Долгие разговоры о французском

Джонатан поводил вилкой по тарелке, собирая остатки овощей — он все-таки взял еще одну порцию, уверившись в том, что рататуем невозможно наесться до сытости, которая сместит приоритеты. Он наблюдал за ягодицами Гийома под легкой тканью домашних штанов. Тот молча мыл посуду, и с его стороны раздавалось только позвякивание и мыльное шуршание пены. Он был так хорош с закрытым ртом. Гийом издал тихое «м-м», когда руки Джонатана обвились вокруг его торса. Теплого, худого. У него не было женской груди, и это объятие Джонатана озадачило; он пошарил ладонями сверху в бесплодных поисках, а потом сомкнул руки под его ребрами, кладя голову на плечо. — Может, мытье подождет? Одна из тарелок громко зазвенела, упав в раковину. Гийом дышал тяжело, прерывисто, очень горячо. — Ты отвлекаешь меня. — Его голос был низким. Джонатан довольно улыбнулся ему в плечо и позволил улыбке стать поцелуем. Поцелуем через приятный мягкий хлопок в твердую мышцу. — Кажется, десерта еще не было, — шепнул он, когда Гийом потянулся к крану, чтобы выключить бегущую зазря воду. — У тебя есть десерт? — М-м-м… — Он откинул голову влево, позволяя Джонатану вести языком по вене. — Кажется, нашел. — Рука скользнула в штаны Гийома, сжимая упругий член. — И что, ты хочешь десерт прямо тут? — мурлыкнул. — Я думаю, я буду есть в постели. Джонатан развернул его к себе, целуя. Зацепился пальцем за рубашку сверху и потянул к спальне. И вся посуда могла подождать. Уютная постель приняла, с их смехом и возней, и возбужденным дыханием, нерасстегивающимися маленькими пуговицами. Гийом хихикал, потому что Джонатан заставил его задрать руки, рьяно стаскивая рубаху через голову. И стонал, оказавшись уложенным на живот лицом к окну. Джонатану нравилось быть в этом забытье, когда мысли растворяются на пороге комнаты, а внутрь попадают лишь чувства. Желание, похоть, собственничество. Гийом приподнял бедра, позволяя стащить с себя штаны, и игриво подвигал лодыжками, пытаясь найти его сзади. Такой уступчивый. Упругие ягодицы, прохладные под губами, твердые под пальцами. Джонатан с нажимом вел языком по его промежности от самого копчика, и язык ожидаемо погрузился в тугую лунку. Развязные стоны Гийома стали глухими — он уперся лицом в матрац, зажал складку простыни зубами. Послушно раскинул ноги, позволяя Джонатану услаждать и наслаждаться. Покорностью, молчанием, телесным, физическим. Джонатан глотал переполняющую рот от быстрых глубоких движений языка слюну и пьянел своей развратностью сильнее, чем от всего вина, выпитого сегодня. — Ты потрясающий, — выдохнул он, вытирая губы костяшкой указательного пальца правой руки. — Ты другой. Он поцеловал ягодицу, сжав вторую, поясницу и так пока не добрался до плеча. — Я тебя совсем не понимаю. Но ты меня влечешь. Как огонь мотылька. — Хорошо, что не сравнил себя с мухой, — засмеялся Гийом и глубоко вдохнул, наконец отрывая лицо от простыни, когда Джонатан притянул его ближе. — Эй. Они целовались долго, страстно, до потери дыхания, пока весь воздух не обратился в глотки, пойманные в губах другого. Два пальца — внутрь, и в поцелуи вплелось низкое мычание Гийома. Отзывчивый рот и будоражащий жар вокруг, скользкий от слюны. Все, что нужно. Джонатан пытался его перевернуть, но Гийом, задыхаясь от смеха вперемешку со стоном, уперся в него коленом. — Нет. Не люблю на спине. — Почему? Гийом положил щеку на простыню и молчал. Прищурился довольно, когда Джонатан поцеловал его в скулу, в висок — отодвинув волнистую темную прядь с серебристой проседью. — Мне так сложнее кончить. — Лжец. Укусив его за ухо, Джонатан с усилием потер налившийся возбуждением бугорок внутри. Гийом вновь замычал, приподнимая ногу выше. Он сдавался, и с каждой его капитуляцией Джонатан чувствовал себя сильнее. Как и связь. Эту странную связь, которую он не хотел укреплять, но которая тянула за ниточки, дергала его сердцем, словно оно — марионетка, сшитая из старых тряпок. Было ли это лишь похотью? Джонатан лег сзади него на бок. С едва слышным невесомым шелестом на пол упала упаковка от презерватива. Толчки, толчки, и он целовал предложенную шею от яремной вены до линии роста волос сзади. Те пахли дымом, и потом, и немного кухней. Джонатан терся носом о его плечо, толкаясь глубже. Шарил руками по бедрам и животу. Поймав член Гийома, беззастенчиво дрочил, а потом отпускал — торчащий, твердый, горячий. Отпускал, чтобы поймать снова. Он не мог сдерживать свой оргазм, но хотел, чтобы они испытали это вместе. Вместе. Ensemble. Гийом дернулся и опять закусил простыню, издавая какие-то бессвязные слоги. Не английские слова, не французские. Что-то низкое, но такое понятное. На уровне ощущений, на уровне нервов. Что-то, что Джонатан хотел бы слышать очень часто. Он сел, разминая шею. Сам потянулся за салфеткой, вытирая руку, в которую кончил Гийом. Удержать его в этот момент было все равно, что выворачивающегося ужа. Но ему не хотелось лежать на мокром. Гийом отбросил сигаретную пачку и закинул руки за голову. Когда Джонатан подполз к нему, ложась на живот, приоткрыл глаза и лениво улыбнулся. Джонатан постучал по зажигалке ногтем. Она не подходила ни ему, ни его сигаретам. Почему он был таким странным? Делал все, чего от него не ожидали. Он подумал об этом пару секунд, потому что после Гийом опустил левую руку и начал чесать его голову, как большого котика между ушами. Это казалось инородным и непривычным. Его нежность. То, как он нащупал слабое место и пользовался этим. Джонатан смотрел ему в лицо, но Гийом глаз не открывал. Сигарета медленно тлела, прилипнув к губам. — Мне понравился десерт, — прошептал Джонатан и поцеловал его в пупок, прежде чем вновь потереться о нежный живот щетинистым подбородком. Это было хорошо. Лежать здесь, смотреть на него, думать, что там происходит внутри непонятной французской головы, пока он молчит, закрыв глаза. У Джонатана перехватило дыхание, хотя он не сказал ни слова. И лучше бы так и оставалось, но, распахнув шкатулку, он не мог спрятать мучающие его вопросы. Они кусали и жалили сильнее, чем возможные ответы. — У тебя было много любовников. Гийом со вздохом открыл глаза. Поглаживания прекратились. — Ты это к чему? — Просто интересно. Ты опытный. — Да, еще одно хорошее слово. Опытный. — У меня… было не так много партнеров за жизнь, — признался Джонатан. — Три девушки до Ребекки. И я могу… не знать всего. — Никто не знает всего. — Я не об этом. Джонатан обнял его за бедро и бесцельно водил кончиком пальца по нему вверх и вниз. — Это… это правда? То, что ты сказал о Ребекке тогда? Когда мы… ну, в самом начале. — Что именно? — Что ей… — он сглотнул, — мало секса. Или ты просто дразнил меня? Гийом медленно покачал головой и еще раз провел ладонью по его волосам, прихватывая их. Приятно. — Я такого не говорил, — сказал он мягко; Джонатан удивился тембру его голоса: подобно он раньше не звучал. — Свои слова я помню. Джонатан нахмурился. — Ну. Ты же сказал, что она была неудовлетворена. — Неудовлетворенным можно быть чем угодно, Джонатан. Не только из-за секса. — Гийом вздохнул так тяжело, будто очень не хотел произносить это. Вытягивал из себя через силу. — Ты хороший любовник. Ласковый. Джонатан испытал прилив тепла внутри. То есть он знал, что довольно неплох, но слышать это из рта, который за редким исключением не плюется в него ядом, было словно получить лучшую награду. — Понятно… значит, это другое. — Определенно другое. — Угу. И ты не скажешь что? — Нет. Он глубоко вдохнул, потягивая запах дыма. — Но ты не любишь ее? В каком угодно смысле. Нет же? — спросил Джонатан, боясь услышать ответ. — В плане… теплые чувства и прочее. — У меня есть теплые чувства. Но я не назову это любовью. И я тебе об этом тоже говорил. Это не серьезно. — Понятно. Сердце Джонатана заколотилось в предвкушении следующего вопроса, и ему бы хотелось, чтобы это нельзя было почувствовать. Но он чувствовал сам. Сбившийся пульс в запястьях, кончиках пальцев. Он заворочался, чтобы не касаться открытой кожи шеей. — Этот вопрос ничего не значит, просто спрашиваю. Раз уж мы тут говорим об откровенных вещах и ты такой, — Джонатан издал натужный смешок, пытаясь звучать непринужденно, — опытный. Как ты думаешь, можно ли любить двоих одновременно? Вообще. Гипотетически. Просто твое мнение. Может быть, тебя любили двое и все такое. После Джонатан укорил себя за то, что выпалил все так поспешно. Прямолинейно. Он не хотел этого говорить. Он даже не был уверен. Но в тот момент и с таким вопросом он показался себе уязвимее, чем когда-либо. — Нет, не думаю. Гийом потянулся вправо и пристукнул по сигарете пальцем, стряхивая в пепельницу на прикроватной тумбе. — Любовь — это исключительное чувство. Та самая, о которой ты говоришь. — Ты вроде заявлял, что никого не любил. — Так, как об этом писали Леру и Мопассан, — нет, никогда. — Гийом пожал плечами очень спокойно, будто размышлял о далекой теме, с которой не столкнется. — Но я знаю, что это. Любовь в конечном итоге — это жертва своего сердца ради другого. Ах, понятно, пробежало в голове у Джонатана. Дети — это жертва, любовь — это жертва, вся жизнь — это жертва. Он поджал губы. — Ты готов отдать все ради любимого человека. Но отдать все ради двоих? Троих? Разделить сердце пополам? А если тебе предложат спасти одного из них, что тогда? Это будет выбор. Вопрос в том, когда его делаешь. Ему не понравилось, куда привел разговор. Джонатан отказывался признаваться себе, что начал это, чтобы получить еще один укол от Гийома. Избавиться от нежности, которая делала его мягким, как сливочный сыр. Он не был расстроен, что Гийом не воспользовался его безоружностью. Но улыбаться больше не хотелось. — Ты прав. — Джонатан перекатился на постель лицом вверх и зажмурился. Он мог представить себя дома. В комфорте, в безопасности, рядом с человеком, которого действительно любил. Чувствовать запах их кондиционера для постельного белья — роза и ветивер. Слышать звон маленького колокольчика, висящего на занавеси. Ощущать тепло родного тела подле. — Ты хочешь поговорить? Матрац рядом задвигался: Гийом затушил сигарету и перевернулся на бок к нему лицом. Джонатан ощутил его теплое дыхание кожей. — Нет. Гийом положил голову рядом, утыкаясь в плечо Джонатана носом, и тот сглотнул. Гийом редко касался сам, всегда его действия были ответом. И он просто не знал, что делать. — Что-то происходит. — Ничего не происходит. Полежу немного и мне уже пора. — В душ? — Ага, в душ. У него ныло в груди, и хотелось все это прекратить. Гийом сжирал часть его сердца, намеренно или нет. И вместо того, чтобы вырвать его из алчных зубов, Джонатан был готов вручить ему вилку и нож. Даже слыша о том, что невкусно и он не голоден. Бери и ешь. Джонатан глубоко вдохнул. — Поцелуй меня так, как будто ты влюблен. Гийом приподнялся и издал непонятный звук в ответ. Джонатан открыл глаза, смотря на него. Может быть, ему просто хотелось сравнить? Какой он, когда… — Как будто ты герой Леру или Мопассана. — Все великие романы о любви заканчиваются потерей, ты знаешь? — Гийом мягко пощекотал его щеку. — Догадываюсь. Он наклонился, как раз чтобы поймать последние слова Джонатана на выдохе. Обмани меня. Почти не слышно ушами, но так громко внутри. Теплая рука Гийома лежала на его груди, губы целовали губы, язык медленно ласкал рот. Джонатан был счастлив. — Ну как? — После маленького финального поцелуя Гийом вновь оперся о локоть и посмотрел в его лицо. — Мне удалось обмануть тебя? Он не хотел открывать глаза, потому что там, за темной пеленой век, все было просто. Одномерно. Понятно, как сценарий ситкома. Гийом поцеловал его в скулу и рядом с ухом. И уже даже это все усложнило. Джонатан закатил глаза и усмехнулся, но от улыбки казалось, что свело зубы. Обманывать ему удавалось самого себя. Он не знал, как продолжать, и был благодарен Бижу, которая разобралась со своими кошачьими делами и решила их навестить. — Кошка, — тут же переключился на нее Джонатан, стараясь игнорировать, как Гийом смотрел на него, ни разу не оторвав взгляд. Еще этого не хватало. Бижу без опаски устроилась между ними, подставившись под гладившую руку, хотя поглядывала на лицо Джонатана с некоторыми сомнениями. Недоверчивые существа. Впрочем, против его рук она ничего не имела. Спустя минуту моторчик внутри ее пушистого тела приятно застрекотал, и Джонатан заслушался им. Он всегда больше любил собак, но этот звук ему очень нравился. — Мне кажется, ты все же хочешь что-то сказать. — Может быть, я знаю, какой получу ответ. — Джонатан почесал Бижу над хвостом, и она дернула головой назад, облизываясь, и мяукнула. — Но не хочу его слышать. Он задержал дыхание, потому что Гийом придвинулся ближе и уткнулся лбом ему в висок, гладя по голове.

***

Джонатан водил пальцем по маленькому серому календарю, одному из тех, что им бесплатно напечатала полиграфия, когда они пробовали новые цвета. Так, словно еще не до конца определился с датами. Смотрел на монитор, мелькающий белой рябью, на семейный портрет слева, и лица перед глазами расплывались. Он перевел взгляд на окно, но оставался все еще там, среди мятых простыней со своими маленькими открытиями. Старался меньше думать о том, что делалось на этих простынях, больше о том, что говорилось. Он прокручивал в голове каждую фразу, пока не запомнил наизусть. Он думал о том, что Ребекка уходила не за сексом. Узнать это было бы ударом под дых, — ударом, который он получал раз за разом, когда вспоминал ранее, — но сейчас Джонатан чувствовал странную легкость. Безусловно, ей не хватало чего-то, но теперь с этим, казалось, проще иметь дело. Как будто бы не было блока, который преодолеть — выше его сил. У них все могло быть в порядке. Он мог заполнить пробелы. Завоевать ее. Вновь. Мысли Джонатана все еще представляли собой хаос, но появилось что-то, на что он мог твердо встать, не боясь увязнуть в болоте. Что-то, что подкрепило его уверенность в себе. Как и что-то горчащее, чему он не мог дать имя. А пока имени не было, не было и страха. Джонатан сосредоточился на важном. Идея дала ему столько сил. Мыслей. Свободы. В жизни были константы и переменные. Стоило ли их путать? Конечно нет. Но без них уравнения, которые подкидывала судьба, не решить. Мог ли он вручную управлять своими приоритетами? Конечно да. Он хотел попробовать. И это стало бы первым шагом. Его мысль была маленькой и трогательной, когда он думал об этом. И не такой маленькой, когда он вспоминал о том, сколько придется сделать, чтобы выкроить на это время. Но оно того стоило? Их время.

***

Джонатан заскочил в гостиную еще до душа, думая, стоит ли рассказать все сразу. Он на несколько секунд замер, просто любуясь тем, как Ребекка вытянулась на диване в шортах и босая. Она мило двигала пальцами ног, читая журнал. Ей нравились бумажные издания, чтобы можно было шуршать страницами. На обложке красовался неопределимый ярко-розовый цветок и надпись «Садоводство для любителей». В желтом кружке сверху была цена — три фунта десять центов. — Интересно? — спросил Джонатан, наклоняясь и целуя ее в щеку. — Читаю статью, какие цветы лучше высадить, чтобы привлечь на участок бабочек. — Ты же не любишь бабочек. Ребекка засмеялась. — Да. Но космея очень красивая. Посмотри. Она перевернула журнал, показывая ему ярко-розовый цветок. Кивнув, Джонатан поцеловал ее в макушку. Ее волосы пахли свежестью и малиновым кондиционером. Он уткнулся в них носом и погладил ее по плечам. — Что у нас на ужин? — Вчерашний рыбный пирог. Я уже поставила в духовку. Горошек, стручки фасоли. — Стручки фасоли. Не слишком празднично. — А у нас праздник? — Ребекка подняла голову, улыбаясь ему. Теперь Джонатан всегда видел там — в глубине ее ореховых глаз, — тень вины. Если бы она знала, то видела бы это и в нем. Но сегодня он не хотел думать. Сегодня он наклонился и поймал ее губы поцелуем. — Я в душ. — Эй! — Ребекка села. — Какой у нас праздник? — Кое-какой. Его ужасно позабавило, как она шлепала за ним в душ на первом этаже, пытаясь выудить немного информации. Отсутствием любопытства Ребекка не отличалась. — Нет, серьезно, что-то произошло? — Она облокотилась о дверь, наблюдая за тем, как он раздевается. — Пока нет. — Джонатан! Он тянул достаточно долго, смывая с себя пот и летний дух. — Это как-то связано с работой? — задумалась она. — Ты часто оставался допоздна… Джонатан ничего на это не ответил, наклоняя голову под струи душа. За шумом воды он пропустил еще какой-то вопрос. — Не попробуешь меня расколоть как-нибудь иначе? — улыбнулся он, отряхивая волосы. Ребекка приподняла бровь и уперла руку в бок. Ему нравилось, какой прозрачной становится ее легкая рубашка в горошек из-за падающего из окна сзади света. — Это сработает? — Можно попытаться… Она засмеялась и шагнула ближе, как раз когда он переступил через поддон душевой кабины. — Расскажи. Она обвилась руками вокруг его торса и уперлась подбородком в грудь, поднимая лицо. Он чувствовал, как липнет намокший от влажной кожи лен ее одежды. Джонатан мог бы поиграть с ней еще, но он знал, что получит все приятные вещи позже. — В моем заднем кармане. Он успел вытереть волосы и посмотреть в зеркало, потирая щетину на предмет необходимости бритья завтра. Пока его все устраивало. Джонатан оперся о раковину, разворачиваясь. Сердце приятно колотилось в груди, как в ожидании чего-то волшебного. — Здесь распечатки, — сказала Ребекка, бегая взглядом по строчкам. — Это… Она подняла на него глаза. Ее брови взметнулись вверх. — Это билеты. Мы едем в отпуск? Пальцы Джонатана сжались на раковине; он испытал необходимость в еще одной опоре. Хотя они так часто это планировали, все равно было немного страшно. Страшно, как в лодке на самом верху водной горки. Надо оттолкнуться и ухнуть вниз. — Отпуск? — переспросила она. На долю секунды Джонатану показалось, что Ребекка не рада. Ее лицо выражало озадаченность, смятение, неверие. Он мог понять, почему, потому что испытывал это сам. Долгожданный отпуск, долгожданные десять дней на море, но вдали от Гийома. Только они друг у друга. Он старался не думать об этом, но Гийом стал их вредной привычкой. То есть Джонатан не мог знать, чем он был для Ребекки. Но сам он думал о нем. Когда выбирал тур. Когда заказывал билеты. Когда представлял, как пройдут эти дни без ставшими приятной традицией встреч. Он старался не отслеживать и не прикидывать, как часто его видела Ребекка, но наверняка… наверняка не реже. Он сглотнул. Доля секунды прошла, и то, что показалось ему смятением, обратилось в ликование. Ребекка прочитала пункт назначения и взвизгнула, закрывая рот рукой. — Боже. — Она засмеялась. — Я даже не надеялась. Джонатан! Он засмеялся в ответ, вновь оказавшись в ее объятьях. Она задрала голову, целуя его раз, а потом делая несколько милых чмоков, увеличивая количество поцелуев. — Тебе нужно было сказать об этом раньше, я бы разморозила барашка и что-нибудь с ним сделала, — прошептала она. — Твой рыбный пирог тоже не плох… Ребекка засмеялась и обняла Джонатана за шею, повисая на нем ласковым грузом. Он погладил ее по пояснице, обхватил ягодицы и с удовольствием помял. — А ты уже поставила пирог греться, или у нас есть немного времени? Ее глаза сияли, и он знал этот блеск. Знал, как каждый дюйм ее тела, каждую маленькую привычку и каждую любимую им особенность. Джонатану не хотелось думать ни о чем другом. — Я поставила, но духовка еще не включена. У нас есть мно-о-ого времени. Джонатан притянул ее ближе. Было ли у него уже все, что нужно? В тот момент он не сомневался.