когда она звала в комнату старшего брата с подносом с хлебом, обмазанным сгущенкой. — Да ты теперь прям кисейная барышня, Тошик. Бледная такая вся, аристократка видимо, — Рома уворачивался от многочисленных тычков под бок, нагло и бесстыдно извиваясь от новой волны хохота. — Смотри не рассыпься, Алевтина, нет, Антонина, вон как лицо побелело от лишней физической нагрузки. В Рому тотчас полетело яйцо из небольшой миски, от которого тот не успел увернуться. Слизь со смешным звуком впечаталась в нахмуренный лоб Пятифана, после чего соскользнула на серую футболку под аккомпанемент громкого Антонова смеха. — Ну все, Петров, жмурик ты, — парень полетел к белой фигуре, на ходу отделяя яйцо от ткани. Ромка со зловещей ухмылкой размазал жидкую смесь белка с желтком о лицо Антона, превращая муку на щеках в скатывающееся тесто. Теперь они оба напоминали мучных монстров с желтыми счастливыми лицами, хотя счастливым можно было назвать только еблет Ромки, который продолжал давить хищную довольную лыбу. — Драим 50/50, Тошик.

***

— Рома, да как ты не поймешь, что я без тебя делать буду? — пьяный Антон практически плакал, выливая внутренние переживания на удивленного Ромку, которому в голову ударило совсем немного, в отличие от своего парня. Скачки в настроении Антона сильно били по Пятифановскому сердцу, уж не мог он видеть слезы на прекрасном лице юноши. — Успокойся, пожалуйста, Тош, я рядом, — Рома прижал грустного парня к себе, сжимая слегка подрагивавшую руку Петрова, — еще годик, и я тебя никогда и никуда не отпущу, ты потерпи только. Да и ты ко мне приезжаешь на неделю зимой. Все будет хорошо, я с тобой. — А вдруг у нас ничего не получится, Ром? А вдруг мы забудем друг друга и разорвем все связи? — Петров в новом порыве горячо запричитал, зарываясь мокрым лицом в Ромин воротник. — Послушай, Антон, я тебя не брошу, понял? А сейчас тебе пора отдыхать, ты устал и начинаешь думать совсем не в том ключе. Расслабься, пожалуйста, — Роме хотелось разозлиться на слова Антона, которые издевательски сильно ранили душу, но он успешно сдерживал все порывы, дабы не расстраивать своего парня еще сильнее. Ромка и сам опасался такого исхода, однако точно знал, что не смог сделать больно Антону, как бы сильно этого не хотел кто-угодно, даже сам Петров. Ни за что. Этому не бывать. — Не хочу я спать, ты блять просто не хочешь признать то, что у нас ничего не получится, да? Это ты из жалости предложил встречаться в ту ночь, а, Пятифан? Гормоны шалят небось, вот и нашел себя подстилку на пару раз. Просто ранить не хочешь, да? Просто скажи мне уже ебаную правду. Скажи, что ты и сам нихуя не знаешь, что будет дальше. Не жалей меня, Рома, я это ненавижу. Ненавижу этот грустный взгляд, как будто блять ты меня избил и теперь понимаешь последствия, или я какой-то инвалид без рук. Вывали все на меня и не сомневайся ни в одном своем слове. Просто сделай ты мне наконец-то больно, а не корми меня своей ложью по типу «все будет хорошо», — Антон резко выпрямился, слегка отталкивая от себя Рому. Едва зажившие душевные раны Пятифанова кровоточат все больше и больше с каждым словом Антона. Словно десятки тысяч ножевых скребли остановившееся сердце, а кровавые ручейки текли по Петровым рукам. — Я не знаю, какую ты правду хочешь услышать, Антон, я уверен лишь в одном. Я. Тебя. Не. Брошу. Вбей наконец-то это себе в свою крошечную голову и живи без этих высеров, думай хотя бы, что говоришь, прошу. Хватит причинять боль нам обоим. А сейчас, последний раз повторяю, ты ложишься спать и думаешь еще раз над своими словами. Я все сказал, — голос звучал громко и твердо, но в то же время практически не агрессивно, несмотря на всю бурю внутри уставшего тела. Да, было невыносимо, но вываливать это на своего любимого человека Рома не хотел. Ладно, пьяный Антон, но хоть кто-то из них должен оставаться в здравом уме и не рассорить их окончательно. Когда Ромка вошел в комнату с постельным бельем, чтобы застелить Тоше диван, так как сам Антон, даже с Роминой помощью, не дошел бы на второй этаж до спальни, парень обнаружил похрапывающего Антона. Пятифанов аккуратно сел на колени рядом со спящим Петровым, придвинулся к самому лицу и тихо-тихо прошептал. — Зачем ты так говоришь, Тош? Я же тоже переживаю за нас. Пусть твою белобрысую голову не посещают такие ужачные мысли. Мы справимся, поверь мне. Рома так и уснул, склонив голову на край дивана рядом с Антоновой рукой и стопкой постельного белья, которое так и не пригодилось. Снилась густая темнота, перекрывающая доступ к кислороду для холодного горла. Пальцы скребли серые стены, не оставляя попыток выбраться из длинного коридора, стенки которого оканчивались высоко-высоко наверху, не позволяя заплывшему взгляду увидеть конец своим мучениям. Сквозь клятый бетон слышались тонкие всхлипы. Поначалу плач можно было спутать со скрипом калитки поздней морозной ночью, однако потом звуки стали обретать форму, все отчетливее распознавались нотки отчаяния, страха и какого-то горького разочарования то ли в себе, то ли в ком-то горячо любимом прежде. Бессилие. Все, что чувствовал Ромка это чувство, связывающее руки платиновыми наручниками, обмазанными чем-то мерзким и липким. Наверное, осознанием шаткости и неуверенности за все, окружающее загнанное в угол тело. Под ногтями образовались яркие бордовые крапинки, а охрипший голос едва перекрикивал всю боль, рвавшуюся наружу. Слезы. Как давно Пятифан видел на своем лице слезы? Ответ плавал глубоко в сердце, старательно забытый и перечеркнутый жирными мазками. Обжигающие дорожки болезненно ощущались холодными щеками в конце февраля, когда Антон оборвал внутри что-то важное и сакральное, постепенно восстанавливавшееся за последние полгода долгими звонками и приятными подарками. Рома четко помнил это гнетущее чувство разочарования, вперемешку с гневом, страхом и «излюбленным» бессилием. Лезвие. Мелькнуло у Ромы в голове, когда душераздирающие всхлипы кислотой вылились на содрогавшееся в конвульсиях сердце. Дрожащими пальцами Пятифан выудил из правого кармана стальную бабочку, надавливая на загрубевшую плоть, под слоем которой пульсировали синие вены, заглушая инстинкт самосохранения. Глаза зажмурилась, когда лезвие начало входить в кожу, сдерживая поток багрового убиения. Вдохи становились резкими, а пульсация в ушах все слабела, пока окончательно не стихла. Все конечности расслабились, а нож с характерным звоном ударился о ледяной бетонный пол. Тело еще пару раз содрогнулось в предсмертном ритме какого-то жестокого танца перед тем, как разум отключился, пока сам Рома стремительно падал, пока полностью не растворился в небытие. Резкая головная боль быстро отрезвила погрязшего в страшных снах юношу. С кухни доносился пряный аромат жареного хлеба, бекона с хрустящей корочкой и свежих продуктов. Видимо, пока Ромка спал, Антон успел сходить в магазин за едой, так как видеть весь тот ужас, что творился в холодильнике без строгого родительского надзора, Петров не смог. Потерев заспанные глаза, Рома ощутил под пальцами охлаждающую влажность на щеках. Неужели испугался своих же больных снов, приправленных страхом за любимого человека? Пятифан знал, что так и было, однако рьяно отказывался верить в свою слабость перед страшным и далеким будущим. Тяжелые оковы сдавливали горло от мыслей, что Ромка может никогда больше не проснуться от манящего запаха Антоновой еды и никогда вновь не ощутить это приятное покалывание облегчения от осознания, что разлука была лишь сном. Он боялся, что она станет не мимолетным кошмаром, а суровой реальность. Вопреки бушующей тревожности, Рома аккуратно выпутался из одеяла, в которое Антон его заботливо обернул, и поплелся к умывальнику, стараясь не скрипеть старыми половицами. Когда ржавый кран скрипнул, в сложенные лодочкой руки полилась холодная вода, которая через мгновение уже омывала горячее заплаканное лицо. — Проснулся уже, соня, — Петров облокотился на дверной костяк, поставив руки в бока, до безумия напоминая Карину как позой, так и интонацией. Усмешка с добрыми материнскими нотками. — Как у тебя бошка не раскалывается, Тох, вчера больше всех хлебал, — Ромка обтер мокрое лицо бежевым полотенцем, пытаясь скрыть долю обиды в голосе. Он никак не мог перестать прокручивать вчерашние слова Антона. — Не хочу я спать, ты блять просто не хочешь признать то, что у нас ничего не получится, да? Это ты из жалости предложил встречаться в ту ночь, а, Пятифан? Гормоны шалят небось, вот и нашел себя подстилку на пару раз. Просто ранить не хочешь, да? Просто скажи мне уже ебаную правду. Скажи, что ты и сам нихуя не знаешь, что будет дальше. Не жалей меня, Рома, я это ненавижу. Ненавижу этот грустный взгляд, как будто блять ты меня избил и теперь понимаешь последствия, или я какой-то инвалид без рук. Вывали все на меня и не сомневайся ни в одном своем слове. Просто сделай ты мне наконец-то больно, а не корми меня своей ложью по типу «все будет хорошо». — Ты меня не видел, когда я проснулся, — при упоминании вчерашнего вечера, Антон заметно стушевался, обнимая себя за плечи. — Прости меня за это… я просто не думал, что говорю. Я правда так не считаю, Ром. — Пьяные люди говорят правду, которую тщательно скрывают в трезвом состоянии, — Рома удрученно покачал головой, не решаясь посмотреть в глаза визави. — Мне так мать всегда говорила. — Ты правда думаешь, что у нас ничего не получится? — Антон поднял грустные глаза на Рому, пытаясь найти в очах напротив ответы на волнующие вопросы. Однако в зелени болот бушевала буря сильнее, чем в шторм в самый ненастный день. Ресницы напряжено дрожали, а губы были сжаты в одну тонкую линию, сливаясь с белым, как полотно, лицом. — Я просто не верю в это, или не хочу верить, Тош. Ты не представляешь, как волнуюсь я, когда вижу твои полные боли и страха глаза. Я блять тоже боюсь, как бы не отрицал, — Рома поддался ближе к разбитому парню и крепкого сжал холодную ладонь в загорелых пальцах. Теперь он уверено смотрел в очи напротив, даря такую нужную в данный момент поддержку. — Но я настолько сильно хочу быть с тобой, что просто закрываю на все это глаза. Не знаю, как долго это будет получаться, но пока это работает. Наслаждайся моментом, Тошик. Руки легли на тонкую талию. Рома зарылся рукой в волосы Антона, вдыхая тот родной запах, который узнает из тысячи. Нагретая древесина, теплое сено и терпкая мята. — Пойдём завтракать, остынет же, — переборол нахлынувшие эмоции Антон, мягко отстраняясь. — Помедленне, Тош, нам некуда спешить.

***

Купол приятной тишины разрезал громкий телефонный звонок, заставивший двух парней вздрогнуть от неожиданности. Антон буквально подлетел к телефону, ожидая услышать родительский тембр, требующий отчитаться и доложить обстановку в доме Петровых. Ромка тоже так подумал, поэтому продолжил сытную трапезу, состоящую из горячей яичницы с помидорами, тертым сыром и хрустящим беконом, закусывая кусочком белого хлеба. Однако заслышав ошарашенный голос Антона, вопросительно поднял бровь, изогнув ту дугой. — Ром, это, кажется, тебя, — Петров всучил телефонную трубку в руки парня и напряжено нахмурился, что не предвещало ничего хорошего. — Ало, слушаю, — перенял хмурый вид Рома, однако заслышав материнский голос на другом конце, парень смягчился, но не потерял прежней настороженности. Родители не звонили ему ни разу с того момента, как Пятифанов приехал к Антону, докладывая по телефону, что все с ним хорошо и диктуя домашний номер Петровых на будущее. — Ромочка, это ты? Ну как ты там? У нас такое горе, такое горе… отцу твоему очень плохо стало, вчера смерть клиническая была. Врачи говорят, что больше недели не протянет, — протяжные всхлипы заставляли сердце Ромы делать взволнованные кульбиты, все крепче сжимая телефонную трубку. Он-то не будет сильно скучать по инвалиду, избивавшему его с лет семи, как только с Афгана вернулся, но мама… это же совсем другое. Ей смерть отца ударит по едва окрепшей выдержке, после превращения любящего отца в морального урода. Да и сложнее в материальном плане будет: пенсия, хоть и незначительная, сильно помогала семье Пятифановых держаться на плаву. Что говорит, и помощь какая-никакая от отца была. Раз гвоздь покосившийся забьет, или ровно полку повесит, телевизор барахлящий настроит. Ромка понимал, что времени на школу, да и на гулянки с Бяшей у него будет гораздо меньше, если вообще будет. Да даже при том, что останется время, все силы, уходящие на быт, ему никто не вернет. — Мам, это ужасно, — слова встали в горле комом, который словно катился с огромного холма, все больше набирая обороты. Дышать становилось все труднее, а грудную клетку словно сжимали тисками. Казалось, внутренности сейчас вываляться наружу, настолько было сильно удушающее чувство внутри. — Я приеду к вам первый поездом, дождись меня, пожалуйста. Я…сдам те билеты. Антон молча приобнял потускневшего Рому, поглаживая напряженные руки. Звук из трубки был достаточно громким, чтобы понять всю суть разговора. Петров и сам осознавал всю плачевность новостей, как и срочность Роминого приезда домой. Без его поддержки как моральной, так и физической, опечаленная горем мать просто не выдержит. Горестно было и за потерянный месяц совместной жизни, однако эти мысли Антон старательно вымещал из головы, считая их крайне эгоистичными и мелочными в данной ситуации. — Ромочка, ты же так долго работал ради этих билетов, приходил поздно, уходил рано. Я и сама справлюсь, не надо ничего сдавать, — взволнованно замельтешил женский голос. — Мам, это не обсуждается. Тебя одну в пустом доме не оставлю. Через дней пять уже буду дома. Деньги на похороны я заработаю, не переживай за это, — Пятифанов устало потер лоб, спиной вжимаясь в торс своего парня. — Ромочка, ну чего ж ты так, — мать всхлипнула, прикрывая рот рукой. — Звони, если будут новости. Давай, — Рома через силу положил трубку, уж не мог он слушать такой разбитый голос близкого человека. — Нашей поездки на море в конце августа не суждено было сбыться с самого начала, как думаешь? — Ромка повернулся лицом к белым, как талый снег, волосам, пригладившая лохматые прядки. — Мы обязательно поедем на море, Ромочка, в следующем году приедешь? — Антон и сам не заметил как на крепкое плечо Ромы скатилась одинокая слеза, а за ней еще одна и еще. Петров не всхлипывал, не рыдал, лишь капли в гордой тишине текли по бледным щекам.

***

— Ты уверен, что все собрал, — дрожащий голос заглушался тканью легкой ветровки. Чемодан брошен недалеко от двух фигур, слившихся в печальную одну, рюкзак приготовлен при входе, а сам дом будто вдвое опустел. Не висит больше на двери темно-синее полотенце с золотыми узорами по бокам, не стоят кроссовки сорок третьего размера на сером коврике, нет грязной кружки с Человеком-пауком у раковины, однако постельное белье все равно отдает запахом сигарет, хвои и дешевого спирта. Напоследок ребята договорились обменяться письмами, которые прочтут после уезда Ромки. Свою писанину на три листа Пятифан оставил на светлом рабочем столе Антона, а второй ручался отдать конверт уже на перроне, когда по рельсам пройдется громкое постукивание колес. — Уверен, Тош, уверен, — Ромка прислонился влажным лбом к Антонову челу и прикрыл тяжелые веки. Вчерашним утром он даже не подозревал, что разлука наступит так скоро, что они не успеют сделать столько запланированного, что уже следующим вечером они не смогут вместе смотреть на звезды и обниматься под Цоя. Предыдущий день они провели за сбором Роминых вещей и прощальных поглаживаний чужих рук. — Ты же будешь мне звонить, Ромочка, да? А я к тебе на новый год приеду? — Петров сжал рукой шоколадные волосы на загривке, ощущая пальцы на своих щеках, вытирающие мокрые дорожки. — Обязательно, зайчик, приеду-отзвонюсь. Рома таял от этих касаний, зная, что затвердеет от мгновения без них.