Сизифов труд

Линч тянется куда-то в даль. Это невозможно описать словами чувство умиротворения и спокойствия. Чувство, будто он в цветочном лугу бежит, слушая песню ветра. Тёмные волосы развиваются, но не лезут в лицо. Чувство умиротворения, будто в анекдоте про диабетика. Везде летает пыльца маленькими облаками. Сейчас он сидит на кухне, наслаждаясь ароматным кофе. В животе приятно тянет ощущение голода, жизни. Ладони, как и он сам, были потными. Сейчас, в раннее утро, он даже рад этому липкому.. развлечению? Ёрзает на стуле, ощущая как кожа меняется, изгибается, растягивается, липнет, алеет. Ранняя осень, а на улице уже холодает. Лишь в доме всегда тепло и комфортно. Линч балуется дыханием: вдыхает и втягивает грудь внутрь, выдыхает — наоборот, выпячивается. Рёбра напрягаются, приятно тянет у сердца, что-то покалывает в лёгких. На нём привычная одежда, лишь куртка с сапогами пылятся у входа в дом. Но желания куда-либо идти нет, как и сил заниматься делами. Журналист слышит скрип половиц от двух пар ног: одни большие, другие поменьше. Джон ходит, будто великан. От мыслей появилась лёгкая улыбка. — Доброе утро,— Егор сам не узнал свой голос: слишком уж бодрый. В ответ с ним тоже поздоровались. Даже завязался утренний разговор, что было удивительно для угрюмого Джона поутру. Спал он в одежде Линча, видимо, ему пришлось хорошенько поискать подходящую одежду. Лукас смотрел на хозяина дома, как на призрака, вылупив свои большие очи. Линч заметил такое поведение племянника, но сделал вид, будто ночью ничего не было.. Правда же? Без лишних слов, Линч встал со своего места, сходил и вернулся со своей сумкой. — Лукас, я хотел тебе подарить это на твой день рождения, однако я хотел бы обрадовать тебя сейчас,— с этими словами он вытянул из сумки свою зажигалку, протягивая её мальчику. Глаза тут же заискрились ярчайшими звёздами, а на глазах навернулись детские слёзы. Журналист прекрасно знал как мальчик хотел этот подарок и прекрасно знал, что в этой зажигалке находится частица его души. Светило сопровождало его долгие годы: в бедность, в радость, в вылазки и в одиночестве. Казалось, что он знал каждую потёртость на серебристой поверхности. Допустим, запаха нет. Или есть? Нужно лишь отвлечься, перейти на другую тему, не думать о запахе. Он не думает о предполагаемом запахе. Не думает. Ведь от него не пахнет. Наверное. Вода оставляет на коже красный цвет, утягивая за собой мокрый серебристый цвет. Казалось, что это мрамор плачет кровью, нежели обычная ткань кожи. Пахнет шапмунем, моющими средствами, влажностью. Потёртость ванной была нещадна, поры казались маленькими глазами на коже, вечно следящими за грехом. Совсем не осталось чувства прикосновений нечести, рук на шее, насекомые куда-то уползли. Линч встал, пытаясь держать мир в поле зрения. Дверь, на удивление, закрыта, но чувства тревоги нет. Теперь монстры не могут прятаться за дверью, ведь там, где-то далеко, а именно в доме, друзья. Теперь у тварей может быть всего шесть сторон, чтобы затаиться, выжидая нужный момент. Тяжело вздохнул, но встал, чтобы не тянуться за шампунем на полках, отливающих металлическим блеском. Разворачивается на 180 градусов и падает, сокрушительно ломаясь. Рефлекторно ближе к акриловой поверхности пытается схватиться руками за бортики или опереться локтями. Подбородок прижимается к груди из-за удара о кран, пришедший прямо по затылку. Не стоит добавлять, что после, по всему телу проходит сокрушительная боль. Бритва, лежащая на белом краю блестящей поверхности, полетела по неизвестной траектории, приземляясь на бедре, чуть не задев достоинство. Линч рвано выдохнул, убирая лезвие обратно. Всё же след остался. Из продолговатых ранок обильно сочилась кровь, смешиваясь с белизной помещения. Только всё было не белым, а уже зелёным в глазах журналиста. Некий экстаз наполнил душу, заглушая органы чувств. Резко всё переменилось: Линч злился на себя. Ну как же так? Оторвал приятеля от дел, показал слабину, не сделал и ему подарок. А что любит Джон? Револьвер и еду. Почти ничего такого не лезет в голову. Тонет, вспоминая его глаза, спрятанные за матовыми очками. Видит эти очи редко, но каждый раз пытается запомнить их до мелочей, чтобы помнить даже через много-много лет. Линч вышел из ванной, будто из бани: стёкла запотели, на коже проявился красный градиент. Оделся, высушил волосы и выскочил из ванной, в сторону кухни. От туда уже пахло едой да приправами. В животе потянуло. — Хей, Джон, — Линч начал разговор с приподнятого настроения.— Что насчёт того, чтобы сегодня вечером сходить в паб? Джон повернулся от такого заявления; на щеке были видны крошки от хлеба. — Что? — не прожевав воскликнул писатель,— мне не послышалось? Ты предложил, сам, разделить рюмочку? — Я бы сказал напиться в хлам. — Приятель, я тебя не узнаю. При детях? И про такое? Что ты такое в ванной принял, что предложил такую затею? — Ничего я не принимал. Ты знаешь, что я против наркотиков. Не хватало, чтобы я стал нариком. — Однако, ты был категорически против выпить, даже немного. — Настроение появилось, — теперь оно упало. Линч перестал держать свою осанку, чуть осунувшись.— Ты не пойдёшь? — Пойду конечно! Тем более, что у тебя настроение появилось, а то всё утро кислый был, приятель, — Джон чуть успокоился, наконец беря в рот ещё кусочек завтрака. — Лукас, а ты не рассказывай маме о нашем разговоре, а то головы нам открутит. — Хорошо, но если возьмёте меня на дело, — воодушевился племянник, а в глазах загорелся хитрый огонёк. —Каков подлец, — заулыбался Джон, запивая завтрак кофем.