Черта между нами

      — Грейнджер, — мужской голос тянет гласные, и Гермиона вздрагивает, пряча выкуренную наполовину сигарету за спину, — не ожидал, не ожидал.              Девушка выдыхает, пока её губы растягиваются в улыбке.              — Блейз.              — Единственный и неповторимый. Ты куришь или любовь, живущая в моём сердце, лишила меня зрения?              Грейнджер закатывает глаза и делает ещё одну затяжку. Она упирается лопатками в каменную стену на заднем дворе учебного корпуса. Гермиона надеется, Забини сможет понять по выражению её лица, что та не настроена разговаривать и поддерживать беседу в принципе.              Но Блейз, кажется, совершенно не обращает на это внимания. Он становится рядом и тоже закуривает.              — Я не видел тебя две недели.              Гермиона неопределённо ведёт плечом, не зная, что ответить. Потому что она вышла на учёбу только два дня назад, а до этого у неё очень убедительно получалось изображать грипп. Грейнджер правда не была готова вернуться в университет и столкнуться лицом с… со всем произошедшим.              Спрятавшись в четырёх стенах, игнорируя любые вопросы матери, получалось себя убеждать: случившееся — лишь плод разыгравшегося воображения.              — Болела, — отвечает Гермиона и, докурив, выбрасывает окурок в рядом стоящую мусорку. — Была рада поболтать, но пара через пять минут.              Она отталкивается от стены, но её останавливает хватка на запястье. Грейнджер замирает и переводит непонимающий взгляд на Блейза. С лица парня исчезает всякое подобие улыбки. Он смотрит испытующе, заглядывает в глаза, проникает в душу и выворачивает ту наизнанку.              С губ Гермионы слетает один едва слышный всхлип.              Она не позволяла себе плакать на протяжении четырнадцати дней. Ежедневно себя убеждала, что причин для этого нет. Нет, и быть не может. До отчаяния хотелось признать тот факт, что они просто друзья, которые перебрали одной ночью, но почему-то не могла. Возможно, всё дело было в том, что Гермиона уже не была уверена, кем друг другу они являлись.              В какой-то момент всё стало сложно. Остро и больно. И Гермиона не понимала, когда всё покатилось к чёрту. Как она смогла упустить этот переломный момент? Этот перевалочный пункт, после которого их путь стал невыносимым.              И тогда осознание накатило внезапно. Как бьёт молния или останавливается сердце.              Они никогда не были в порядке.              Ещё с их первого знакомства в душном клубе и безумно проведённой первой ночи, когда полюса сошлись, а параллельные пересеклись. Это стоило понять ещё тогда. С первой брошенной фразы, когда весь мир замер. С поцелуя на танцполе, когда имели значения лишь его губы и руки.              Стоило понять. Догадаться, чем всё закончится.              Потому что то, что началось “нездорово” никогда не закончится этим проклятым “и жили они долго и счастливо”.              Казалось бы, такая простая аксиома, не требующая ни в одной из вселенных подтверждения. Они всегда были о разных вселенных. Его — та, что непостоянная. С вечно меняющимся климатом и стихийными бедствиями. И её — желающая покоя. Не созданная для вечных катаклизмов и извержений вулканов.              И сейчас, стоя напротив его лучшего друга, она чувствует, как солёные дорожки обжигают щёки, подобно раскалённой лаве. Гермиона заглядывает в карие глаза Блейза и пытается рассказать историю, которую они пережили. И которую никогда не переживут. Существуют ведь книги без эпилога, верно? Или те, которым он не нужен? Потому что история, подошедшая к своему логическому завершению, не требует продолжения со слабыми строками, что никогда не передадут пережитых эмоций.              Блейз сглатывает.              — Скоро Рождество, — говорит он. — И Нотт, парень учится с нами на одном курсе, устраивает вечеринку. Приходи.              — Блейз, я не…              — Драко не будет, они с Ноттом на ножах, — и на секунду задумавшись, добавляет: — И Кормака тоже.              Гермиона слабо кивает.              — Только я и Джинни. Приходи.              — Хорошо.              Он отпускает её руку и делает шаг назад. Гермиона судорожно вдыхает воздух и прикладывает ладонь к груди. Что-то важное крутится на языке.              — Блейз.., — зовёт она. Парень снова заглядывает ей в глаза, — я действительно рада, что у вас с Джинни получилось.              Он улыбается. Улыбается так искренне, как мальчишка, ещё не познавший эту жизнь. Кивает и закусывает губу, словно ему тоже есть что сказать. Он думает несколько долгих мгновений, пока её сердце, громко стуча, отсчитывает каждое.              — Мне жаль.              Гермиона хмыкает и быстро облизывает губы.              — Мне тоже.       

***

             — Ты чем-то расстроена, — говорит Кормак, выводя незамысловатые узоры на её плече. Гермиона вздыхает и пытается расслабиться под его прикосновениями, но не получается, как бы упорно она не пыталась.              Слабо улыбается.              — Всё в порядке, честно.              — Чем хочешь заняться? — Кормак закидывает её ноги себе на колени и начинает аккуратно парить кончиками пальцев по коже.              И Грейнджер дрожит. Борется с желанием оттолкнуть его и уйти, хлопнув дверью. Закрыть её на семь замков и никогда не возвращаться. Но она знает, что должна попытаться. Должна притвориться, что всё действительно в порядке.              Рука Маклаггена касается её бедра, и девушка в этот момент злиться на саму себя. На своё решение надеть юбку. Потому что от его прикосновений хочется отмыться, сжечь всю одежду. Содрать кожу.              Это должно было быть проще. Всё должно было получиться, но сейчас внутренне погибая в его объятиях, Гермиона понимает, какую ошибку совершила. Она не сможет даже попытаться быть с кем-то другим, пока не вытравит из своего организма Драко.              — Не знаю, — Гермиона поворачивается к Кормаку и целует его. Прикрывает глаза и через силу размыкает свои губы. Ощущает его влажный язык, требовательные губы, и… ничего. Внутри ничего не переворачивается, а сердца не слышно вовсе. Кажется, что биение наоборот замедляется, словно она сама его убивает.              Но она должна. Должна это сделать ради себя.              — Думаю, — говорит Маклагген, — ты только что подала мне отличную идею.              Он перекатывает Гермиону на спину, а сам нависает над ней. Припадая губами к шее, больно втягивая кожу, и девушка знает, что завтра вся её шея будет помечена фиолетовыми пятнами. Пятнами, которые придётся замазать плотным слоем тонального средства и прикрыть шарфом.              Грейнджер быстро осматривает его комнату и задумывается, зачем она вообще поехала к нему после пар. Что ею руководило, когда она принимала решение, в глубине души зная, чем может закончиться этот день.              Она качает головой, пока поцелуи Кормака опускаются ниже. Пока он отодвигает край её кардигана в сторону, обнажая часть груди. Пока его язык чертит влажные дорожки, что должны, чёрт возьми, возбуждать. Но… ничего.              — Кормак, подожди, — Гермиона кладёт ладони ему на грудь, слегка отпихивая. Парень отстраняется и непонимающе хмурится, смотря на Грейнджер в упор. — Я не… я не готова.              И никогда не буду.              Эта фраза остаётся невысказанной. Фраза, причина которой кроется намного глубже. Хотя по факту — лежит на поверхности. Лишь ждёт, когда Гермиона наберётся смелости её озвучить.              Я не готова, потому что, мне кажется, я изменяю ему.              

***

      Ноги сами несут её по привычной дороге, а пальцы против воли печатают сообщение знакомому абоненту.              Гермиона впервые уверена в своём поступке. Впервые знает, что поступает верно. И впервые доверяется кровоточащему сердцу, что тянется лишь к одному. Она решает, позволить себе лишь одну ночь. Одно мгновение, которое они в очередной раз украдут.              — Грейнджер? — Драко неверяще смотрит на неё. На неё, мнущуюся на его пороге. Неловко закусывающую губу. — Что ты…              Гермиона слабо улыбается и заходит в квартиру. Садится на диван в гостиной и смотрит Малфою в глаза. Он присаживается рядом, но сохраняет между ними небольшую дистанцию. Словно боится войти в её полюс, превратив там всё в пепел.              — Надо поговорить, правда? — смотрит перед собой, потому что слёзы наворачиваются на глаза, а глотку спирает. Столько невысказанного висит в воздухе, и Гермионе сейчас кажется, что это выше их обоих.              — Правда.              — Я недавно думала, когда мы свернули не туда. Когда всё так изменилось, и, знаешь, нашла ответ на этот вопрос.              — Я его тоже нашёл. За прошедшие две недели, которые мы не общались.              — Правда?              Он кивает.              — Мы с тобой никогда не были в порядке. С самого начала.              Гермиона судорожно выдыхает и впивается ногтями в ладонь.              — Мы никогда не были о “нормальном”, — девушка грустно хмыкает. Будто они, наконец, нашли решение уравнения, которое казалось когда-то невозможным. Выяснили проблему. И осознали, что у неё нет решения.              — Грейнджер… — усталость сковывает его лицо, пока он откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза.              — Ты по мне не соскучился? — спрашивает тихо, потому что боится услышать ответ на этот вопрос. Боится, что она одна сходила с ума, не находила себе места и постоянно жила с мыслями, думает ли он о ней. Она задерживает дыхание, пока считает размеренные вдохи Драко. Отвечает на восьмом.              — Больше, чем ты можешь себе представить.              — Я тоже.              Молчат, пока каждый думает об одном и том же. Это последняя их ночь. Ночь, которая поставит точку. И после которой начнётся новая история, скорее всего, у каждого своя. Они медленно шагали к этому моменту, оттягивая его. Молясь, чтобы он не наступал, но сами того не зная, приближали его.              Поцелуями, которые оставляли на телах друг друга. Прикосновениями, от которых никогда не отмыться. Словами, которые проникали под кожу и били в самое сердце.              Это останется с ними навсегда, даже после того, когда их дороги разойдутся. “Когда разойдутся” — не “если”.              Черта рябит, словно чувствует свой конец. Что ещё пару минут, и она растворится из-за ненадобности. Она выполнила свою задачу: дала им несколько лучших лет вместе. Подарила самые незабываемые воспоминания и причинила самую сильную боль.              Но в ней больше нет смысла. Спасение было временным. И спасаться больше никто не хочет. Просто отдаться на милость неизбежному.              — Ты уверена?              Грейнджер усмехается и поворачивается к парню. Придвигается чуть ближе, отчего их бёдра соприкасаются. И разряд тока проносится по организму, обостряя все чувства. Обостряя желание, которое начинает накаляться между ними ещё больше.              — Да. Я, наконец, там, где хочу быть.              — Хорошо.              — Хорошо, — повторяет Гермиона тихо.              Драко резко встаёт и тянет её за запястье на себя. И Гермиона тут же поддаётся, позволяя Малфою увлечь себе на второй этаж. Прямо в спальню.              Он захлопывает за ними дверь. Оба тяжело дышат, пока их тела разделяет несколько десятков сантиметров.              — Блять, что мы творим? — Драко обхватывает её щёку дрожащей рукой, обдавая губы девушки рваным дыханием. — Ты же понимаешь, что…              — Да.              Она понимает. Правда, понимает. Одно движение — и пути назад нет. Только ирония в том, что его никогда не было.              И Гермиона распахивает губы, и сама шагает в пропасть. Целует его. Прижимается к нему телом, пока он отвечает на её поцелуй. Не резко и дико, как это было тогда на кухне, а медленно и тягуче. Будто растягивает момент. Впитывая его. Запоминая.              Он проходится языком по её нижней губе, втягивая ту в рот, слегка прикусывая. Их языки сталкиваются, а зубы бьются друг об друга. Хватают стоны ртом.              Малфой медленно тянет за язычок молнии и стягивает платье девушки, отбрасывая его в сторону. Градус нарастает. Он обхватывает талию Гермионы и бросает её на кровать.              Никто не решается прервать зрительный контакт. Они заглядывают друг другу в глаза, ища ответы на вопросы, которые им уже ничем не помогут.              Спичка чиркнула, подпалив мост. Мост, на котором они остались стоять.              Гермиона рассматривает тёмные крапинки в серых глазах. И решает, что готова в них утонуть, оставшись на дне. В его тёмном омуте.              Драко сглатывает, его ладонь скользит по её животу, касается рёбер, оглаживает кожу и останавливается на бюстгальтере. Он хватается за шлейки, стягивая те с плеч. Малфой качает головой и жмурится, пока с его языка срываются прерывистые вздохи.              Шею сдавливает петля, пока каждый из них балансирует на хлипкой деревяшке, что вот-вот исчезнет из-под ног. И наступит их конец.              — Блять.              — Пожалуйста, — Гермиона обхватывает рукой его затылок и притягивает парня к себе. Обвивает ногами его бёдра, вжимая в себя. Им нужно это обоим. — Пожалуйста, давай представим, что мы в порядке.              Она бормочет сквозь поцелуй и чувствует, как Драко дрожит. Кивает. Его губы очерчивают линию челюсти, спускаются чуть ниже, целуя в шею.              — Конечно, Грейнджер, — он проходится языком по коже и хватается за неё зубами. Его ладонь обхватывает девичью грудь, сжимая сосок. Гермиона запрокидывает голову и стонет, кусая собственные губы. Молясь, чтобы этот момент не заканчивался.              Драко на миг отстраняется, чтобы снять с себя футболку, а затем вжимается своей грудью в её. Оба замирают, внутренне сгорая от контакта кожа к коже. Сохраняя эти секунды в памяти, чтобы потом, в особо плохие дни, воскрешать их. Жить воспоминаниями.              Он спускается поцелуями ниже, обхватывает губами сосок, пока его рука пробирается под кружево, касаясь клитора. Гермиона вздрагивает и зарывается пальцами в его волосы.              — Мы всегда были дерьмовыми друзьями, правда? — усмехается Драко. Горько, отчаянно. Оба дрожат. Поглощают дрожь друг друга, деля её на двоих.              И первый всхлип срывается с губ Гермионы. Такой душераздирающий, что оба замирают.              Щеку обжигает соль. Малфой смахивает слезу пальцем и накрывает её рот своими губами. Обещая тягучими движениями губ, что всё будет хорошо. Рано или поздно. Вместе или по отдельности. И медленно входит в неё двумя пальцами, растягивая девушку. Заставляя метаться по кровати и сильнее насаживаться на его пальцы.              То, что началось “нездорово”, не может закончиться “и жили они долго и счастливо”.              — Правда.              Они не прекращают целоваться, пока Драко медленно в неё входит. Они не разрывают поцелуй, пока он начинает двигаться, а Гермиона впиваться ногтями в его спину, притягивая ближе. Он прижимается к её лицу щекой, и их солёная влага смешивается, стекая вниз по шее.              Лихорадит обоих. До инфекции, что проникла в сердце и отсчитывает последние секунды их жизней. До прыжка с парашютом, который не раскроется. До выстрела в голову в упор.              Потому что курок давно спущен, а значит выстрел уже произведён.              Это было до абсурда ожидаемо.              Что они, держась за руки, окажутся у берега моря, где рядом в паре метров от них валяется разбитое корыто. Корыто, которое невозможно ничем склеить. Ни её слезами, ни его комом в горле, который невозможно сглотнуть.              Но противоречие «ожидания» в том, что от этого оно не становится менее неожиданным. Всё также ломает на куски.              Им это говорил каждый. Каждый, кто встречался у них на пути. Хватало лишь взгляда, чтобы предугадать ход истории. Ход их истории, лишённой эпилога. Потому что черта уже стёрта.              И в конце остались лишь они.              Лишь переплетённые пальцы. Лишь контакт — кожа к коже — и надежда, что где-то в этом мире найдётся суперклей. Или место, где каждый из них будет счастлив. По отдельности.