Переллум. Герой Катаклизма.

Подобного рода мысли смутили меня, и я, потупив взгляд, всё ещё прикованный к спине господина, кашляя в кулак, скрывая тем самым своё смущение, вымолвил: — Может, сходим в цветочную лавку? Как думаешь, Элли?.. Мне хотелось отвлечься, хоть как-то отвлечься от наваждения, от мелькающих моментами воспоминаний и от чувств, которые те в себе содержали. — ..Не думаю, что нас отпустят из города, не уверен, что уже распустились цветы да и... — перевёл я взгляд на Арравела с Нердом, которые о чём-то оживлённо спорили, — не вижу возможным надолго оставить их без присмотра. Эллис кивнула, потирая маленький розовый ноготок на безымянном пальце. Я улыбнулся и взял её за её теплую, тонкую ладонь и, поборов в себе желание заключить её в свои и поцеловать её, что было бы верхом неприличия, пошёл рядом с ней по улице. Некоторое время мы шли молча, и мне было удивительно и очень приятно идти рядом со своей подругой. Она несколько раз ловила мой взгляд, но ничего не говорила, лишь пуще заливаясь краской. Вскоре мы пришли к приличному и довольно обширному магазину, на вывеске которого красовался классический мифологический букет: колосья, свисающие со стебля, а над ним — четыре огромных фиолетовых цветка, похожих на слегка вывернутые внутрь луковицы, — они придавали букету особый оттенок, будто были его живым началом. И букет, и вывеска источали умопомрачительные ароматы: мускусный, но острый запах роз, и несколько уже подзабытый мной приторный аромат гвоздики — к нему примешивался ещё и тонкий хвойный запах, который больше напоминал запах свежей крови. Элли поморщилась. — Что-то не так? Тебе нехорошо? — Да нет... Просто... запах неприятный. Пойдём, зайдём внутрь. Недолго думая и не зацикливаясь на неприятном аромате, который вызывал те же, что у меня, ассоциации не у такого уж большого числа людей, чтобы считать их, ассоциации, намеренными, мы вошли внутрь. Звон колокольчиков сообщил о нашем визите. Однако никто не ответил. Было тихо. Помещение внутри было обставлено несколько... экзотично? Создавалось такое ощущение, будто город кончился у самого порога, и началось какое-то сказочное, волшебное и совершенно нереальное место, обставленное так, словно природа, а не человеческий умысел здесь властвовали. Куда ни взгляни — везде одни растения. И какие! Узкие листья покачивались в полутьме, отражая свет разноцветных ламп и светильников, обращающийся множеством огней. В центре лавки была арка, в стене которой пестрила своим оперением большая, вырезанная из дерева и серебра птица с позолоченными крыльями. У её ног, на выложенном разноцветными камушками полу, сверкала багровыми оттенками плитка из красного малахита. На стенах, едва заметные в полутьме далёких очертаний ламп и светильников, висели картины, изображавшие одна континент, расколотый лучом света, другая — странные, резкие, текучие очертания холмов, берегов и волн с еле видными кораблями, их бороздящими, ещё одна — обращённые пламенем дома, похожие на вековые древа и маленькие, совсем молодые деревца. Эти картины... Нарисованные разными, преимущественно маслянистыми красками, они казались сотканными из струй ветра, из нитей жизни, из морской пены. «Странное место, — подумал я, оглядываясь, — даже у Господина Морта в поместье не было так... вычурно». Мне стало не по себе от такого вида. — Я недавно вычитала о таком интересном цветке! — лишившись всяких сомнений и будто оказавшись у себя дома, заговорила Эллис, ходя между витрин, между рядов бесчисленных цветов, красок на их основе, стеблей, закрученных между стен и потолков, и волшебных ламп, отдающих приятным зелёным светом с синим оттенком. — Очень и очень редком, но, ой! насколько он был красив на изображении в книге. Никогда бы не подумала, что такие цветы могут существовать. Грациозные, величественные, но такие тоненькие, маленькие, простые, не то, что эти малыши, — дотронулась она до вычурного, пестрящего красками цветка, растянувшегося паутинной сеткой, и прильнула к его стеблю головой, — Drakalorium. Странное название для чего-то, имеющего такую дивную историю. Историю любви дракона и человека, что нашли друг и друга и в послесмертии: когда человек скончался от старости, дракон не выдержал тоски, плача и рыдая над могилой любимой, и превратился в цветок, что, говорят, растёт лишь на самых заснеженных вершинах, среди пылающих адом вулканов и на глубинах глубочайших морей, во впадинах океанов и в пустоте небытия. Говорят, он пребывает в вечном поиске своей любви, вот и путешествует по самым отдалённым и опасным местам, пытаясь найти проход в мир мёртвых. Говорят, ему так и не удалось это сделать… Я остановился у стены, вокруг которой вился плющ, и облокотился на его мягкие, толстые стебли, закрыл глаза и замолчал, и мои уши ласкало лишь шуршание цветов и мелодичность приятного женского говора. Эллис... Её голос был для меня словно сладкий мёд. Она говорила редко, очень редко. Откровенничая, не все её слова на самом деле звучали складно, большинство — нелепо и даже жеманно, ибо для неё всегда лишь литература, обыкновенно чистая от речевых искажений и обыкновенно высокая, была источником живого общения. Однако всякий раз, когда моя подруга говорила о цветах, животных, книжных сюжетах и обо всём том, что её трогало, всякий раз я закрывал глаза и молча, неслышно её слушал. По телу прокатилась волна удовольствия, когда я, дёрнувшись, увидел улыбающуюся Эллис, только что окатившую мои уши лёгким ветерком прямиком из своих губ и улыбнувшуюся, краснея, этими самыми губами. Однако кое-что навязчивой идеей всё никак не могло оставить мой разум в покое. — Послушай, Эллис, я всё хотел у тебя спросить, но никак не выдавалась возможность... Понимаешь... меня... меня распирает один страшно желанный вопрос... — Да? Глаза моей подруги расширились, будто она чему-то удивилась. «Может, что-то за моей спиной? — подумал я, но ничего там не было. — Что же тогда могло её... о нет, мои слова...» Видать, я неправильно выразился и теперь она чего-то от меня ожидает. Зря я пользуюсь столь двусмысленными фразами... Решив не думать об этом, я продолжил: — Меня всё волнует наша... с Арравелом дружба. Дело в том, что я, ты, Нерд — мы дети, дети простолюдинов... даже не слуг и даже не дети, а... простые сироты. Я слукавлю, если скажу, что мы совсем не выделяемся, нет, я особенно это вижу, глядя на тебя или на Нерда. Но куда нам до дружбы с сыном самого Герцога? о котором никто и ничего не знает, и об Арравеле и о Господине Морте в частности. Разве то, что мы перелезли дворянский забор и нарушили не один закон, дозволяет нам дружить с человеком, с кем ни ты, ни я никогда бы не заговорили в ином случае? с человеком, которого даже не существует… Я не понимаю... В глазах Эллис на мгновение мелькнуло разочарование, она покачала головой, вздохнула, поглядела себе под ноги и улыбнулась: — Думаю, что такие сомнения следует высказывать юному господину напрямую. Уверена, он-то их выслушает и он-то успокоит тебя, — она надула губки и отвернулась. Неужели я сделал что-то не так? — Я бы рад высказаться ему напрямую. Но он наверняка скажет либо что-то вроде «я сам волен выбирать своих друзей», либо что-то невероятно трогательное и милое, чем меня смутит и оставит без желанного ответа. Я не могу так, я не хочу так. Чистое от облаков синее небо на несколько мгновений приковало мой случайный, хмурый взгляд. Я остановился, не то устав, не то уставившись на тлеющие где-то вдали, в камине, угольки, уставившись на стены, на лица, на бутафорные доспехи, украшающие бездушные манекены, на суетливые потуги, на тёмную фигуру, на чёрную тень, на желанный, но никогда не отвеченный вопрос... Эллис вдруг повернулась ко мне, успокоившись, неожиданно повеселев, и рассмеялась: — В этом весь он. Хи-хи. — Весь он... в самом деле. Однако легче от этого не становится. Боязно мне... — продолжал выражать я свои чувства, а Элли продолжала меня выслушивать всё с тем же весёлым выражением лица. — Может, мы сделаем что-то не так... Может, мы лишь навредим юному господину своим с ним общением... Я не знаю, Элли. Нерд... он хоть и бросил свои старые связи, но всё равно! разве можно сбежать от падшего, но бога? Сбежать от зла, что навещает неспокойными ночами, я слышал, слышал это! как он кричит от ночного кошмара, чего бы я не хотел, чтобы слышала ты. А ты?.. Ты же ведь... с самой вашей первой с Арравелом встречи так и не обмолвилась с ним больше, чем одним словом за раз. Это его обижает, расстраивает, это я вижу, ведь лишь ты одна читаешь книги, что читает он, знаешь то, что знает он, и думаешь, как он, немного, но похоже, однако всё равно продолжаешь Арравела игнорировать. А я? А что я? Кто я? Где я? Этого я не слышу и не вижу. Путаюсь меж реальным и давно забытым, для меня простое — невозможно, и даже сдержанное «вы» убрать не могу я с обихода, он наш, мой друг, однако я никак не могу этого принять... И что я вообще могу ему дать? чего не могут дать другие... "Кроме моей жизни..." Моя подруга цокнула, дёрнув головой и нахмурившись, после чего, через несколько секунд повернулась ко мне с более мягким, нежным и сочувствующим выражением. Её губы дрожали, как и глаза. — Забудь об этом, Дукс, — крепче перехватила Эллис мою руку, заложив собственные и мои ладони в замок перед своим лицом и заглядывая прямо в мои тусклые, взволнованные глаза, — это не важно, совсем-совсем не важно. Не мы вольны решать, что чувствовать и чего желать другим. Сам же говоришь, что мы малы и незначительны. И если... Арравелу хочется дружить с нами, и нам самим хочется того же самого, так... зачем идти против течения и заставлять себя страдать? заставлять страдать других?.. Я не вижу в этом смысла. А ты? Разве ты тоже... не видишь в этом смысла? Её милые черты, ласкающие мой взор и неоднократно мною описанные, заставили меня дрогнуть. — Да... да, ты права, — нашёл я разумное в словах своей подруги, и, остудив свой пыл и жар, продолжил, опустив глаза: — Не знаю, что на меня нашло. Прости. Я порчу нашу прогулку своими глупостями. — Нет-нет, ничего, я не против. Это же волнует тебя, и я рада, — вдруг встала она на носочки, потянулась вперёд, и её губы, пахнущие розами, гвоздиками, kaloriumами, коснулись моих щёк, — что ты делишься этим со мною. Я почувствовал, как мои щёки, и в месте соприкосновения, и выше, до самых ушей, заполыхали жаром, я отвернулся, как и — заметил я краем глаза — сделала и Эллис, неловко трогающая свои губы тонкими, почти прозрачными пальцами. — Сегодня утром, — повернулась она, всё ещё смущённая, ко мне и счастливо озарилась, — должен был быть наш первый поцелуй. Нас прервали, а сейчас я слишком смущена, чтобы целовать в губы, поэтому вот, что есть... — Эллис, как мужчина, это я должен был... — Нет, — решительно прошептала она, снова вставая на цыпочки и едва не касаясь губами моих губ, — нет, это моё решение, и я не могла поступить иначе, когда тебя волнуют такие глупости, такие мелкие, маловажные глупости. Я долго пыталась понять, что творится в твоей голове, но, увы, я не могу понять даже того, что должна понимать, того, что лежит на самой поверхности. Потом Эллис остановилась, отстраняясь от меня, и спросила: — Дукс, можно я тебя кое о чём спрошу? Только ты не смейся, пожалуйста. Просто понимаешь, я... я... — она опустила глаза, дотрагиваясь до подолов своего платья, сжимаясь и вновь покрываясь розовыми пятнами. — Я ведь... почти ничего о тебе не знаю. И ты... хотя я не хочу заставлять тебя вспоминать прошлое: вижу, что оно тебе терзает — но... моё любопытство, нет, желание... Ам, хм, не то... Она смутилась ещё больше и замолчала. Я тоже не знал, что сказать. — Элли?.. — она легонько опустила свои руки на мою на грудь и повалилась на меня, продолжая смотреть в мои глаза, сверкая новыми, неизвестными мне нотками во взгляде, дрожа губами и беззвучно складывая те в слова: — Кто для тебя важнее? Я... или он... — ДУКС! ЭЛЛИС! Голубки вы проклятые! Ух, чёрт, чем вы тут занимаетесь? Ай, неважно! — отвлекая нас от дел сердечных, в комнату ворвался со всех ног Нерд, запыхавшийся, испуганный и суетливый. — Арравел! Арравел! Он, он... — Что с господином? — Успокойся, братик. — Что с ним случилось? — Мы с Эллис, вернув лицу прежний цвет, поднялись друг с друга, с волнением переглядываясь, оставляя личный разговор для другого случая. — Арравел, он... он пропал!