Эпоха Раскола

      Сознание возвращалось медленно, с трудом. Мысли текли вяло, как при лихорадке. И почему-то болела голова, а все вокруг кружилось. Рун чувствовал, как вертится вокруг мир и начинает подбираться к горлу тошнота.       Что случилось? Где он? Его настигла та тень с зеркальными глазами? Нет, он слышит дыхание и пыхтение. Ругань. Живые. Даже в проклятых руинах больше всего нужно было опасаться живых!       Нагрудник гиртаблилу все еще был на нем. Рун чувствовал, что его волочат за ноги по земле и нагрудник бьется о корни. Тело трясло. Головой он часто прикладывался о камни, но схвативших его это не волновало. Он попытался пошевелить веками, и понял, что не может этого сделать. Он не мог даже перевести взгляд.       На миг его охватила паника. Он пытался шевелиться, но мышцы словно стали чужими. Он был парализован и заключен в собственном теле. Но глаза не были полностью закрыты, и он мог видеть. Перед ним дрожали изломанные тени, неровный красноватый свет, бесконечное мельтешение. Его тащили на спине, поэтому из-под полуприкрытых век он мог рассмотреть хоть что-то. Кажется, эта гигантская тень — это ствол дерева? Листья в огромной кроне розоватые. Розоватые? Это свет? Уже закат? Вечер. Скоро ночь. Это конец. Но... Это дерево в этой странной роще. Оно огромно. Он все еще в той роще? Если так, то дерево над ним — мудор?! Великое древо и сердце священной рощи, какой бы проклятой она ни была. Если это так, то шанс есть. Наверное, он есть. Нужно только прийти в себя.       — Уф, треклятски тяжелый пенек! Ты не мог заставить его своим ходом сюда добраться? — прорвался в сознание сквозь шум в голове чей-то голос.       Речь была понятной. Рун не знал, на каком языке говорят гиртаблилу, но вряд ли это был эмеджи. Значит, его схватили не они. Люди? Олаф!       — Это тело хоть и без энергетики и демонической защиты, но все-таки оно не совсем животное, — занудно ответил ему второй, более высокий голос. — Скажи спасибо, что магия на нем сработала вообще. И он пришел в себя, кстати! Поторопись, что там тебе сделать нужно.       — Ха! Да сейчас приглушим его маленько...       Сильный удар в промежность сотряс Руншевара, а через миг ослепительная боль прострелила все тело парня. Отчаянно хотелось сжаться в комок, заорать, застонать, наброситься на обидчика, но он не смог шевельнуть даже пальцем, когда тело сотряс второй и третий удары. Красная пелена застила глаза, боль — единственное, что наполняло мир. Рун даже не ощутил, что его куда-то тащат, это он заметил лишь спустя мучительную вечность. Когда зрение вновь прояснилось, оно было затуманено пеленой слез, горечь которых ощущалась во рту.       В этот раз громада огромной тени дерева возвышалась прямо над головой, сквозь прорехи в густой кроне мелькало алеющее небе. Повернуть голову не удавалось, даже шевельнуть глазами не было возможности. Темная тень дерева и алые небеса, подернутые пеленой слез — все, что он мог рассмотреть.       — Жаль, это не баба, — вновь зацепилось сознание за знакомую речь.       Это был кто-то с высоким голосом, кто-то небольшого размера.       — Для ритуала без разницы, бабенка там или мужик. Тем более этот уже с отбитыми яйцами, — хохотнув, сказал кто-то второй.       Он находился рядом. Голос гораздо ближе, чем у первого, но оба были вне поля зрения, и Рун не мог видеть никого из них. Но голос был знаком. Это точно Олаф! Кигальский ублюдок!       — Не знаю, как ты, а я за месяц плена по женскому телу соскучился, — деловито заметил первый голос. — Уже и зеленые задницы гоблинш начали казаться симпатичными, а это не дело. Сейчас я бы даже от эльфиечки не отказался. Но лесные дикарки, хоть и недалеко от животных ушли, но не припомню, чтобы на них заклятия контроля работали, как с этим чурбаном.       — Э, тебе именно такую надо, что ли? Чтоб бревном лежала? Да ты никак из этих... Кто по трупам, что ль? — недоверчиво поинтересовался Олаф. — Встречал я таких, но никогда не понимал.       — Да при чем тут труп?! — рассердился незнакомец. — Подумаешь, не шевелится. Так чувствует же зато все. Тем более контроль — он разный бывает. И кошку можно заставить на задних лапах танцевать, так чем хуже доккальфка какая-нибудь? Та же кошка, только большая да с силой в меридианах. Вот если в ней каналы эти выжечь, как у чурбана этого, да с найденным здесь посохом к ней подойти, то, думаю, можно чего-нибудь эдакое смастерить.       — Ох, уттуку всевеликие, любите вы в Хорокару подделки всякие, — со смешком заметил Олаф. — Настоящие чувства лучше иллюзии. Когда служил я в кумирне князя, так, когда один из купцов местных помер, то всех его наложниц за ним вслед отправили. Вот тогда мы с ними развлеклись, перед тем как в жертву принести. Веселое время было.       — Что радости в этих утехах, если нет главной изюминки — ощущения полной власти? — иронично заявил собеседник Олафа.       — Ишь ты, изюминки не хватает. Тогда как выберемся, я могу найти тебе торговца, который такими манкуртами, как этот пенек, торгует. Может, у него найдется девица тебе по душе. О, или наколдуй себе такую, иллюзорную, да радуйся.       — Это не то, это не интересно. А вот про торговца не забудь. Если выберемся из этого проклятого города, то нужно будет расслабиться.       Хорокару. Тонци. Тот сбежавший раб ётунов? Вряд ли лютков много в этом лесу. Кигалец и тонци. Худшее сочетание.       — Чего тебе расслабляться? — ехидно спросил Олаф. — Крепкие, я смотрю, нервы-то у тебя. В руинах о бабах думаешь.       — Позади почти эти руины уже — будь они прокляты еще раз, — с негодованием ответил люток. — Если б не скорпионьи выродки в лесу, то уж и вышли бы из них.       — Не так уж и плохо все оказалось, — заметил Олаф. — Полено это с собой взяли, чтоб от тварей местных откупиться, а вона как — через город весь с собой его протащили, а он только сейчас пригодился.       — К Шестой это твое легко! Чуть не померли! — еще больше обозлился тонци. — Надо было скормить его той твари!       — А сейчас бы что, к гиртаблилу на поклон шли? — рассмеялся Олаф.       — Ну, нет. Спасибо им за зеленых, но чтоб их разорвало. Надеюсь, от твоего ритуала они тут все передохнут!       Рун почувствовал, как с него сдирают броню и одежду.       — А, сучий потрох, — выругался Олаф, — где этот пенек одеждой разжился?       — Гиртаблильские поделки. У него еще и кошель с их монетками нашелся.       — Э, ты когда его стащить успел? — удивился человек.       — Я же тонци, — самодовольно ответил люток.       — Вот о вас молва и идет, с такими-то замашками, недобрая, — недовольно сказал Олаф, а Рун почувствовал, как человек наклоняется над ним, и кожи касается холодный металл.       С треском разорвалась льняная ткань бывшей набедренной повязки, болезненно дернуло поджившие раны, когда с них оказались сорваны бинты.       — Эх, уттуку всевеликие, нехорошо это, — озабоченно пробормотал Олаф, его голос раздавался где-то над грудью Руншевара, шершавая ладонь грубо растеребила края раны на груди.       — Что там?       — Порезали его неудачно. И лоб обожжен. Как бы так глифы сподручнее-то начертить? Без ритуального ножа это и так непросто будет. Да, дела...       — Ты б поторопился. Вечер уж близко. Нужно еще отсюда убраться успеть. Скоро эти гниды восьминогие ломанутся в рощу.       — Не торопи, — сосредоточенно ответил Олаф. — Инкарнация — это не игрушки.       Руншевар почувствовал, как груди коснулся холодный металл и вошел в плоть. Боль пронзила кожу, по ней потекла горячая кровь. Тупое лезвие медленно двинулось в сторону, расширяя разрез.       — В душе не чаю, какого демона здесь произошло, и какая сущность заключена в этом дереве, — продолжил говорить человек, не отрываясь от своего дела, — но шутить с ней нельзя.       — В дерево это уйма энергии вобрана, — задумчиво произнес тонци. — На центр священных рощ доккальфар похоже. Слыхивал я о таких у лешаков.       — Не знаю, каким лядом сюда этих стервецов лесных занесло, но рощей своей они проклятые руины запечатали надежно, — деловито заметил Олаф.       Нож в его руках продолжал свое дело. Человек работал аккуратно, тщательно надрезая кожу. Он уже завершил с грудью и теперь делал надрезы на лбу. Капли горячей крови скользнули по бровям и начали заливать глаза. Руншевара попытался застонать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.       — Куда вы, люди, смотрите? — насмешливо произнес тонци. — Всякая ж падаль сюда прется. Лешаки, зеленожопые, гниды эти скопионьи. Кто следующий?       — Ну, теперь-то никто, — довольно ответил Олаф, увлеченный своей работой. — Пусть только сунутся. Плесень гиртаблилу силу рощи подточила. Днем-то гниды восьминогие сюда не суются, ждут, значит, когда в ночи их плесень силу наберет. Вот только печать под деревом этим ослабнет тоже. Ты, слышь-ка, тонци, уверен в своей палочке?       — Палочка! — фыркнув, надменно повторил за человеком люток. — Это магический жезл! Жезл с допотопных времен! Да, я в нем уверен.       — Ты смотри, нам нужно, чтоб этот пенек с места не сдвинулся до вечера, — предупредил кигалец. — Заморочь его, да понадежней. Он должен быть в глифе к ночи, чтобы бес, деревом скованный, в него ворвался и рощу погубил, печать с руин сорвав. Вот порча руин на свободу вырвется, поглядим, как вся эта сволочь многоногая сожрана будет, хех.       Человек, наконец, закончил свою работу, Руншевар с облегчением почувствовал, как металл оторвался от плоти, и мозолистые руки Олафа больше не сминают его кожу.       — Я помню, что делать нужно, — снова фыркнув, ответил тонци. — Ты быстрее давай. Не хочу я в центре прорыва скверны оказаться.       — Ну, так подсоби тогда, поднять его надо, — сердито прикрикнул Олаф. — Руки-ноги ему б переломать, да сдохнет, поди-ка, раньше времени. Ох, уттуку всевеликие, за что мне это все...       Чужие ладони вновь коснулись его тела. Теперь Руншевар почувствовал прикосновение двух людей. С пыхтением они подхватили его за руки. Рывок — тело юноши привели в сидячее положение. Голова, словно чужая, упала на грудь, спины коснулась грубая, шершавая и теплая кора дерева. Картина перед глазами сменилась. Теперь Рун видел свои ноги, безвольно лежащие на огромном широком корне. В сумерках белая кожа словно светилась на фоне темной древесной коры. Как и неровные линии и знаки на плоти дерева. Толстая грубая кора с трудом поддавалась ножу резчика, но на ней были оставлены неглубокие раны, сквозь которые виднелась белая древесина, покрытая тонкой пленкой кровавого сока. На своей груди Рун краем глаза заметил такие же узоры.       Неровные надрезы покрывали грудь, залитую старыми и свежими потеками крови. Ритуал инкарнации, так сказал Олаф. Значит, он не простой малефик, а кигальский жрец, карапан. Руншевар тупо уставился на знаки на своем теле. К этому моменту в душе уже не осталось ничего. Тупая пустота. Его подготовили для инкарнации. Это конец. Хуже смерти. Стать тварью, вроде лахама. Его давно лишили свободы, он не мог распоряжаться жизнью. Сейчас не способен управлять даже своим телом. Теперь хотят поработить и его душу.       Руншевар давно смирился со своей судьбой. Отчаяние настолько поглотило его, что это чувство просто утратило какой-либо смысл, оставив от себя лишь едва ноющий обрубок в душе. Но надежда и вера — они всегда теплились где-то глубоко внутри. Надежда на спасение хотя бы через смерть. Но сейчас погибала и она.       — Ох, демоны б его задрали! До чего ж тяжелый сучий потрох, — тяжело отдуваясь, произнес Олаф. — Где таких уродцев откармливают только. На крюках бы его вздернуть. Проклятье! Ненавижу без инструмента работать! Уф! Ладно, пойдет так.       После этих слов кигалец отошел, еще что-то пробормотал. Рун увидел в поле зрения чужую руку. Она установила перед эльфом кривенькую фигурку из грязи и веток, на лбу которой были выведены непонятные, мелкие символы. Неряшливая статуэтка с растопыренными руками и волосами из травы уставилась на Руншевара темными провалами глаз. Олаф отошел в сторону. Шумно прочистив горло, он затянул длинный речитатив на смутно знакомом Руншевару языке.       — О, демон, скованный корнями. О, демон, ищущий свободы. О, демон, жаждущий жизни...       Жрец взывал к бесу. Инкарнация в Ки-Гале всегда значит одно — вселение беса в тело жертвы. Руншевар никогда не знал, как проходит ритуал, это был удел избранных. И сейчас готов был держаться от него подальше. Но сознание лишь бессильно металось, словно стучась в запертую дверь собственного тела. При всем желании он мог только дышать, но ничего более. Сердце бешено бухало в груди при каждом слове чернокнижника, карапана, пульс отдавался в голове, кровь из ран начала литься сильнее.       — ... Великая Печь, источник могильного пламени, внутри которой сгорают все боги огня, и пламя которой достигло небес, сожги его путы. Пусть демону откроется путь...       На глазах Руншевара веточки в теле фигурки перед ним испустили едкий дымок без вилимого огня, заставив душу доккальфа задрожать. Это был не страх. Это был животный ужас. Рун бился и ревел подобно зверю внутри. Его участь приближалась неумолимо, а он не мог шевельнуть и пальцем. Таков ли его рок? Его искупление за бессилие. Как же звали ту девочку? Память упорно подсовывала лишь образы окровавленного платья, втоптанного в землю свиными копытами. Кровь и пламя на месте родного селения. Алая кровь и черное пламя. Его талант восхищал взрослых, лес даровал ему крепкие меридианы, он говорил с ним. Но давно Рун уже не слышит его голоса. Мудор, великое древо и воплощение жизни, был прямо за спиной, но он, доккальф, не мог обратиться к нему. Его участь — быть запертым в собственном теле.       — ... Демон, тело тебе подношу — охвати его! Демон, душу тебе подношу — раздери ее! О, Великий, Лишившийся Тела и Обретший Тело, принуди демона обратится лицом своим к жертве своей! Да пребудет он в ней!!! Да охватит один другого!!! Да разделят они кровь друг друга!!!       Речитатив Олафа перешел в иступленный рев, перед глазами Руна мелькнула серая тень. Острая боль пронзила живот, болезненная судорога свела нутро. Сознание утонуло в муках на несколько мгновений, чтобы неумолимо вернуться к реальности. По лицу лились горячие дорожки слез, ядро боли пронзало солнечное сплетение, вкус желчи и крови наполнил рот. А перед глазами из груди торчало древко копья гиртаблилу. Сквозь шум и биение сердца в ушах пробился мерный стук.       Удар, переворачивающая все нутро вспышка боли, стук. И все по новой. Чьи-то руки вбивали копье гиртаблилу все глубже в дерево, пришпиливая Руншевара к мудору. Древко погружалось все глубже в плоть, а мерный стук дерева о дерево словно вбивал его в само сознание и душу.       — Все, — донесся до сознания чужой голос, принадлежность которого Руншевар уже не мог определить. — Теперь уходим.       Рун почувствовал, как кто-то дернул его за волосы, поднимая голову. Взгляд с трудом сфокусировался на двух бледных лицах в сумерках. Одно человеческое, наполовину скрыто густой черной бородой — Олаф. Второе мелкое, покрытое короткой клочковатой рыжей бородкой — тонци. Рун был прав, опознав голоса.       — Ну что, пенек, — держа Руншевара за волосы с обеспокоенной гримасой на лице, сказал Олаф, — ты уж не подведи, сдохни с пользой.       Кигалец и тонци ушли. Голова Руншевара безвольно упала и замерла. Взгляд неподвижных глаз уперся в землю. Мир замер и погрузился в тишину. Медленно с губ Руна соскользнула ниточка слюны, темная от крови. Боль терзала тело. Непонятно было, темнеет в глазах от нее или от приближающейся ночи. Парень продолжал упорно биться в запертые двери собственного тела. Пошевелить хоть пальцем, вырваться из ловушки. Он не рассчитывал выжить. Он хотел разорвать ритуал и просто умереть! Умереть самим собой.       Умирать было страшно только в первые разы. Потом что-то внутри Руншевара сломалось. Умирать было по-прежнему больно. Боль ослепляла, тело не выдерживало ее, сознание терялось. Умирать было обидно. Он ведь только что сбежал из Ки-Галя. Двубережное царство. Нахенефер, Метут, Хэсра. Их не назвать друзьями, но они не смотрели на него, как на вещь. Там можно было начать новую жизнь. Другую. Лучшую. Со вкусом хлеба и харопии. Все это вновь стало таким далеким. Уже ничего не осталось. Поэтому умирать было не страшно.       Страшно то, что с ним хотел сделать малефик. Страшно, что Рун ничего не мог с этим сделать.       Он парализован и пронзен копьем. Оно торчит из солнечного сплетения, капли крови сочатся вокруг древка и стекают по животу вниз. Лужа горячей крови становилась все больше. Медленно остывая, она растекалась по корням, смешиваясь с алым соком дерева. Не много ли ее? Руншевар отстраненно подивился, сколько в нем, оказывается, крови. Или это древесный сок? В темноте не понять. Свет меркнет. Только медленно и робко загорелись беловатым пламенем вырезанные на корнях глифы. Пронзившая тело насквозь боль начала разрастаться, огнем пожирая нутро. В призрачном свете знаков, неподвижные глаза Руншевара уловили, как на его загоревшей коже все четче проявляется принятый сначала за бред рисунок вен. В стремительно надвигающихся сумерках он был отчетливо виден на фоне ставшей неестественно бледной кожи.       Наступала ночь. Сквозь тяжелое биение пульса в ушах, Рун услышал знакомый пронзительный крик. Тонкий, жалобный, похожий на плач. Это были лемуры, неприкаянные призраки. Не естественно тихая роща наполнялась звуками. Шорохи, крики, невнятное бормотание, смех. Аплонт словно ожил. А Руншевар истекал кровью. И он услышал звуки шагов. Он не видел, кто идет, не мог поднять головы, а зрение туманилось из-за слез и крови.       Он бежал из проклятых руин, чтобы не быть сожранным нечистью. Если бы он знал, к чему это приведет, то просто шагнул бы во тьму разбитых окон Аплонта. Подставил бы шею под клинки гиртаблилу. А теперь звук шагов приблизился к нему и остановился. Неизвестное существо постояло, начало расхаживать из стороны сторону. А потом задорно рассмеялось. Смех был звонким, нежным. Неестественным для этого места. Он оборвался, и шаги начали удаляться. Кто бы это ни был, но он не тронул Руншевара. Это было то существо, которое выглядывало из-за дерева? Или кто-то еще? Уже без разницы. Ритуал инкарнации защищал Руна от них.       Точнее, защищала сила того, кого ритуал призывал.       Капли крови коснулись ног фигурки из грязи и пропитали ее рыхлую, на скорую руку слепленную плоть. Тень в провалах ее глаз сгустилась и заклубилась подобно дыму.       — Кто ты? — оглушающий голос ворвался словно сразу в сознание, минуя уши.       Вопрос застал врасплох. Руншевар не знал, как проходит ритуал инкарнации. Не знал, чего ждать. Но такого вопроса он точно не ожидал. Кто он? Рун не знал. Он раб? Доккальф? Нет. Он никто. Манкурт, так назвал его Олаф. Его убили. Убивали до тех пор, пока он не забыл, кто он. Пока не осталась лишь тень воспоминаний. Только кровь на белом платье, грязь и зеленый сок травы. Только вина. Едкий дым, грязная вода, удавка на шее, жар огня и тьма змеиной ямы.       — Искаженный ритуал из поэмы «Синергетика»? — тем временем с сомнением произнес безликий голос. — Значит, сосуд?       Руншевар ощутил, как всколыхнулось что-то в его душе. Перед сознанием обрушилась черная пелена. И два хищных, холодно сияющих бледным желтым светом глаза на ней.       — Искаженный ритуал и разбитый сосуд. Убогий. Калека, — внутренний голос был безжалостен в своей оценке. — Разбита душа. Кости оплавлены болезнью. Мышцы скованы окостеневшими связками...       Каждое слово отдавалось в теле болью, словно голос рвал мышцы и крошил кости. Сознание расслаивалось и плыло, мысли путались. В голове не осталось места ни для чего, кроме боли.       — Неуважение мне предложить такой сосуд. Но раз выбора нет, то придется использовать, что есть. Хотя бы на время. Прости за неучтивость, но твоим телом я воспользуюсь. Я слишком долго ждал!       Тьма стремительно нахлынула на Руншевара, обрушившись на него волной и топя в оглушительной тишине. Холод пронзил кости. Тело, наконец, пошевелилось, его свело судорогой. Оно задергалось, но копье крепко держало на месте. Сознание начало угасать, окутываемое тьмой и сводящей с ума тишиной. Боль осталась позади, как и все холодеющее тело. Только тьма, убаюкивающие волны которой все глубже и глубже затягивали разум и душу.       Это конец. Незримые цепкие пальцы коснулись его души, они червями проникли в нее и по-хозяйски расположились там, готовясь пожрать ее. Разум угасал, сминаемый чужой волей, обрывки мыслей метались в неумолимо сжимающейся пустоте. Смыслы, образы, последние связные воспоминания — все рвалось, распадалось, уничтожалось неумолимой силой. И без того изломанная душа перемалывалась в пыль. Уже не было даже ужаса. Осталось только отчаяние и бессилие. Истончались даже они, перемалывалось все в душе Руншевара. И в том числе вбитые плетью запреты.       Сажа едкого дыма, в котором он задыхался. Дым заполнял тесный сруб. Набитые в него пленники кашляли кровью и бились о стены, пока не иссякли силы. Сквозь слезы, Руншевар видел синеющие лица соседей, их выпученные глаза, покрытые мутной пеленой смерти. Мутной, как грязная вода, вливаемая в глотку. Живот разрывало от нее. Толпа вокруг ревела в исступлении и ставила ставки на то, сколько удастся влить в пленников. Такая же толпа была, когда удавка сдавила шею Руншевара. Его посадили на кресло и накинули петлю на шею. Палач медленно крутил ручки винта. Петля сжимала шею все сильнее. Позвонки трещали, когда на них давила спинка пыточного кресла. Он скреб пальцами по дереву, не в силах остановить пытку. Так же он скреб обжигающе горячие стенки гроба, обложенного углями. Жар сводил с ума, сознание от него помутилось. Он вертелся, словно уж на сковороде, и орал от боли. Не мог уснуть, не мог впасть в забытье. Он не мог уснуть и в смрадной тьме ямы. Она была полна ядовитых насекомых и змей, боль их укусов и жал жгла изнутри. Тело опухло и гнило заживо.       Эти воспоминания были самыми яркими, они были ослепительными, затмевающими. Он пережил их. Смерть никогда не принимала его раньше, он был не достоин ее, не достоин блаженного сна. Он забыл многое. Но не кровь на белом платье и истерзанное тело девчонки, крики стихиалей, черное пламя и срубленный, истекающий ихором росток. Его страх. Его грех. Он держал последние крупицы прошлого Руншевара. Он выжил, когда его казнили и превращали в раба, в послушный инструмент, в манкурта. Он выживал, когда тонули галеры. Он выжил, когда обвалилась шахта. И даже сейчас его ждет не смерть. Его ждет конец существования, пустота и растворение в чужой воле, в чужой сущности. Он уже почти перестал быть собой. Уже нет прежнего Руншевара. Он погибал раз за разом восемь лет назад. Медленно и методично его убивали так, как умеют убивать в Ки-Гале. Теперь Руншевар был обречен потерять последнее.       Это его рок?!       Последние осколки души Руншевара задрожали. Они вопили в немом вопросе. Они рыскали в поисках того, кто мог дать ответ. Но образы были скрыты за пологом дыма, за грязной водой, в сумраке меркнущего сознания, за стенками гроба и в смрадной тьме. Вопрос остался без ответа. Руншевар был вырван из леса, брошен, оторван, беззащитен, одинок. Он не мог попросить защиты, он не помнил, не знал, забыл. Поэтому остался один в тишине.       Пока в меркнущем, остывающем и парализованном сознании не всплыл последний яркий и оформленный образ. Два слова. Имя.       Сур Атакарм.       Поглотившую Руншевара тишину разрезал резкий и яростный крик. Волны тьмы обернулись грозно рокочущим кровавым океаном. Наваждение безвременья и опустения смыло, оно кончилось так же внезапно, как появилось. Жгучая боль пронзила мозг. Разбитая на осколки душа словно сшивалась заново. Незримые нити пронзали ее и грубо сводили обрывки вместе. Сознание Руншевара вынырнуло из мрака. За застилающим глаза туманом по-прежнему плескалась кровавая лужа у его ног. Яростный крик в оглушающей тишине сменился какофонией звуков. Шорохи листьев, мерная кровавая капель, оглушающий стук сердца, тяжкий скрип деревьев.       После волны судорог, тело Руншевара снова обмякло и повисло на копье. Его взгляд вновь был устремлен в одну точку, ни голова, ни глаза не шевелились. Сумерки словно отступили. Было видно, как черная паутинка сосудов разрасталась от вогнанного в плоть древка копья, охватывая все большую площадь кожи. Жгучая боль вгрызалась в мышцы и кости, следуя рисунку вен. Внутренний огонь пожирал тело, глифы на груди Руншевара тревожно мерцали. Лужа крови становилась все больше, фигурка из земли медленно распалась в ней, обвалилась бесформенной кучкой грязи. Знаки на корнях дерева сияли алым, воздух наполнился сладким ароматом. С внезапно отчетливым, неестественным шелестом опустился вниз возле Руна сорвавшийся с ветвей дерева лист и с тихим плеском упал на блестящую темную поверхность у его ног. Удивительно четко видимые крохотные волны кругами побежали в стороны. Вслед за первым листом упал второй и третий. Шелест опадающих листьев слился в рокот. Они водопадом обрушивались на землю. Листья застревали в волосах, ложились на плечи, скрыли собою кровь и укрыли одеялом.       Тело Руншевара все еще не повиновалось ему. Оно словно сгорало изнутри. Рисунок сосудов запылал алым, будто наружу начал прорываться огонь. Мышцы змеями шевелились под кожей, они бугрились и с треском рвались, их вновь словно свело не отпускающей судорогой. Захрустели кости, словно смалываемые спазмом. Из пор на коже начала сочиться черная жидкость, будто с силой выжимаемая из организма, ее зловоние смешалось с ароматом опадающих листьев.       Рун уже не понимал, реально ли то, что он видит. Одно наваждение сменялось другим. Он то впадал в забытье, то возвращался к реальности и даже не замечал перехода из одного состояния в другое. Перед глазами танцевали тени. В сознании рождались звуки боя, рык зверей, жадное клацанье зубов, крики лемуров перемежались воплями боли и несвязным бормотанием. Шелест листьев словно сплетался в чей-то навязчивый шепот, который стремился проникнуть в уши и поселиться в голове. Он впивался в сознание, проникал в душу, рокотал и гремел, разрывая изнутри. Боль съедала тело Руна, но она была далеко, потому что боль разрываемой души была неимоверно ближе и больше.       Торчащее из груди древко копья внезапно начало прорастать свежими побегами, бледные веточки в тусклом свете молодой луны были подобны костям, распускающиеся на них листья — кожистым перепонкам. Было это реальностью или сном, Рун не знал. Очень скоро его завалило листьями настолько, что не было видно копья. Постепенно они и вовсе накрыли его с головой. Громогласный рокот листопада отдалялся, затихал, пока не заглох совсем. Листья тяжелым одеялом укрыли тело Руншевара и погрузили его в вязкую, глухую тишину. Боль продолжала съедать изломанное тело огнем, но чувства притупились. Истерзанная душа ненадолго успокоилась. Тьма и тишина поглотили обессилевшее сознание.       В этой тьме его снова, как это часто бывало в кошмарах, коснулись холодные тонкие пальцы. Они легли на плечи и коснулись шеи. Маленькие детские руки казались неимоверно тяжелыми, они давили вниз. Руншевару показалось, что он падает все глубже в окружающую его тьму. Нос защекотал аромат сырой земли и смятой травы. Внезапно Рун понял, что руки вдавили его в землю, втоптали в плотный дерн, переломав кости и смешав с грязью и травой. Он словно снова видел свой извечный кошмар, но на этот раз под копыта скрофариев Хорокару попал он сам. Он видел себя, истерзанного и распластанного на поляне, которую окружала многочисленная толпа блеклых безликих фигур. И у самого Руншевара вместо лица у была морда волка, расколотая ударом копыта надвое.       Образ истерзанного тела медленно растворялся в сумраке, пока его внезапно не озарила яркая вспышка. Руншевар увидел небо, которое прорезал ярко сияющий болид. Он врезался в землю, расплескав вокруг волны черного пламени. Капли огня падали на землю и расходились кругами, которые ломались и причудливо выпрямлялись. В сердце пожара застыл большой багряный камень. Красный материал словно был нагрет изнутри. На его поверхности ярко и четко была видна трещина, которая с оглушительным громом разошлась в стороны, испуская наружу волны нового черного пламени. Этот огонь поднимался вверх, и Руншевар понял, что видит рассвет. Он помчался ему навстречу, взмыл вверх, но понял, что скован. Прикован к веслу лодки, которую он упрямо вел по небу в сторону бледного диска полной Луны.       На лодке Руншевар оказался не один. Перед ним на скамье сидела девушка, ни лица, ни фигуры которой он рассмотреть не мог. Зато он отчетливо видел посох в ее руке. Черный посох с фиолетовым камнем в навершии. Девушка упирала его в дно лодки, где вокруг древка крутился черный маленький щенок.       Щенок поднял голову. Пара маленьких глаз были алыми. Они смотрели на Руншевара и постепенно увеличивались в размере, пока вокруг не осталось ничего, кроме них и темноты.       — Кто ты?! — яростно завопила тьма. — Откуда ты знаешь это имя?! Откуда?! ОТКУДА?! ИМЯ!       Тьма кричала. Внятные слова перемежались безумными и бессмысленными выкриками. Руншевар почувствовал, как чужие пальцы снова словно зашевелились внутри него. Они копошились, как черви под кожей и внутри черепа. Но сейчас они словно хотели вырваться и не могли.       Для Руншевара все закончилось, когда постепенно крики замолкли и отдалились, как ранее заглох рокот листопада. Он снова оказался в тишине. Боль как будто стихла или просто отошла на второй план. Сознание все еще было спутанным. Оно не рождало никаких внятных мыслей. Тяжесть листьев прижимала к земле. Или это руки девочки душили его и вжимали в грязь? Медленно затухали последние обрывки образов и чувств, пока не пропали вовсе.