Долгие разговоры о французском

Ребекка наклонила голову и прикрыла глаза. Ее завитые волосы локонами ложились на его плечо, и Джонатану нравилось это соседство. Рассматривать ее лицо, чуть хмурое, но не теряющее шарма. Она водила нежными пальцами по обратной стороне его ладони, было щекотно, у него вставали волоски на предплечье. По крайней мере это успокаивало. Он чувствовал вину, так и не продолжив пить таблетки по назначению врача после отпуска, и доктор Сингх наверняка не одобрит самодеятельность. Однако Джонатана больше волновало, что Ребекка будет огорчена. Конечно, она знала о его пренебрежении лекарствами за последнее время, но он не давал ей поводов для беспокойства. И это было правдой. Все, что он говорил Гийому. Майорка наладила что-то в них. Как масло, капнувшее в механизм сбившихся часов. Они отпустили ситуацию. Он отпустил. И надеялся, что и Ребекка тоже. Принятие было длительным, затяжным, как болезнь. От самого первого визита к врачу, предварившего столь тягостную для них пору. Ведь это все происходило тогда. Тоска, отстраненность, но и Гийом тоже. Джонатан не жалел. Может, эту рану в душе, с которой одним примириться было так легко, ему пришлось бы забивать чем-то другим, колючим, вредным и ранящим. Но пока он чувствовал себя… нормально. — Злишься на меня? — спросил он, поглаживая ее ладонь своей. — Из-за таблеток. Она вновь открыла глаза. Сбоку они походили на маленькие полянки, где коричневое мешалось с зеленым и желтым, как полевые цветы. — Нет, — вздохнула Ребекка, — я просто неважно себя чувствую. Так устала. Джонатан не мог и не хотел заставлять ее мириться с их будущим, он не имел на это права, но обязался пройти путь вместе с ней. — Хочу еще один отпуск. Надо запланировать его заранее. Как ты смотришь на Альпы? — спросил он, глядя на выходившую из кабинета доктора Сингха молодую пару едва ли старше двадцати пяти. Проблемы были у всех… Ребекка прыснула со смеху и откинула голову назад, смотря на него. — Я же не умею кататься на лыжах, — мягко вздохнула она. — Я тебя научу. Ну, сначала научусь сам. — Джонатан улыбнулся ее улыбке. — У нас для этого целая жизнь. Она смотрела в его глаза, и он чувствовал доверие. В прикосновении ее руки, в нежности. Скорее всего будет непросто. Да нет, точно будет непросто. Но пока они есть друг у друга, справиться с этим можно. — Мистер и миссис Харт, доктор вас ожидает, — сказала миловидная секретарь, приглашая их. Что ж. Они обычно не входили в кабинет, держась за руки, но сейчас эта потребность была обоюдна. Ребекка обернулась в дверях, улыбаясь, словно вела его в секретное место, таинственный сад, и убеждалась, что он идет за ней. Он шел, всегда.

***

«Через город протекает Ганг. Ганг — слеза Господня». Гийом выдохнул и поднял взгляд к листве. Киньяр оставлял в нем тягостный осадок ностальгии по временам, которые он не застал, но мог представить. Как и все, он был инфицирован полосатым вирусом глобализации с детства, и сколько бы прививок потом ни всадил в себя, след вируса подобно титрам сифилиса в крови не исчезал. Инфицирован. Он сделал глоток еще не остывшего кофе — непривычное для Бирмингема тепло окутало август. Сезон заканчивался. Его каникулы заканчивались. Конечно, сложно было назвать это по-настоящему каникулами, преподаватели всегда находили, на что потратить время. Написание очередной научной работы, выставки, попытки заняться чем-то более престижным. Гийом оставил себе самый минимум. Это лето имело необычный вкус, чуть кисловатый с неожиданными крупицами сладости, хрустящими на зубах. Оно длилось бесконечно, но он уже чувствовал дыхание осени, прохладный шепот по утрам. Еще один круг завершался. Гийом закрыл книгу, кладя перед собой. Киньяр смотрел на него с оборота обложки, Гийом смотрел на Киньяра в ответ. Столешница задребезжала от вибрирующей трели телефона. Он неспешно перевернул его экраном вверх. Джонатан. Гийом постучал пачкой сигарет по столу, оттягивая момент ответа. Играя вновь, он чувствовал себя не так… весело. Может, это все проклятый Киньяр, может, кончающееся лето, может, это шутка, рассказанная много-много раз. — Прачечная «Истинный бретонец» слушает, — сказал он, нажав «прием». Пару мгновений с той стороны царила тишина, и Гийом не удержался, издав тихий смешок. — «Истинный бретонец»? — переспросил озадаченный Джонатан. — Ты не бретонец. — Значит, с прачечной ты согласен. Джонатан посмеялся в ответ, и Гийом удобнее устроился в стуле. — Ты где? — неожиданно спросил он. — Я могу называть горячо или холодно. — Нет, серьезно. Ты не дома? Гийом закатил глаза, рассматривая сожженные солнцем листья в просветах крон. — Холодно. — Эй. В трубке послышались шаги по асфальту. — Я думал, что ты дома. — И ты думал, ко мне можно заходить без приглашения, да. — А ты бы с лестницы меня спустил? Такого никогда не было. — Что могу сказать? Я очень слаб. Джонатан расхохотался в трубку. — Ладно, серьезно, где ты? — На работе. — Сейчас лето. Летом нет занятий. — Летом есть собрания консультационного совета. — Этого я не учел… Ты там еще долго будешь? — Нет. У меня перерыв. — Перерыв? О, надеюсь, тебе никуда не надо. — Я дочитал книгу, поэтому у меня все меньше причин оставаться на одном месте. Джонатан тяжело дышал, двигаясь. Гийома немного завела мысль о том, как ему терпится его увидеть. Не сексуальное возбуждение, но скорее необычный эмоциональный подъем внутри. Отчасти Гийому не нравилось, как он прикипел к нему. Отчасти… это давало ему ощутить новое. Странное. — Я сейчас приеду. — Зачем? — Что за вопрос зачем? В трубке послышался хлопок закрывающейся дверцы его громоздкого внедорожника — очевидно, — звон ключей, рокот зажигания. — Не теряешь надежду трахнуть меня на преподавательском столе? — Ха-ха, надежда умирает последней, верно? Гийом посмотрел на часы на запястье, и внезапно ему потребовалось достаточно много времени, чтобы понять, сколько сейчас. У него была назначена еще одна встреча, уже через сорок пять минут. Этого бы не хватило на дорогу и визит Джонатана. Даже если сейчас умудриться достать ключ от своей аудитории. Впрочем… Гийом испытал небольшое разочарование, ему хотелось еще подразнить Джонатана, но тот, уточнив напоследок, где именно он находится, отключился. Закурив, Гийом повращал зажигалку с флагом в пальцах. Так типично, так банально, так по-Джонатански. Ему это нравилось. Словно остров спокойствия и стабильности. Он всегда знал, чего ждать от Джонатана, тот был постоянен в реакциях и планах. Да, вся его жизнь подчинялась плану. Гийому нравилось быть кривой закорючкой в нотной тетради, маленьким пятном на безупречном холсте. Штрихом, с которого все пошло не так. Никто не был идеален, и Джонатан тоже не должен был быть. Но если подумать… если представить… Гийом затянулся и посмотрел в остатки кофейной гущи на дне чашки. Похоже на кляксу. Как и каждый остаток кофейной гущи. Они не показывали будущее, ничто не показывало. — Бу! Он глубоко вдохнул, когда горячие руки обхватили его плечи. Тонкая ткань рубашки — и словно они лежали на обнаженной коже. Пожалуй, Гийома все же возбудила мысль о собственном столе. — Ну вот, ты уже говоришь междометиями, — усмехнулся он, не поворачиваясь. — Я настолько лишаю тебя разума? Джонатан переместился под прицел его взгляда сам, сев напротив. Под веко попала песчинка воспоминания, как это произошло давно, весной. Когда Джонатан был сердит, зол, неудовлетворен и тонул в себе, не зная, где же выход. Сейчас он улыбался, ослаблял свой некрасивый коричневый галстук и откидывался на спинку стула. — Значит, ты признаешь, что разум у меня есть. — Громко сказано. Гийом оперся локтями на столик и посмотрел на него очень внимательно. Джонатан выглядел довольным, расслабленным, крайне привлекательным. Гийом пожалел, что сейчас оказался не дома, иначе они бы уже занялись делом в постели или где-то еще. Тем более все последние разы этим похвастаться не могли. Можно ли перенести вторую встречу на завтра? Хм… — Ты же пришел не просто понаблюдать за тем, как я обедаю, верно? — спросил он. — Ах, опять этот твой знаменитый обед. — Джонатан окинул взглядом его чашку из-под кофе и пепельницу. — Нет. Не только. Что читаешь? Он задал вопрос торопливо, будто из вежливости, чтобы начать разговор. Он суетился, постукивал пальцами по столешнице в скором ожидании, словно не мог дождаться, когда они пройдут эту стадию. Гийом нахмурился, смотря на его пальцы. Порыв ветра проскользнул по ногам, волоча за собой шуршащую листву, которую персонал еще не смел с веранды кафе. Осень наступала отовсюду. — Книгу, — сказал Гийом, переворачивая ее, чтобы Джонатан мог прочитать название. Взгляд Джонатана скользнул по обложке мимолетно, он даже не ответил, просто кивая несколько раз с пониманием, словно читал Киньяра неоднократно. — Ладно. Что такого ты хочешь мне сказать, чего не мог сказать по телефону? Гийом чувствовал в животе странную тяжесть. Он озвучил то, что хотел сообщить Джонатан, про себя, подготовился, но к такому сложно быть готовым полностью. Внутри в невесомости замерло ощущение полета — секунды до того, как скатиться по резкой горке вниз, ухая в безымянную бездну. Ему хотелось избавиться от этого ощущения, потому что от него тошнило. — У меня новости! Избавиться от ощущения и обрезать все, связывающее с ним. Гийом заглянул в кружку, но кофе там не появился. Появились мысли в голове, фразы разной степени саркастичности вроде: «я вас поздравляю, счастья, здоровья» И обычно ему было наплевать, но он дал маленькую фору Джонатану, который приехал, чтобы рассказать об этом, а вовсе не трахнуть. Жаль. — Валяй. — Гийом сделал жест рукой, приглашая к ответу. Он не знал, какие именно чувства у него вызывал настолько счастливый Джонатан. В нем боролись желание погасить этот энтузиазм, как свечу, накрыв ее чашкой и перекрыв кислород, и желание радоваться вместе с ним. Позволить волне унести себя куда-нибудь, где он раньше не был. — Мы ходили к доктору и… — Джонатан наклонился вперед, водя пальцем по Киньяру, словно шаркая ногой. — Вообще-то это было вчера, но вчера я не мог собраться. Мы хотели осмыслить сами и это было только для нас двоих. Я и Ребекка, знаешь… В общем… Это утомляло. — Сколько минут тебе нужно, чтобы сказать простую фразу, папаша? Брови Джонатана приподнялись от восторга, когда он услышал. Он прищурился, расплываясь в широкой улыбке. — Повтори еще раз, мне нравится, как это звучит. — Простую фразу? — Часть про папашу. Гийом вздохнул. Вовсе не так сложно. Как что-то разбить. Быстро и навсегда. Повторять он не стал. — Конечно, срок пока маленький, но мы никогда не были так далеко, — проигнорировав его молчание, продолжил Джонатан. — Ближе всего мы были… нет, даже не вспомню. Столько попыток и это наконец произошло. — Здорово. — Моя сперма еще на что-то годится. — Он расправил плечи, победно вздернув подбородок. — Да, через девять месяцев или сколько твоя сперма еще принесет тебе головную боль. — Я на это надеюсь! Улыбаясь отвратительно лучезарно, Джонатан смотрел за его плечо. Вгляд опустел, словно он ускользнул куда-то. Наверняка туда, на месяцы вперед, где в его руках уже был маленький пищащий ребенок, которому он захочет в перспективе передать весь свой опыт, светить под кровать и что там еще… — Ты же не знал? — внезапно спросил он, его глаза вернулись к лицу Гийома. — Она не говорила тебе? — Нет, я не знал. Джонатан выдохнул, складывая губы трубочкой. Гийом также не знал, стоит ли рассказывать о том, что их общение закончилось. Принесло бы это ему еще облегчения? Или заставило бы задаваться вопросами? Или вызвало бы подозрения? Пусть он считает, будто ничего не изменилось. Будто лето продолжается. Будто все осталось неизменным. Гийом думал, что принял решение именно в эти секунды, между его «Что читаешь?» и вопросом, знал ли он. Конечно, он мог его не принимать и продолжать идти по краю, но из всех сделок с совестью эта нравилась ему меньше всего. И откуда в его лексиконе слово совесть? — Ты приехал только рассказать об этом? — Ну. Да. Эй. Это большое событие! Я же не мог объявить о таком по телефону. — Джонатан засмеялся, не считывая его интонации, хотя Гийому показалось, он почти выдал себя. — Я… знаешь, я не подозревал о том, насколько мне этого хочется, до… до этого момента. Но теперь все словно на местах, понимаешь? — Понимаю. Ты встал на рельсы. — Да, пожалуй, так. Но… — Он взял руку Гийома, что было, по его мнению, совершенно неуместным. — Я избавился от страха. Спасибо. — Je vous en prie. Гийом погладил свое колено, удерживая руку от того, чтобы накрыть его ладонь. Ничего лишнего. Детали нагружают. Детали избыточны. Чувства избыточны. — У меня сейчас не очень много времени. — Джонатан посмотрел на часы. — Нужно бежать. — Ты заехал всего на пять минут. — Я хотел сказать тебе лично. — Он развел руками, как будто это было само собой разумеющимся. — Но мы потом поговорим. Типа… не знаю, отпразднуем вместе, да? — Странный повод для нас двоих. — Может, так… но я счастлив. — Как и должен быть. Это праздник для тебя и для нее. — Эй, не ворчи. Гийом посмотрел на большой теплый палец, поглаживающий тыльную сторону его ладони. Ему всегда нравились эти прикосновения. — Я позвоню тебе позже, ладно? — Джонатан заглянул в его глаза улыбаясь. Гийом не смотрел, как он встает, но вынужденно поднял голову, когда тот остановился рядом, касаясь его плеча. Свет солнца окаймлял силуэт, и темно-пшеничные волосы светились по кромке от затененного лица. — Ладно. — И мы отпразднуем. — Ладно. Гийом чувствовал теплое прикосновение ладони на своем плече еще несколько минут. Конечно, оно растворилось куда быстрее, но он представлял его там. И Джонатана там. Но прикосновения не было. Как и Джонатана. Он не задумывался о правильности своих поступков, рассматривая все через призму удобства. Было ли это удобным? Он сомневался. Гийом привык к Джонатану и мог допустить на секунду, всего на секунду, что испытывал к нему подобие… ну, возможно, это была не только страсть, не только похоть, не только привычка. Но ему не хотелось заглядывать в посылку, когда она уже была запакована, а на шуршащей бумаге отпечатали штемпель почты. Все все понимали. Наверное, Джонатан тоже понимал, пусть и сыпал этими несбыточными «мы». Правда была в том, что любовь начиналась с роз. А заканчивалась всегда шипами. Это говорил не Киньяр. Слово взял Бегбедер. Гийом положил книгу в сумку и поднялся из-за стола. Eh bien, ça y est, c'est fini.

***

Время замерло. Из вечной текущей реки обратилось в туман, ощущение, которое обволакивало. Его, ее и… теперь их троих. Ладонь лежала на животе Ребекки, мягком и нежном. Он еще не мог ощутить в нем их ребенка, но он… он ощущал. Она сказала, что чувствует это, неописуемое и восхитительное. Наполненность и смысл. Будто барахтанье в озере жизни стало заплывом с конкретной целью. Они смеялись над этими размытыми фразами, потому что ни одна не могла описать те чувства, цветущие внутри. Вдыхая запах сладких духов, Джонатан утыкался носом в ее висок, щекотался о шелковистый каштановый локон и думал, какого цвета будут волосы у малыша. А глаза? На кого он будет похож? А вдруг это она? Новый человек, их продолжение… Его мысли ранее всегда касались беременности как изменения состояния Ребекки. Чего-то, что, конечно же, касалось их двоих, но больше ее. То, что сделает ее счастливой, и он будет счастлив, потому что и она. Но сейчас это было одинаковое тепло внутри. Ее пальцы сжали пальцы его второй руки внизу. Они лежали и молчали, будто у них был один большой секрет. Один секрет, которым они гордились. Джонатан чувствовал счастье на вкус.