Долгие разговоры о французском

— Надеюсь, это не будет блиц-опрос. — Нет. Нога Гийома дернулась от щекотки, и он растопырил пальцы в стороны, как кошка — коготки. — Думаешь, ты полюбишь однажды? — спросил Джонатан в момент, когда оборона была наиболее слаба. Быстрым движением заправив выпавшую прядь на место, Гийом вновь вздохнул с видом мученика, которого уже распяли на дыбе. Сейчас за ним было приятно наблюдать. Он прятал свои чувства так глубоко, что явно и сам начал считать их ничтожными. А Джонатан мог их достать, пусть запылившиеся за годы неиспользования, но все еще настоящие. — Или притворишься, будто это не то, что тебе нужно в жизни? — Притворюсь? Темные глаза прищурились, изучая его, но Джонатан уже понял: прищур — лишь способ скрыть задумчивость. — Ты задал трудный вопрос, — сказал Гийом через минуту, когда Джонатан так и не перестал смотреть на него. — И трудный он не потому, что ты сформулировал его блестяще, поставив меня в тупик. Давай лучше я кое-что спрошу у тебя. — Уходишь от темы. — Не ухожу. Я все еще здесь. Он чуть приподнялся, поправляя подушки под поясницей. — Ты думаешь, что знаешь, что такое любовь, — сказал Гийом еще до того, как закончил устраиваться. — И считаешь чем-то хорошим, потому что она дает тебе сил. Окрашивает все в яркие цвета и делает каждый день незабываемым. — А разве не так? — Как приправа, она позволяет тебе почувствовать больше. Но как с приправой ты теряешь вкус настоящей еды, так и с любовью ты теряешь вкус реальности. Джонатан хмурился, смотря на него. Он ожидал безнравственных заявлений о том, что любовь это причудливое понятие, рожденное поэтами и продавцами цветов. — Когда ты влюблен, ты под кайфом. Веришь в то, что любовь делает все лучше. — Для тебя не так? — Я нахожу ее слабостью. То, что ты именуешь этим. Я вижу симбиоз похоти, привычки и удобства. Это реальные понятия. Джонатан не знал, что ему ответить. Он словно беседовал с инопланетянином, который не видел смысла в эмоциях. Но был ли Гийом таким на самом деле? Или это маска, еще один способ оттолкнуть? — И как ты можешь преподавать искусство, когда ты такой… — Руки Джонатана скользнули по его ногам, прежде чем обхватить и потянуть вниз. Гийом съехал с подушки и тихо засмеялся. — Реалист? — спросил он, прикрывая глаза. — Циник. — Видишь ли… — Гийом закинул руки назад, на губах появилась маленькая улыбка, когда Джонатан целовал его от колена по бедру вверх, — однажды ты сказал, что искусство — это побег от реальности. Но что, если я скажу, что искусство — это и есть реальность? Искусство — это моя любовь. Любовь, выраженная в материальном. Звуках, словах, образах. Это настоящее. Не эфемерное чувство, а труд охваченных страстью людей. То, что можно понять и объяснить. — А как же чувствовать? — Джонатан лег сверху, прижимаясь, и поцеловал его подбородок. — Я чувствую. — Врешь. Ты бессердечная маленькая лягушка. Фыркнув, Гийом заерзал под ним, но Джонатан удержал его запястья прижатыми к постели. — Но я понимаю, почему ты считаешь любовь слабостью. Тебе обязательно все контролировать и именно ты боишься показаться слабым. Когда он взглянул наверх, то увидел, что Гийом смотрит на него, не моргая. — Контроль — это сила, — сказал он. — Сила это тоже твое реальное понятие, да? — Ouais. Даже когда Джонатан убрал руки, Гийом все еще лежал под ним, не шевелясь, словно зафиксированный в форме. — Я прихожу сюда не потому, что ты контролируешь меня, — заявил Джонатан. — А я думаю, что именно поэтому. Он не мог заставить себя вновь поднять голову, но высказал недовольство отчетливо, отодвигая носом полу его рубашки и кусая за сосок. Ему не хотелось соглашаться с этим, но, возможно… возможно, тут была часть истины. Но лишь часть. Джонатан размышлял об этом раньше. Подчинении и доминировании. Его не возбуждали мысли о боли, ограничении движения, всем этом, что входило в обязательный набор, о котором говорили определенные сайты. Но ему нравилось делать, что говорят. Ему нравилось, когда Гийом управлял, снимая с него ответственность, и в этом была ужасная часть правды. Он не должен знать, нет, не должен. Но он так к этому стремился, и это не смогла скрыть даже его холодная земноводная кожа. Как он тянулся, как наблюдал; он хотел знать, где поводок. Где эта линия. — Думаешь, я хочу знать, где она? Кажется, Джонатан озвучил свою последнюю мысль вслух. — М-м-м, думаю, что да, — пробормотал он кратко, занимая рот его аккуратным пупком на впалом животе. Обвел языком и толкнулся глубже, представляя более интимные ласки. — Я размышлял о твоем интеллектуальном челлендже. — Vraiment? — Я размышлял о том, что это ложь. Джонатан потерся носом о его лобок, морщась от щекотки. Он пах их сексом. — Ты преподаешь, потому что упиваешься своей властью. И не только потому, что на фоне людей, которые недавно пришли получать знания, ты ощущаешь превосходство. Студенты зависят от тебя, их образование, их будущее. Ты можешь их направить или навсегда отвернуть. Вот поэтому ты здесь. — Блестящий психоанализ, Фрейд. Ты веришь в это, или только щупаешь почву, закинув зерно сомнения? — Не знаю. Он поцеловал Гийома во внутреннюю сторону бедра, краем глаза замечая, что он вновь немного возбуждается. — Мне продолжать? — Да. Джонатан был благодарен этому мгновению. Возможности перестать говорить и думать, только сосредоточиться на удовольствии Гийома. Член был еще мягкий, когда он втянул его в рот, лаская языком. И хотя это казалось сперва не таким заводящим, как иметь дело с возбужденным на сто процентов, он нашел здесь особый шарм. Когда он помещался во рту полностью, но после каждой ласки — все меньше и меньше. Когда твердел, и Джонатан чувствовал, что все это благодаря его стараниям. Пальцы щупали бедра Гийома, касались мягкой теплой кожи, словно ища под ней карту мышц. Искали маршрут его напряжения, место, куда оно приведет. Как возбуждение — бикфордов шнур, ведущий к взрыву оргазма. Джонатан держал ладони на его ногах, не позволяя им вмешиваться. Полностью сосредоточившись, будто в мире больше ничего нет. Только его рот и пах Гийома — твердый налитый член, напряженные яички под тонкой кожей — каждую вену видно. Это было волшебно, ведь Гийом отдавался ему, не двигался, прикрывал глаза, наслаждаясь. Это было волшебно, ведь он отдавался Гийому, делал все ради его удовольствия, испивал, словно амброзию. И откуда в голове столько искусства? Оно появилось вместе с первыми каплями предъэякулята? Тогда же, когда испарились вопросы, помогающие расставить точки на Й? Джонатан сдался и помог себе рукой, сжимая член Гийома у основания, пока настойчиво лизал его под головкой. — М-м-м. Тот выгнул поясницу, одна из ног своевольно вырвалась из-под него и пятка стукнула по боку. Джонатан усмехнулся про себя, потому что рот был слишком занят для дополнительных функций. Язык тер по расселине на головке, губы играли с кожей. Туда и сюда. Он бегло глянул на Гийома, страшась увидеть его взгляд, и, к счастью, все было в порядке. Сухие губы разомкнулись, веки опустились, пальцы рассеянно мяли наволочку. Джонатан представлял, как это приятно. Он любил, когда так делали ему, и он каждым нервом чувствовал удовольствие, что приносил. Он решился на еще один неуверенный шаг и убрал руку, двигая по члену только губами. Не теряя контакт, но сжимая, расслабив челюсть. Давал войти поглубже и отпускал, играя с ним языком, когда появлялось место. И вновь. От прикосновения руки Гийома к волосам у него самого загудело в яйцах. Он притягивал ближе, любя его рот, и это было самым ценным. Джонатан все еще держал руки внизу, поэтому прогулку по его телу совершал лишь взглядом. По дорожке из волос к пупку, покружил у него и вверх к маленьким соскам. Гийом застонал, и это слабо походило на слова, больше на имя в приторно сахарном акценте оргазма. «Жонатан. Жонатан». Джонатан отпустил его почти полностью, чтобы не дать кончить в горло, а ощутить этот вкус во рту, задержать мгновением дольше. Бедра Гийома вздрагивали, когда он вылизывал его после, пытаясь уйти от лишних прикосновений, но он не остановился, пока сам не посчитал, что закончил. — Иди сюда, — шепнул Гийом, гладя его по плечу, и тут он повиновался. Сопровождая путь наверх поцелуями всех тех мест, что отчаянно хотелось коснуться ранее, Джонатан наконец добрался. Ему нравилось раскрасневшееся лицо Гийома, его томно приоткрытые веки, то, как влажно блестели облизанные губы. Поцелуи Гийома были особенные. Каждый из них. И Джонатан вновь не помнил, целовался ли он так же развратно хоть когда-либо. Язык скользил в его рту, вовлекая в игру и деля вкус, у него горело лицо, потому что это казалось таким, таким непристойным. Гийом занимался любовью с его ртом. Агрессивно, сексуально. Щетина щекотала губы, а их языки слились в сладкой борьбе, где нет проигравших. Выдохнув, Джонатан лег рядом с ним, утопая в мягкой подушке — последней, которую тот не успел подсунуть себе под спину. Он вновь возбудился, но была какая-то прелесть в том, чтобы ничего не делать с этим. Просто чувствовать набухшую тяжесть в паху и пребывать в чистилище, между небом и землей. Между прохладой одиночества и жаром близости. Странное и влекущее ощущение. — Ты наловчился, — со смехом признал Гийом. — Стало намного лучше. Джонатан ничего не ответил, просто уперевшись лбом ему в бедро. Новое прикосновение руки Гийома, поглаживающей его волосы, было неожиданным. У него даже мурашки по спине побежали, прежде чем он привык и смог просто насладиться. Ему не хотелось быть в тишине. Ему не хотелось быть одному. — Расскажи что-нибудь о себе. Гийом молчал, как и каждый раз, словно боялся выдать что-то, что подарит Джонатану над ним власть. Или хуже — лишит его самого этой власти. Джонатан открыл глаза и смотрел на его ногу, рассматривая поры кожи и вставшие от холода волоски. Неужели он не достоин даже… — Что тебе рассказать? — вздохнул Гийом. — Я не знаю, что ты хочешь услышать. — Хочу знать больше. — Рука скользнула по острому колену. — О Франции. Откуда ты. Что ты любишь. Просто что-нибудь. Гийом закатил глаза и помолчал некоторое время. Но Джонатан никуда не торопился, поэтому ему пришлось говорить. — Я родился в Лилле, это на севере. Мою бабушку звали Бернадетта. Любимая книга — «Любовь живет три года». Что еще? Раньше мечтал стать художником. — Почему не стал? — А ты как думаешь? — Гийом фыркнул, и Джонатан увидел снизу его вытянутые ноздри. — Могу ответить словами Матисса: «Творчество требует мужества». — А если словами Летерье? — Если словами Летерье, то критиковать проще, чем создавать. — Но никто не помнит имена критиков. — Не стремлюсь остаться в истории. — Хм. Учитывая твое самодовольство, думаю, что ты пиздишь. — Самую малость. Гийом поджал губы, сдерживая улыбку, и было видно, что над последней фразой он задумался. — Тогда… какая твоя любимая картина? Он понадеялся, это не будет что-то из элитарного искусства, которое видело полтора человека. Надежды Джонатана оправдались. — «L'Origine du monde». — Подожди. Это та картина, где?.. — Да, она. — Такую я знаю. — Он кивнул, вспоминая ее образ. — Я ожидал чего-то более возвышенного. — Тогда ты плохо меня знаешь. Я самый низменный человек. И искусство не так возвышенно, как ты о нем думаешь. — Если уж для тебя искусство низменно… — Всегда таким было. Ты плохо меня слушал. Духовное не противопоставляется плотскому, а исходит из него и является его частью, как разум — частью тела. Он не существует вне. Можно сколь угодно долго восхищаться натюрмортом, мазками краски, бликами, рефлексами и градиентом тона, но от этого суть не изменится. Это будет яблоком. Едой, которую хочется съесть. — Значит… твоя любимая картина — «L'Origine du monde» потому, что на ней обнаженная женщина. Гийом задумчиво потеребил волосы на затылке Джонатана. — Обычно я говорю, что это потому, что Курбе выбил почву из-под ног тех, кто привык к искусству в знакомом виде. Он вывернул суть мира, происхождение которого объяснял, наизнанку, изобразив что-то настолько земное и обычное неподобающе откровенно. Препарировал женское тело, изложив на холсте сырую необузданную сексуальность так, что бросил вызов и произвел революцию в мире искусства. Мне нравится его бескомпромиссность и граничащая с вульгарностью прямолинейность. Выслушав его, Джонатан хмыкнул и повторил: — Обычно. А не обычно ты говоришь, что это потому, что там вагина. — Именно. Ты улавливаешь суть. — Мне кажется, ты не настолько простой. — Думаешь? — Он засмеялся. Джонатан закрыл глаза, кладя щеку на его колено. Был ли это настоящий Гийом? Какой из них? Какой из них ответит на вопрос, который его волнует? Он спросил очень тихо: — Какие у тебя останутся воспоминания обо мне? Ему хотелось взглянуть наверх, хотелось увидеть, поменялось ли лицо Гийома. Но он не взглянул. — Не люблю казаться глупым, но к чему это? Если бы он знал. Когда Джонатан фокусировался на волоске перед своими глазами, комната размывалась, как пьяный сон, потерянное воспоминание, что-то малозначимое на периферии зрения. — Однажды все кончится, — пробормотал он. — Потому что такие вещи кончаются. И я хочу знать, буду ли я просто именем в твоем списке… или ты даже его не запомнишь. — На память я не жалуюсь, — Гийом выдохнул горячо в его макушку, наклоняясь. — Не думал ли ты о том, что ценность этих встреч, меня и тебя, в том, что они закончатся? — Нет, не думал. Я не привык к этому. — Джонатан раздраженно дернул плечами. — Сексу без чувств. У меня такого никогда не было. — Без чувств? — Почему-то он услышал в голосе Гийома насмешку, кажется, он содержал ее так же, как Олд Фэшн содержал виски. — И как тебе ощущения? — Странно. Джонатан глубоко вдохнул, втягивая запах тела Гийома. Очень сексуальный, головокружительный. Теперь, когда он был возбужден, каждая искра могла разбудить пламя. — Никаких… почти никаких разговоров, — пробормотал он, — цветов, ужинов. — Тебе приготовить ужин? — Ха-ха, ты умеешь готовить? — Джонатан рассмеялся и лег на подушку, потому что Гийом выбрался из-под его тела, ложась напротив. — По тебе не видно. Гийом посмотрел на него со снисхождением. Рука легла на живот Джонатана, пальцы легонько ущипнули кожу. — Значит, по тебе видно, что ты шеф. — Эй, — Джонатан прервался на вдохе, потому что следующим рука Гийома схватила уже не подкожный запас, а ниже. — Вообще-то да. Я готовлю. И нормальную еду, а не вот это… лягушачьи лапки и суп из… из лука. — И что же? Джонатан согнул верхнюю — правую, — ногу в колене, давая руке Гийома пространство для маневра. Такая его инициатива оказалась приятной, пусть и в момент, когда он хотел сохранить это вязкое возбужденное состояние. — Лазанью. — Из коробки? — Черт. Из коробки. И… м-м-м… Ужасно, совершенно ужасно. Гийом смотрел ему в глаза и бесстыже играл. — Сэндвичи. — C'est très anglais. — Садовый салат. Салат… с… креветками. Джонатан уперся лбом в его плечо, как в спасение, хотя знал, что чем ближе к нему, тем ближе к оку бури. — Его любит Ребекка? В приливе окутывающей похоти Джонатан сначала не разобрал интонацию. Ему показалось, это не вопрос, а утверждение. Мозг услужливо нарисовал картину их двоих в кафе. Изящно и сексуально, как выглядят пары, которые собираются хорошо провести время вместе. — Это был вопрос. — Гийом лизнул его ухо и колко укусил за мочку. Джонатан не мог собраться. Горячее тело приникло к нему, зажимая член между ними. Гийом уперся рукой в постель и медленно двигал бедрами, заставляя его тереться о кожу. Влаги не хватало, лишь жар и давление. Его слабость. — Да, она, — ответил он, сглатывая. — Почему… как ты?.. Губы Гийома поймали движение его кадыка. Поцелуй, еще один, еще. Когда он говорил, то целовал ближе к ушам. — Ты не похож на человека, которому такое по вкусу. — Шелковистый смешок заставил волоски на теле встать дыбом. — Что еще она любит? — Вишневый пирог, — растерянно выдохнул Джонатан. — Но я не умею… не умею печь… мы всегда покупаем его в… К нему вернулась рука, принося долгожданное облегчение. Контролируемую ласку, все нужные места. — Она особенная, верно? Рука двигалась быстрее, и потолок перед глазами уходил все дальше и дальше, как линия горизонта. — Самая особенная, — прошептал он, собрав дыхание. — Она стоит всего. Джонатан крепко зажмурился, рефлекторно толкаясь вверх, в такую теплую и приятную руку. Пальцы отчаянно комкали простыню, бедра жгло. — Что делает ее особенной? — Гийом лизнул его вдоль горла и покрывал мокрый след крошечными невесомыми поцелуями. Это было странно. Думать о ней сейчас. Было? Но не менее странно, чем думать о нем тогда. Образ Ребекки перед глазами улыбался, махал ему рукой с маленького деревянного причала. Солнце играло с золотом ее волос, а слитный купальник в горошек облегал все изгибы, которые он любил. — Очаровательная, — тихо сказал он. — Добрая. Умная. Красивая. Сексуальная. Она… она… Удовольствие плеснуло между ног, и Джонатан, захлебываясь в стоне, откинул голову назад и закусил уголок наволочки. Гийом не стал эгоистично отодвигаться, а грел его еще немного, прежде чем пришлось потянуться, чтобы вытереть живот и руку. — Ты любишь ее, — сказал он. — Я знаю. — Джонатан притянул его к себе еще ближе. Вдохнул приятный запах свежего мужского пота. — Я это… я… Хотя туман удовольствия спал с его глаз и мыслей, собраться было все так же сложно. Даже с трезвым разумом. — Я никогда не думал, что можно любить одного человека и хотеть секса с кем-то еще, — честно сказал он. Гийом тихо усмехнулся, но без прежней язвы. Ему словно самому нравилось лежать вот так, под рукой Джонатана, и давать дышать своим запахом. — Но я хочу тебя. Это не проходит. Как… — Он задумался и не нашел подходящего сравнения. — Не проходит и все. — У всего есть причины. — Да. Ты, ты — причина. — Джонатан закатил глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Но близости хватало, чтобы он видел образ, даже жмурясь. Его тянуло к тому, что было внутри Гийома. Внутри и снаружи. То, как он говорил. Как выглядел. Как двигался. Весь его образ колючей розы. Его зеленые глаза. Вьющиеся темные волосы, что он зачесывал назад. И длинный французский нос. Худые бедра и пенис между ними. Все. Как составляющие схемы его желания. Он не знал, что выделить, чтобы понять, от чего так кружится голова. — А тебе нравится что-нибудь во мне? — спросил Джонатан, глядя на него. Гийом к тому моменту уже лег на его грудь, смотря куда-то вниз и наслаждаясь ленивыми поглаживаниями. Джонатану хотелось его шуток, разбавленных тягучим ядом, чтобы перестать думать об этом. — Кроме твоего большого queue? Джонатан расхохотался с облегчением. Вот так хорошо. Никаких тяжелых мыслей. Никаких вопросов в голове. Никаких сожалений. Он взлохматил волосы Гийома, чмокнув его быстро в висок. Но тому или не понравилась смена прически, или у него затекло бедро, но он заворочался, пока не лег на живот, упираясь лбом в плечо Джонатана. — Ты мне нравишься, потому что с тобой я могу расслабиться, — сказал он негромко. — Расслабиться? Гийом поднял лицо, опираясь щекой о кулак, и улыбнулся. — Я никого не соблазню, если буду вести себя… как всегда. Джонатан рассмеялся и откинулся на подушки. Это точно. Вряд ли он с Ребеккой был таким. Вряд ли смог бы привлечь ее. Или ему было страшно это представлять. До сих пор. — Только тебя. Потому что ты… — Странный? — Ouais. — Значит… этот мерзавец — это ты настоящий, а не маска, чтобы меня отшить? — Джонатан закивал, сдерживая смех. Возможно, голос дрожал не только поэтому, но откуда там было взяться волнению? На миг ему показалось, Гийом хочет сказать что-то еще, но тот только тряхнул головой и провел пальцем по его груди. — Не очень-то получается тебя отшивать, — заметил он, поджимая губы. — Что я могу сказать? Старайся больше. Гийом боднул его в плечо, и Джонатан рассчитывал на еще немного ласки, но тот перекатился на вторую половину кровати. Ну хотя бы можно было посмотреть на его зад, пока он подтягивался за сигаретами. — Тебе пора, — сказал Гийом, не поворачиваясь и смотря в окно. Рассматривая его ярко-красную пластмассовую зажигалку в пальцах, Джонатан кивнул, хотя знал, что тот не видит. Это правда. Пора. Собрав по пути потерянные части одежды, привычной дорогой он направился в душ. На самом деле спешки не было, и Джонатан позволил себе насладиться теплой водой, стоять под ней, пока она смывает с него грехи. Он мог в это верить некоторое время. Помыв голову, Джонатан отряхнулся и посмотрел на себя. В нем стало меньше страха? Или больше наглости? Или это не исключало друг друга? Гийом двинул плечом, когда Джонатан на прощание поцеловал его в макушку, нагибаясь к нему. — Что? — выдохнул он. — Я ценю это. Каким ты становишься. — Каким? — Вот таким. — Джонатан улыбнулся, когда Гийом поднял голову, смотря на него с уставшим вопросом в глазах. — Кажется, поцелуй начинает работать. Лягушонок превращается в принца. — Va te perdre! Джонатан от души рассмеялся.