Долгие разговоры о французском

Джонатан сделал маленький глоток оранжа — приятного янтарного вина с медовыми нотками, — и полистал фотографии. Кадров он нащелкал много и изначально планировал лишние поудалять, зная, что Ребекке обязательно какие-то не понравятся, но теперь хотел оставить все. В его галерее она лежала на шезлонге, плескалась в воде, обнимала пальму, пробовала приторную сангрию, чуть не свалилась в бассейн, ела мороженое, морщила покрывшийся солнечными веснушками нос, надевала купальник, снимала купальник, много, много Ребекки в купальнике. Легкий сквозняк пощекотал его лодыжки — дверь на балкон открылась, Ребекка в свежем лимонно-желтом платье присоединилась к нему. — Ужасно, — прокомментировала она одно из фото, — у меня тут зад в пять раз больше головы. — Это так и задумано, — засмеялся Джонатан и отдалил от нее телефон, чтобы она не нажала на значок корзины. — Мне нравится. Ребекка опустилась на стул рядом, откидываясь назад. Ее волосы подхватил порыв шаловливого ветра, ероша и играя с ними. Вид отсюда открывался отличный. Не более ста ярдов до купающегося в Средиземном море заката. Ребекка помедлила, прежде чем взять свой бокал. Хотя они сделали перерыв от препаратов — конечно же, после того, как получили несколько подтверждений от доктора Сингха, — каждый раз она все еще колебалась. Сейчас — меньше. Джонатан накрыл ее руку своей, сжимая. Одуряющий зной дня омыла вечерняя прохлада. Все так, как планировалось. Изумительно. Джонатан отложил телефон в сторону, смотря на поднимающиеся в воздух светящиеся шары в отдалении — похоже, тут у кого-то была вечеринка. Точки устремились вверх. Он повернулся, рассматривая Ребекку. Она изменилась. Расслабилась, стала мягче. Словно наконец сбросила груз, что тянула за собой день за днем. Ему нравилось видеть ее такую: легкую, мягкую, молодую. Которую любил сердцем и в которую влюблялся день ото дня вновь. Джонатан прищурил глаз, рассматривая ее аккуратный нос и губы: нежно розовые, с них к вечеру уже стерлась помада. За весь отпуск он не видел, чтобы она всерьез отвлекалась на телефон. Значит… Забраться в ее мысли Джонатан не мог, поэтому понятия не имел, думала ли она о Гийоме. Он думал. В те моменты, когда в голове становилось пусто. Пытался представить, что он делает. Ему даже немного хотелось, чтобы тот напомнил о себе. Кинул сообщение, прислал провокационное фото. Или написал Ребекке. Но ее телефон вздрагивал только тогда, когда Моник, сестры или мама спрашивали, как отдых. Нехотя он видел на экране. Потом мысли уходили, и Джонатан становился собой прежним. Который не думал, а делал. У него все было в порядке. Работа не крала его из семьи, и думы о ребенке не отдаляли их друг от друга. Они гуляли, купались, ели и проводили время вместе, как две горошинки в стручке. И это было не… не скучно. Не тяжело. Не утомительно. Это оказалось здорово. Он и забыл, как это бывает… — Все еще вспоминаешь Дорсет? — спросила Ребекка, поглаживая его запястье длинными розовыми в закатном свете ногтями. — Немного. — Джонатан улыбнулся. — Верх того, что мы могли позволить. — По крайней мере та поездка нам запомнилась. Он работал почти без выходных, денег не хватало, и он корил себя за то, что может дать своей любимой женщине лишь это — дешевый отель, посредственную еду и пасмурную погоду сезона, в который ему удалось перехватить короткий отпуск. Но они были друг у друга. И больше ничего не имело значения. — Ладно, уговорила, в следующий раз это будет не Майорка, а Борнмут. Ребекка заразительно засмеялась, и они хохотали вместе, пока вновь не отдались созерцанию Средиземноморского заката. Джонатан лениво размышлял, будет ли приставать к ней сегодня. Дома он считывал ее сигналы — когда она вела себя игриво, или надевала красивое белье. Но тут, в Испании, ее наряды всегда ошеломляли провокационной легкостью, а флирт — пикантностью. Он даже и не помнил, когда у них в последний раз было столько секса. По вечерам, а порой и утрам. Они не пытались сделать это для чего-то, лишь наслаждались друг другом. Не обременяли себя удручающими рутиной и привычками. Каждый раз не становился вызовом и новой попыткой. Они просто были. Джонатан закрывал глаза и думал о том, как знакомо ее тело кончикам его пальцев. Как он исследовал ее собой, и она исследовала его собой. Конечно, это было не так часто, как пятнадцать, или даже десять лет назад, но все же… он собой гордился. — И теперь мы тут, — закончил он какой-то из мысленных диалогов, озвучив вслух. Ребекка молчала, постукивая по его запястью уже не так мило, пока не убрала руку. — Это были долгие годы. — Долгие. Он пожал плечами. Не всем везет рождаться в обеспеченных семьях и иметь возможность устроиться сразу на хорошую должность в родительскую фирму. Не все обладают львиной харизмой или беспринципностью гиены — чертами, которые помогают преодолевать путь с меньшими энергозатратами. Джонатан просто работал, много работал и знал, чего хочет добиться. Чтобы он и Ребекка не нуждались ни в чем. Могли позволить себе все, что захотят. Ну… или, возможно, не все. — Иногда я думаю… стоило начать раньше. Может быть, мы… — Ребекка вздохнула и не закончила. Но он знал, что за этим последует. Может быть, им стоило завести ребенка до тридцати. Когда гормоны били ключом, а тела были гибкими и послушными. Но когда все, что у них было, это съемная квартира на окраине Хэндсворта и хлам, который поместится в двух чемоданах. Может быть, мы потеряли время. Джонатан знал себя. Пойди все так, он бы не бросил Ребекку сражаться с материнством одну, не смог бы добиться всего. — Возможно, тогда нам остался бы один Дорсет. И мы бы не были здесь. — В Дорсете не настолько плохо. В ее голосе прозвучал укол. — Не думай об этом, — сказал он мягко, вновь беря ее руку. Он ощутил легкое сопротивление, но оно растаяло, когда он сжал ее своей. — Мы не потеряли время. — Нет? — Нет. Оно все наше. Все наше время. Все происходит так, как должно. Он потянулся за бокалом и допил вино, ставя его обратно на маленький столик на ротанговых ножках. — А если у нас вообще не будет детей? — Голос Ребекки задрожал. — Если я не смогу родить ребенка… Она глубоко вдохнула, беря дыхание под контроль. — Значит, мы усыновим его. — Это совсем другое. — Я знаю. Джонатан наклонился вперед и потер лицо руками, уперевшись локтями в колени. Он не желал возвращаться туда, в тяжелые мрачные мысли. Ему просто хотелось отдохнуть. Может быть, он многого от нее требовал, но он устал, действительно устал. — Что ты хочешь услышать? — пробормотал он, смотря в пол, на крупные серые плиты, которыми тут застилались балконы. — Если у меня не будет ребенка с тобой, то не будет ни с кем. Я хочу того, чего и ты. И если так сложится, что у нас не получится и мы останемся вдвоем, это неважно. Потому что мне надо, чтобы ты была рядом. Это все. Договорив, он выдохнул и посмотрел на Ребекку. Ее лицо было недвижимым, будто она погрузилась в тягостные раздумья или глубокий сон. Он хотел тронуть ее руку, возвращая сюда, возвращая к себе, но один из последних лучей солнца поймал слезу, стекающую по ее щеке. Джонатан замялся. Он понимал, когда ей грустно, но не понимал, как стоит реагировать — спросить, обнять, поцеловать. Каждый раз требовалось разное, и это для него оставалось в женщинах непостижимой загадкой. — Ну же, Бекс, — развернувшись к ней всем корпусом, Джонатан погладил ее по колену. — Все в порядке. Давай… давай вернемся к этому позже. Давай просто будем тут. Ладно? Смотри, у нас есть море и мы. — Дело не в этом. Ребекка затихла, и он увидел, как ее нижняя губа подрагивает. Нахмурившись, он еще раз погладил ее. Кожа покрылась мурашками от нового прикосновения. Он знал, о чем она думает. Все окружающее и его речь сделали ее мягкой. Он знал, что после этого разговора все может безвозвратно поменяться. Какие бы слова ни прозвучали. Признание, смирение, прощение. Оно изменится. Джонатан не был к этому готов теперь. И уверился, что никогда и не будет. — Я… — Ребекка посмотрела наверх, быстро моргая, словно чтобы не расплескать слезы. — Ты говоришь сейчас это, а я… я… — Она сдвинула колени. — Я хочу рассказать тебе. Я все время выбирала подходящий момент, но чем дольше откладываешь, тем больше понимаешь, что он никогда не наступит. Он бросил обеспокоенный взгляд на ее руки. Правая сжала левую: она набиралась решимости. Джонатан сглотнул и посмотрел вперед, на закат, кажущийся уже не таким далеким. Похоже, решимость была нужна ему тоже. — Я совершила ошибку, — выдохнула Ребекка, не поднимая головы. — И ты должен знать. Ты имеешь право знать. — Даже если я не хочу? Повисла пауза. Краем глаза Джонатан видел, как она подняла голову, смотря на него озадаченно. Ему не хотелось слышать этих слов. Не только потому, что были до оскомины банальны и пошлы, но и потому что видеть Ребекку такой — виноватой, униженной, — было больнее, чем оказаться на ее месте самому. Джонатан налил им еще вина и посмотрел на бутылку на свет: немного на дне. — Все совершают ошибки, — сказал он. — Пусть наши останутся в прошлом. Ладно? Она растерянно взяла бокал, когда он протянул его ей. — Ты не хочешь знать, — повторила Ребекка. Она опустила глаза, хмурясь, словно от боли. Морщинки на ее лбу углубились. Она шумно выдыхала через нос, и он мог представить вопросы, которые роились в ее голове. Она жаждала их задать, но считала, что не имеет права ни на один. Он бы хотел вытащить их все, положить на ладонь и дать ветру унести далеко-далеко. Отвернувшись, она долго молчала, смотря на море. Какое оно теперь имело значение? — Все совершают ошибки? — переспросила Ребекка. Он хотел что-то сказать, но смог выжать из себя только короткий кивок. Слишком красноречиво, чтобы она не поняла. Она думала, глотнула вина. Не могла не понять. Простит ли она его, как он прощает ее? Джонатан боялся ответа, боялся времени, которое они вновь потеряют. — Мы отдалились друг от друга в последнее время. И у каждого были причины переосмыслить все происходящее, — сказал он, облизывая сохнущие губы. На вкус как, соленый средиземный ветер. — У нас были плохие отношения? — Нет. Вовсе нет. Ребекка говорила так тихо, но ее слова звучали в его голове эхом. — Тогда чего же нам не хватало? — Он коснулся ее руки. — Чего не хватало тебе? Она взяла паузу, каждое мгновение которой впивалось в сердце Джонатана не хуже, чем казнь тысячью порезами. Она была его казнью и его спасением. — Тебя. — Меня? — Этого было бы достаточно. Джонатан опустил голову. Самый простой ответ являлся и самым сложным. А слышать это напрямую было не тем же, что догадываться. Ей не хватало его, и она имела на это право. Он лишил ее себя, спрятавшись в работе и за страхом ребенка. Но… — А чего не хватало тебе? — Голос Ребекки был едва ли громче шепота. Он посмотрел на небо. Он так запутался. — Я не знаю, — признался он. — Пытался разобраться в себе. Не могу сказать, что разобрался… Но я знаю одно. Я хочу продолжать. Чтобы все было, как раньше… Нет... Не так. — Его голос снизился до шепота: — Не как раньше. Лучше, чем раньше. Но хочешь ли ты? Ребекка повернулась, не поднимая глаз, и секундное сомнение, что пауза между его вопросом и ее ответом станет вечностью, развеялось. Твердость ее голоса была несомненна. — Да. Да. Хочу. Ее ответ заставил спину покрыться мурашками. Джонатан словно не слышал этих слов никогда, словно не она давала обещание быть с ним всегда, и он узнал о том впервые. Восторг. Благословение. Солнце окончательно утонуло в море, погружая все в сине-серый сумрак. Внизу горели огни у дорожек на прогулочной территории. Справа виднелись отсветы фонарей. Он не знал, сколько прошло времени. Достаточно? — Я люблю тебя, — выдохнула Ребекка тихо. — Никогда не переставала любить. Старый Джонатан, зная то, что знал, мог не поверить. Любя, не идешь к другому. Так бы он сказал с полной уверенностью. Продолжения любви не бывает после предательства. И вульгарное «закончить все» могло бы стать его кредо. Новый Джонатан видел оттенки. Что в проблемах виноваты обе стороны, и он был готов нести ответственность, как понесла бы ее она. Он знал не то, что правильно. Он знал, как иногда случается. Все несчастные несчастны по-своему, верно? Нет универсальных решений. Есть только решения. Джонатан мягко поцеловал ее губы, гладя, и счастливо выдохнул, когда она положила голову ему на плечо. Они молча смотрели на темное небо, и между ними не осталось секретов, которые бы жгли грудь. Только тишина и обоюдное согласие бросить что-то вне стен их крепости. Где-то на краю сознания, умиротворенном в воцарившемся спокойствии, он думал о том, что некоторые вещи не стоит произносить вслух. А некоторые говорить обязательно. — Я люблю тебя, — ответил он и уткнулся носом в ее висок, вдыхая родной запах. И в этот момент все казалось правильным.

***

Дневной свет из-за раздвинутых жалюзи ложился на опаленную южным солнцем кожу, путался в каштановых прядях, обводил красивый профиль — потому что она смотрела в сторону окна. Как кошка, поймавшая луч и нежащаяся в его объятьях. Гийом наклонил голову и, не отводя взгляда, стряхнул сигарету в пепельницу на журнальном столике, стоящую поверх закрытого ноутбука. — Не знаю, — вздохнула Ребекка, вновь поднесла бокал с водой к губам и вновь не сделала глоток. — Не знаю, чего я ждала. — Ты хотела другую реакцию? — Гийом устроился поудобнее, забрасывая локоть на спинку дивана и разминая ступню затекшей под ним ноги. — Любопытство? Подозрение? Colère? — Нет. Не знаю. Я даже не знаю, зачем я об этом начала говорить. — Думаю, знаешь. Ты хотела снять le fardeau de la responsabilité со своих плеч. Ребекка закатила глаза и посмотрела на него. Она отставила так и не тронутый бокал на столик и сложила руки под грудью, обхватывая пальцами одной запястье другой. — Все не так. — Именно так. Это говорят для того, чтобы облегчить свою совесть. Потому что ему ты лучше не сделаешь. — Гийом пожал плечами. — Но можно делать вид, что признание — это путь к благу. — Ты гадкий. Он расхохотался. Гийом бы солгал себе, если бы сказал, что эта беседа его не веселит. — Но, может, что-то в этом есть, — нехотя признала Ребекка. — Я думаю, что делать сейчас. — Почему именно сейчас? Она ничего не говорила почти минуту. — Потому что это зашло слишком далеко. Я не могу так. — Ну хорошо. Он сделал небольшую паузу, чтобы казалось, что он размышляет над ее словами. — А что ты хочешь делать? Кажется, твой…— как там его зовут? — Джонатан, дал ответ. — Это не ответ. — Уверена? Ее нога в бежевой босоножке на высоком каблуке нервно закачалась. — Нет. — Ребекка тяжело вздохнула и покусала нижнюю губу — ее милая привычка, которую он успел запомнить. — Но… я думаю… я думаю, он давно знает. — О нас? — Гийом затушил сигарету в пепельнице, сминая окурок. — Нет. Не о нас. Но о том, что я изменила. Он же так и сказал. Ошибаются все. — Не очень тонко, Джонатан. — Что? — Что ты насчет этого думаешь? — Гийом глотнул из своей чашки. Очень крепкий кофе. Как раз то, что нужно. — Что он тоже был тебе не верен? — Джонатан? Нет, не думаю. Он никогда не смотрел на других женщин. — Ребекка мягко улыбнулась, вспоминая его. — А я знаю, иногда на него прямо грудью запрыгивали. Гийом улыбнулся тоже, ведь ее слова могли быть правдой. Джонатан был таким. — А на мужчин? — Что? — Ребекка рассмеялась и прикрыла глаза. — Скажешь тоже… Дело в том, что… Если честно, я думаю, он это сказал, чтобы… чтобы я не чувствовала себя одиноко в этом. И это было бы на него похоже. Но Гийом никогда бы такого не узнал, повернись все чуть иначе. Возможно, позволить этой любопытной любовной фигуре увлечь себя было лучшим, что с ним случилось. — А если бы это оказалось правдой? Что бы ты сделала? Простила? Она пожала плечами медленно, с толикой сомнения. — Мне сложно представить. Я… я бы точно не этого ожидала. — Ты ожидала простого решения. Отвержения. — Он посмотрел на нее прямо. — Что ты падешь и разобьешься, а потом из осколков сможешь собрать новую себя. А сейчас ты растеряна. Она задержала дыхание на несколько секунд и произнесла на выдохе: — Да. — Примени фантазию. — Для меня… это не было бы так просто. Мне точно нужно было бы время. — Зачем? — Не знаю. Подумать. Почему это произошло. Что я сделала не так, раз это случилось… Ребекка замолчала. Он чувствовал странное спокойствие в отстранении от мира страстей и немного — ликование оттого, что может ждать на его берегу, наблюдая за ними. Они были так похожи в своем самокопании и смехотворном благородстве, Гийома не удивляло, что они приросли друг к другу, как две виноградные лозы, крепко сцепившись усиками. — Что мне делать? — спросила она, внезапно посерьезнев. — Ты ждешь от меня ответа, как тебе продолжать твою жизнь? Я тут как психолог, я могу только направлять к мыслям… — Гийом. — Ребекка покачала головой. — Ты не помогаешь. — И не собирался. Он протянул руку к ее ноге, гладя по лодыжке, и она игриво покачала ею, сбрасывая прикосновение. Обычно Ребекка сидела тут обнаженная. Обнимала пальцами кружку с кофе и наслаждалась им медленно и неспешно, пока он упивался видом ее восхитительной наготы, ублажая взгляд. За благостные минуты томительного ожидания, прежде чем этой наготой могли напиться пальцы и губы. Она была его дерзкой Беатрис Гастингс, трепетной мадемуазель Ланж и Эммой Гамильтон, пока не становилась распутной Констанс Кеньо, распростертой в своем молчаливом заявлении чувственности. С ним она не искала опору, с ним она взлетала в небеса, позволяя себе забыть о существовании земли, и он был счастлив дарить ей это, потому что мог летать и сам. Обычно, но не сейчас. Полеты заканчивались, и всякая птица искала свою твердь. — Может быть, я и хотела облегчить свое… le ferdeau? — Le fardeau. — Да… может. — Она поджала губы, и хотя смотрела вперед, ее глаза ничего не видели. — Но этого не произошло. И осознание никуда не делось. Гийом глядел на нее неотрывно на случай, если она повернется. Чувство нагнетаемого и неминуемого витало в воздухе. Но он всегда был к такому готов. — Он этого не заслуживает, — тихо сказала Ребекка. — А я не заслуживаю его. — Он сделал свой выбор, из всех женщин мира он выбрал тебя, — ответил он. — Не решай за него. — Нет? Она грустно засмеялась и поставила пустой бокал на столик. — Но я должна решить за себя. — Постой. Ребекка замолчала, смотря на него со спокойствием. В ее взгляде уже не было ожидания, будто она рассчитывала получить ответ на все вопросы. И она решение приняла. Гийом поднялся, относя пустую кружку из-под кофе. Ребекка следила за ним, но не повернулась, когда он вошел в зону кухни. Кружка негромко стукнулась о мрамор раковины. — Давай этого диалога не будет, — сказал он, вновь возвращаясь в поле ее зрения. Ребекка посмотрела на него и нахмурилась. — Просто ничего не говори. И я не буду. Она отвела глаза, когда он сел на диван напротив нее. Напряглась, стоило его рукам взять ее. — Это было хорошо, верно? — прошептал Гийом, поглаживая ее запястья. — Да, хорошо. Но это должно закончиться. — Должно. Ей было стыдно смотреть в его лицо — она рассматривала их руки. И он чувствовал сейчас особенно остро, каким мимолетным оказалось то, что ушло от них. Прекрасным, порочным и таким скоротечным. — Береги себя. — Гийом тронул кончик ее носа, и Ребекка все же посмотрела на него. Она не хотела плакать, изо всех сил сдерживалась, но ее глаза покраснели. — Ты у себя одна. Ребекка кивнула и улыбнулась ему, будто извиняясь. Но за жизнь извиняться не стоило. Когда он поцеловал ее в щеку, она выдохнула с облегчением.