Долгие разговоры о французском

Похоже, все налаживалось. Так думал Джонатан, рассеянно смотря на фото в рамке, стоящее слева от монитора. По крайней мере здесь был порядок. В отличие от проклятых отчетов месяца, от которых у него уже крыша ехала. Он понимал, насколько приукрашены цифры в стопке бумаг, собранных ребятами его отдела, но для генерального начальства их требовалось приукрасить еще больше и свести вместе. Иногда ему хотелось вернуться на прежнюю должность, чтобы не разбираться со всем этим, сделать шаг назад и выдохнуть с облегчением. Но секундная радость не стоила будущего. Телефон завибрировал. Джонатан подумал, это точно не от Ребекки, потому как сегодня она встречалась с Моник, а это всегда затягивалось надолго. Он заранее представлял, какой огорченной та будет весь вечер и еще неделю после. Сыну Моник было уже два года или три? Перевернув смартфон экраном вверх — честно говоря, Джонатан искал любой повод ускользнуть от отчетов, — он медленно прочитал сообщение. Нет. Отвечать он не будет. Не в этот раз. Хватит. Джонатан положил телефон на стол и вернулся к цифрам.

***

Приняв тщательный душ и вымыв голову, Гийом наконец сбросил с себя почти ощутимую липкую пленку рабочего дня. Подровняв щетину триммером, он взбрызнулся одеколоном и отправил полотенце, которым отерся, в корзину для белья. В квартире было неожиданно прохладно (обычно в этих домах окна не открывались полностью и тут царила духота вне зависимости от сезона), поэтому его план уподобиться Адаму потерпел некоторые изменения. Адам обрядился в чистые трусы и домашнюю хлопковую рубашку. Оставленный им ранее на кухонной стойке бокал напомнил Гийому о том, что он собирался промочить горло каберне. Телефон тоже кое-что напомнил. Гийом нахмурился. Он отправил Джонатану «вспомнил о тебе» полчаса назад, но ответ до сих пор не пришел. И что было странным, сообщение уже значилось прочитанным. Ему это не понравилось. Джонатан привлекал его своей прямотой и бесхитростностью, и по изначальному плану он уже должен был скрестись в дверь к той минуте, когда Гийом закончит с процедурами в душе. Возможно, даже немного раньше, чтобы успел потомиться на пороге, как хорошая утиная ножка в духовке. «Приедешь?» он отправил следом - прежде чем откупорил бутылку красного и кинул пробку в круглую вазу к другим. Осталось совсем немного, чтобы ее заполнить. Плотная терпкость вина приласкала Гийома изнутри, он прокатил вкус от кончика языка по рту, давая каждому рецептору насладиться, и только потом сделал глоток. Ему было даже жаль тех, кто не умел получать от этого такое же удовольствие. Гийом успел испытать раздражение от долгого ответа, потому что что могло задерживать Джонатана? Он должен быть на работе, как раз заканчивать, и ему хватило бы этого времени, чтобы придумать оправдание, почему он вернется домой позже. Долго размышлять об этом Гийом не смог: ответ пришел. И заставил его нахмуриться. «Очень мило, — очевидно, эта часть предназначалась первому сообщению, — но нет». Гийом допил бокал, позволяя превосходному вкусу заполнить голову. Не мыслям, нет. Он не желал об этом думать. Поэтому он прикинул, насколько сильно хочет сегодня член, чтобы продолжать эту переписку. Дважды он не спрашивал. И Джонатан его не отшивал. Это было правило. Гийом предлагал, и Джонатан, жадно ловя каждое его слово и надеясь, что это намек, приходил. Поэтому он даже не ждал от себя, что будет звонить. Но эта маленькая власть над маленьким Джонатаном была нужна. Освежала. Делала жизнь интереснее. Обе их жизни, как виделось Гийому. Джонатан взял трубку слишком быстро, чтобы показалось, что ему все равно. Но и заставил переждать два лишних гудка. Набивал себе цену. Любопытно. — Я не приду, — сказал Джонатан вместо всего, что мог бы сказать. Гийом поборол легкое желание положить трубку, и во многом ему помог голос Джонатана. Мягкий низкий, его приятно было слушать. Но тогда, когда он говорил, что Гийом ожидал услышать, а не это. — Мне не нравится твой отказ, — протянул он, играя с ножкой бокала. — Ничем не могу помочь. Джонатан злился, его вздох звучал раздраженно и… отчаянно? Пожалуй, отчаянно. Учитывая, что в прошлый раз они расстались на доброй ноте, — и Гийому это отчасти не нравилось, потому как делало его слабым, — поведение Джонатана было малообъяснимо. Может, у него выдался неудачный день. Или он, по своей дурной привычке, надумал себе больше, чем могла справиться его симпатичная, но глупая голова. — Я хочу, чтобы ты приехал, — надавил Гийом, тяжело вздохнув. Говорить напрямую — все равно, что хвататься за горячий чайник без ухватки. — А я не хочу. Позвони кому-нибудь еще из своих ебырей. Ах, вот оно. — Jalousie? — Гийом подался назад, пока не уперся поясницей о низкую спинку, и качнулся на барном стуле. — Абсолютно нет! Он тихо рассмеялся. — Я не приеду, — повторил Джонатан. — Мне это неинтересно. — С каких пор? — Слушай, я не хочу об этом говорить. Я сказал нет. Значит нет. Гийом провел пальцем по изгибу ножки бокала, выдерживая паузу, достаточную, чтобы Джонатан стал прислушиваться. Он мог бы спросить, что значит это его нет. Нет это нет сейчас, или нет это результат жизнедеятельности его восприимчивого к душевным волнениям мозга. Если бы Гийома интересовало, он бы обязательно спросил. — И я думаю… Голос Джонатана стих, потому что Гийом положил трубку. Наклонившись вперед и оперевшись на локти, он немного потеребил ткань рубашки, смотря на телефон. Не перезванивал. Что бы там Джонатан ни думал, это его не устраивало. Прихватив бокал и бутылку, Гийом перебрался к дивану. Винный набор занял место на удобном кофейном столике рядом с ноутбуком. Он мог бы поискать какой-нибудь стимулятор, но в принципе фантазии всегда хватало. На это Гийом никогда не жаловался. Откинувшись на спинку дивана и закрыв глаза, он довел себя рукой до твердой эрекции. В приятных мыслях подумал, что рот Джонатана нравился ему в роли возбудителя больше. В кадр попало все, что нужно. Столик, вино, его закинутые поверх ноги, немного нижнего белья и много — неприкрытой похоти половых органов. Второй кадр пришлось взять левее, чтобы избавиться от визуального мусора — светящегося экрана ноутбука и плотного конверта от университета Дидро; они делали ему регулярные предложения, даже письма разворачивать уже не надо было. Но это тешило его эго, поэтому он вскрывал каждое и читал, когда становилось скучно. Гийом не мог сказать, что любил подобные снимки; они всегда казались вульгарными и носили вязкий привкус пошлости и безысходности, когда больше нечего продемонстрировать. Но Джонатан реагировал на эти триггеры. По крайней мере выглядел как человек, который отреагирует, ведь ранее таких фото не было. Гийом не думал, что ошибается. Поэтому, отправив снимок, он включил режим полета и наполнил новый бокал. И когда примерно через полчаса дверной звонок затрезвонил настойчивой трелью, он улыбнулся. Сыто и довольно. Двадцать одна минута. Двадцать одна.

***

Гнев так переполнял Джонатана, что он даже не мог сказать ничего внятного в домофон и просто кивнул после сигнала, поднимаясь по ступеням широкими сердитыми гребками. Утром все было… все было в порядке. Он, Ребекка и все, как раньше. И он почти не думал о лягушонке, привносящем хаос в его существование. Не так часто, как до того. Но эмоции, которые он вызывал, никуда не делись, только воспалялись, потому что Гийом, проклятый Гийом ковырял корочку на его ранах раз за разом, не давая зажить. Не давая забыть. — Ты не можешь просто так отключать телефон, — выпалил Джонатан на одном дыхании, едва дверь открылась. Гийом, босой, одетый только в полурасстегнутую рубаху и серые трусы, сложил руки на груди и наклонил голову, словно говоря: «не могу? Я думаю, что могу». Джонатан сердито потянул воздух носом, чуя запах его шампуня, одеколона и вина, и почему он всегда так реагировал на запахи? — Кто сказал? Ты? — ожидаемо протянул Гийом с насмешкой, задирая голову, чтобы напрямую посмотреть на Джонатана. Словно не его член сейчас топорщился из-под нижнего белья. Словно не он просил приехать. Дьявол в узорной коробке, вновь подумал Джонатан. Он видел. Ведь он лгал тогда, говоря, что проблема их брака не в нем. Именно в нем, искусном, лживом, обольстительном. Том, которому так сложно сказать нет. Лгал же, да?.. Его глаза не моргали, пока пальцы играючи спустились к рубашке, покручиваясь вокруг верхней из застегнутых пуговиц — всего три. Он знал, что делал. Каждым словом, каждым взглядом, каждым жестом. Он выключал в Джонатане критическое мышление и разум. Оставлял только рубильник с двумя позициями — гнев и желание, лихорадочно щелкающие туда и сюда. Гнев. Когда эти брови с вызовом поднимались, а глаза презрительно щурились. Желание. Когда пуговица расстегивалась, обнажая кожу груди, манящую так, словно ничего соблазнительнее Джонатан в жизни не видел. Гнев. Когда он цокал, покачивая головой с укоризной. Желание. Когда переступал с ноги на ногу, возвращая взгляд к горящему паху. Гнев. Когда Джонатан шагал вперед, хлопая тонкой дверью так, что та чуть не слетала с петель. Желание. Когда Гийом вскидывал жгучий взгляд зеленых глаз, приоткрывая влажные губы. Гнев. Когда рука вплеталась в зачесанную назад шевелюру, и так просто было взять его за затылок и ударить о зеркало справа, разбивая. Желание. Когда он двигал головой, и мягкие волосы щекотали запястье, пока глаза не находили глаза, сковывая. Гийом опирался руками о стену — по обе стороны от длинного узкого зеркала у входа, его левая нога была поднята на обувницу, позволяя ему прогнуться и раскрыться шире. Гнев. Шлепок по ягодице. Желание. Толчок еще глубже. Цепляясь за бедра, Джонатан трахал его и надеялся, что брюки, лишенные ремня, не свалятся им прямо под ноги. Гийом был тих, с губ срывались только низкие томные вздохи, дразнящие уши Джонатана сладострастием. Взбалтывали его внутренности словно полупустую бутылку, и новый толчок дарил надежду на освобождение. Потянув воздух ртом, Гийом уткнулся лбом в зеркало, и от каждого движения Джонатана их распутные отражения вздрагивали. Они стояли близко и было сложно разглядеть все детали, но самое лучшее — тут. Покорно опущенная голова и с готовностью подающийся к нему зад. Джонатан потянул его за волосы, заставив поднять лицо и смотреть на них. Взгляд Гийома задержался на их фигурах на мгновения, а потом поймал его глаза. Джонатан чувствовал себя слабым, безоружным, возбужденным. Будто не он сейчас владел ситуацией, не он брал его, сгибая в руках, как ему хотелось. Будто он лишь слушался невысказанных вслух команд. И более того — был рад этому. Не помогло даже нашарить его член внизу. Он думал… он хотел немного контроля, а как лучше контролировать мужчину, чем держа за самое ценное? Но он не получил контроль. Лишь усилившееся собственное возбуждение. От опыта, к которому все еще было сложно привыкнуть, от того, как Гийом подался назад, закидывая руку ему за шею и дыша в челюсть, от того, как развратно заблестели капли его спермы, стекающие по их отражениям. С другой стороны, смотреть, как Гийом плетется к себе на неуверенных ногах, было приятно. Джонатан уже лежал на спине, разглядывая его рядом — на животе, с прикрытыми рубашкой лопатками, потому что она разметалась, а трусы он и вовсе бросил там же в коридоре. — Я не хотел приходить, — пробормотал он, озвучивая то, что было в его голове каждую секунду из не переполненных желанием. — Не хотел. Гийом закурил и кинул красно-золотую пачку сигарет на прикроватный столик. Он опирался на локти, смотря в окно, пока не взглянул на Джонатана вновь. — Но ты пришел. Его рука с сигаретой приблизилась к губам Джонатана и тот, закатив глаза, сделал одну затяжку. Он ожидал, что закашляется, но это было не так крепко, как он полагал. Необычно. Острый перечный дым с неуловимым странным привкусом. Гвоздика, точно она. — Я знаю, — тяжело вздохнув, Джонатан закрыл глаза. Он хотел спросить, почему Гийом ему позвонил. Неужели среди всех любовников не нашлось кого-то еще на сегодняшний вечер? Знал, что надавит на его слабость, сожмет сердце в кулаке, как он делал всегда? Джонатан боялся услышать ответ. Боялся циничного «потому что я просто хотел потрахаться». Боялся, что это лишь оно. — Я был на твоей лекции, — вместо всего волнующего пробормотал Джонатан, вновь смотря в потолок. Краем глаза он видел, как Гийом стряхивает пепел в пепельницу, которую поставил у кровати. Спокойно и с расстановкой, будто это сейчас самое важное дело. — На какой из? — Дюшан. — И что ты думаешь? Что сюрреализм не так страшен, как его представляют? Тонкие губы Гийома вытянулись в трубочку, выдувая дым в сторону. Он смотрел на Джонатана из-под ресниц. Он хотел знать. Но Джонатан не собирался лелеять его эго и хвалить за материал. — Ребекка тоже была там. — Хм. Да… полагаю, что так. Он сделал небольшую паузу, словно этих лекций была сотня, Ребекк была сотня, и ему потребовалось время, чтобы вспомнить, о чем речь. Но Джонатан прекрасно знал, что он понял, какой пойдет разговор, едва он сказал «Дюшан». На секунду ему пришла в голову мысль, что Гийом прекрасно его видел там, и лишь притворялся. — Хочешь спросить, чем закончилась наша встреча? — Гийом цокнул, качая головой. — Все-таки тебя интересуют подробности? — Какая же ты сука, — простонал Джонатан, рассерженно ероша свои волосы. — Это было неприятно. — Ты ревновал. — Я ревновал, — согласно повторил он и вновь уставился в потолок. Это было правдой, гнев захлестнул с головой, а кипучая ревность сгрызла нити, связывающие разум и чувства. — Тогда все понятно. — Что понятно? Гийом помедлил, не отвечая, а потом вновь глянул на него, как на испытуемый объект. — И что тебе не нравится больше? Что я сплю с ней, или что она спит со мной? Джонатан поборол порыв столкнуть его с постели, но это было… неосознанное, потому что он завис. Раскачивался на паутине размышлений, в которые невольно — о, конечно же нет, очень даже намеренно — погрузил его Гийом. А что ему не нравилось больше? Что женщина, с которой он связал жизнь и планировал дойти до конца, могла принадлежать и другому? Или что мужчина, вскрывший в нем что-то интимное и сокровенное, о чем он не подозревал, мог принадлежать другим? Он не имел права на это сомнение. Не позволил бы себе вручить Гийому новый аргумент, дать повод навесить еще один хвост на плеть, которой он стегал его нутро каждый раз. — Я люблю ее, — Джонатан перевернулся на бок, дерзко смотря на него, — а тебя мне просто нравится трахать. Как ты думаешь? — Ты настолько не можешь понять, что нужно мое мнение? — парировал он и вытянулся вниз, туша сигарету. — Ах, тебе надо, наверное, перевести, — он гордился тем, что не спасовал, — ведь что такое любовь, ты даже и не догадываешься. — Куда там мне, — неожиданно мягко засмеялся Гийом и оттолкнул его, чтобы лечь не поперек кровати, а вдоль. Подсунув под поясницу подушки, он растекся по центру, как благородная особа, но вот положил ноги на Джонатана совсем не благородно. Тот сел и сначала хотел сбросить их с себя, но они были холодными, когда он коснулся их. И он сдался тут же. — Серьезно. — Большие пальцы Джонатана прошлись по подъемам его стоп, разминая. — Ты… ты когда-нибудь любил по-настоящему? Знаешь, что это такое? — Что ты имеешь в виду? Гийом закинул руку за голову. На нем была одна лишь расстегнутая рубашка, и он выглядел очень привлекательно, чем беззастенчиво пользовался. Но Джонатан уже кончил и мог позволить опустить глаза, не впитывая жадно каждый подаренный им образ. — Ты даже не понимаешь, о чем я. — Я прошу тебя определить, что такое любовь. Джонатан нахмурился и сделал вид, что очень занят массажем этих длинных пальцев. Это звучало отвратительно по-научному и совершенно бездуховно. Как можно было определить, что такое любовь? — Любовь, — просто повторил он. — Как я люблю Ребекку. Раньше, чем Гийом успеет вставить свои язвительные комментарии, он пояснил. — Хочу провести с ней жизнь. Делить и радость, и горе. Прощать недостатки и чтобы она прощала мои. Чувствовать, что без нее будет хуже, чем с ней, как бы это ни было. Он договорил очень тихо, поглаживая ступни, и в конце отпустил их, позволив им упереться в свой теплый пах и греться. Было ли то, что он чувствовал, любовью? Джонатан думал, что да. Он не испытывал этого к другим, и это то, что делало ощущение уникальным. Заветным. Самым важным. — Любил ли я кого-нибудь так? — задумчиво проговорил Гийом, пошевелив ногами. — Нет, не любил. — Понятно, — кивнул Джонатан. — Тогда ты не поймешь. — Чего? — Почему я… почему я прощаю Ребекку, даже когда мне больно. «Но тебя я не прощаю, нет». — Если тебе нравится игнорировать тот факт, что тебя все это возбуждает, — бесцеремонно заметил Гийом. Джонатану не хотелось признавать это по многим причинам, и одной из первых было нежелание углубляться в еще больший мрак своей души. И чтобы Гийом углублялся тоже. — А тебе нравится язвить и все опошлять. Я вижу в этом попытку уйти от темы. — Conneries. — Гийом вытянул ногу из объятий и поставил на его бедро твердо, будто аргумент. — Ну да, — усмехнулся Джонатан. — И что, ты можешь отвечать честно, а не юлить? Гийом вздохнул тяжело и громко, приоткрыв глаза ровно на пару секунд для того, чтобы показать, как сильно он их закатывает. — D'accord. Но давай обговорим на берегу. Честный ответ и ответ, который ты хочешь услышать, это не одно и то же. — Я знаю. Он знал. Действительно знал.