Сборник драблов по МШ

Он чувствует, как осенний дождь барабанит по коже холодными каплями, и ведет плечами, припадая к тверди обсидиановой стены Монолита. Это отрезвляет. Промокшая насквозь одежда чавкает, второй кожей неприятно налипает на тело, заставляет поежиться. Когда-то он чувствовал себя защищенным в стенах этого величественного здания. Чувствовал, что принадлежит ему ровно настолько же, насколько ему принадлежит его собственный золотой топор. Сейчас юноша кажется чужим самому себе. Свобода пугающей неопределенностью застревает в горле. Его истерика закончилась совсем недавно, остатки слез смыло небесной водой, но слабая колющая боль в ладонях все никак не проходит — так сильно он сжимал кулаки. В свете пасмурного неба заплаканные голубые глаза как у мертвого, словно иссохшие озера. Сил стоять на ногах больше нет и, поджимая губы, он сползает вниз, присаживаясь на корточки. По виску бежит тонкой дорожкой дождевая вода. С подбородка капли срываются. — Ты не дровосек и никогда им не был! — свирепый рев Альцеста стоит у него в ушах неприятным гулом, колким эхом отдается где-то в раненом юношеском сердце. — Кто ж я тогда? — мысль мелькает в голове, и он нарочно ударяется о стену затылком, в попытке от нее избавиться. — Ничтожество. Слово с гадким привкусом закушенной до крови щеки вертится на языке. Хочется уйти прочь от этого места, чтобы больше никогда не видеть устрашающих острых очертаний и граней, что обычно отливают на солнце лиловым, но оно его держит, будто якорь. Юноше кажется, что за плотной завесой ливня и нет ничего больше. А если он и двинется с места, в конечном счете все равно вернется обратно, будто блуждая в ведьмином кругу. — Эй, ты чего здесь? — знакомый голос доносится сверху, и Секби поднимает голову, фокусируя взгляд. Над ним большой, массивной фигурой, согнувшийся, словно шахматный конь, стоит Кролик Мун. Он как-то озадаченно сжимает рукоятку большого сизого зонта, голову клонит немного набок, косым глазом рассматривая померкшего, осевшего на землю друга. Ответа не случается, как и следующего вопроса. Секби смотрит, как по упругой шапке зонта, разбиваясь, скачут блестящие капли. Они знают друг друга слишком хорошо и долго для этих словесных балластов. Рука у Кролика мягкая, покрытая короткой бархатистой шерстью, и Секби берется за нее, не думая, как-то по инерции. Мокрая обувь смешно и противно чавкает, ноги мнут мягкие земляные комки, месят грязь. Если уж он сам уйти не может, пусть друг ведет его отсюда куда хочет, лишь бы подальше. Лишь бы ни о чем больше не думать. Секби Кролику верит, от того и спрашивать, куда они держат путь, нет нужды. В большой глубокой норе тепло и сухо. Сено под ногами приятно шуршит. Густой воздух на кухне пахнет домом. Корицей, перцем и вареными овощами. Секби валится Муну в руки, когда он возвращается в прихожую, распахивая махровое полотенце. Кролик его заботливо ловит, придерживая со всей ответственностью. Натекшая лужа и хлюпающие ботинки, оставленные в прихожей, должны стать единственным напоминанием об этой ноющей ране. Такова его задача, как надежного товарища. Сшить там, где выйдет, а где не выйдет — вскрыть и зачистить. Дальше теплый чай, мягкий плед и терпеливое ожидание, полное умиротворяющей тишины. Ожидание чужой готовности говорить. Секби безмерно ему благодарен, и Мун это знает без слов. Хватает его голубых глаз, заплывших черным расфокусированным зрачком почти наполовину. Мун влажные волосы перебирает рукой, Секби податливо мостит голову к нему на колени. Сейчас так подступиться к нему проще, нежели лезь в душу ненужными расспросами. Кролик мягко, понимающе вздыхает, когда по чужим ребрам пробегает ощутимая дрожь. Ящер сжимает его бедро пальцами без когтей, отчет себе отдает, значит, все не так плохо. Кролик рад. Чужие слезы — верх доверия. В конце концов, не так уж часто и далеко не в любой компании Секби может позволить себе дать чувствам волю. Обычно он долго носит их в себе, наивно полагая, что можно не выпускать их вовсе, а потом срывается, отравленный гнилостными парами не пережитых эмоций. — Я больше не дровосек, — утирая нос рукавом, в каком-то детском нежелании брать из чужих рук салфетку, бормочет Секби. — Альцест сморозил? — ощущая утвердительный кивок головы, Кролик горько, гневно усмехается, чувствуя, как внутри вскипает злоба, и сам утирает ему нос. — Скажи мне, чего он не говорил. Нет, сейчас не время для этого. Он может сколько угодно быть зол на Альцеста за его упертость, несдержанность и чересчур длинный язык, но этим он озаботится позже. Сейчас нужно привести друга в чувства. — Я уверен, он это как всегда, с горяча, — мягко выдыхая, Кролик неспешно похлопывает его по спине большой лапой. — Наверняка уже локти от досады кусает и думает, какой он старый дурак. — Не говори так, — Секби шмыгает сердито и чувствует, как отлегает от сердца понемногу. — Он мне почти отец. — Отец, сват, брат, — Кролик уныло фыркает, подергивая розовым гладким носом. — Прости, но ты знаешь, что я думаю о нем и о ваших ссорах. — Я не знаю, как мне теперь. Кто я, если не дровосек? — Ты же понимаешь, как глупо это звучит? — он щурится, и вдруг правда становится смешно. Жаль, Секби не вполне понимает. Он поднимает на него взгляд, серый, мокрый и опустошенный. Кролик вытер, высушил и обогрел его, только вот внутри он все такой же потерянный, замерзший и напуганный, как дикий звереныш. — Не дровосеки делают тебя тобой. — Дружище, — он треплет его за плечо с уверенностью наивного ребенка, верящего, что мир работает в точности так, как он считает. — Послушай! Ни дровосеки, ни Альцест, ни даже твой топор не делают тебя таким, какой ты. Они рядом, но все же не ты, понимаешь? Секби в ответ только хлопает большими мокрыми глазами, медленно и самую малость оторопело. — Не Альцест решил самоотверженно защищать заболевших, быть честным судьей, хорошим другом. Не дровосеки нашли способ примирения с Душенькой. Это сделал ты, помнишь? Конечно, Дровосеки много сделали для тебя, но ты забываешь о том, что сделал в ответ не меньше. Шмыгнув носом, юноша чихнул, сморщив забавную мордочку, и Кролик, не отрываясь от вбивания в голову друга базовых истин, подал ему салфетку. — Скажи, что будет, если твой топор возьму, скажем, ну, я и попробую им воспользоваться? — внимательно глядя на окончательно сбитого с толку ящера, спросил Кролик. — У тебя ничего не выйдет? — неуверенно ответил Секби. — Именно, а что это значит? — наблюдая за медленным прояснением в глазах, Кролик снова задал вопрос. — Что сила топора исходит не от самого оружия, а от меня, — поджав длинные уши, он замер, осознавая, что долго не замечал нечто настолько очевидное, плавающее прямо на поверхности. Захотелось подняться, и Секби сел, оттирая лицо от остатков влаги. — Подумай об этом хорошенько, — Кролик улыбнулся ему тепло и одобрительно, глядя, как чужое лицо приобретает прежний, более привычный вид. Дальше можно было не продолжать, Секби был в силах расставить все по своим местам самостоятельно, достаточно было подтолкнуть и промокнуть заштопанное ваткой. Вдруг раздался стук в дверь, и озадаченный хозяин норы пошел в прихожую с проверкой, кого это в такую ненастную погоду могло прибить к его порогу. За дубовой резной дверцей в овале проема стоял Альцест. С большого желтого зонта стекали прозрачные ручьи, но, казалось, он его абсолютно не спасал, ведь и длинные, растрепанные ветром волосы и косматая борода были мокрые насквозь. Он обеспокоенно заглянул внутрь прямо через хозяйское плечо, но Кролик не спешил отходить и приглашать его войти. Черные косые глаза, привычно теплые, смотрели с недоверием. — Что-то случилось? — поглядывая в проем коридора, туда, где Секби, свернувшись калачиком, мирно прятался под пледом, спросил Кролик. — Такая страшная гроза, а ты по улице шатаешься. — Да, случилось, — голосом, полным досады, нехотя сообщил мужчина. — Я ищу Секби. Мы на собрании малость поцапались, и он куда-то ушел. Я хотел поговорить с ним, но нигде не могу его найти и жутко волнуюсь. Вот, думал, может быть, он к тебе заскочил? — Малость. Поцапались, — Кролик повторил его слова с нажимом и выражением, так, что Альцест все мигом понял. — Да, я сдуру наговорил ему всякого, старый дурак. Мун, если он у тебя, пусти, пожалуйста, мне нужно с ним поговорить, — ладонью мужчина уперся в дверной проем, но Кролик не спешил отступать до тех пор, пока на выходе в коридор не показался сам Секби, услышавший знакомый голос. Вид у него был немного заспанный, отеки не сошли до конца, но слезы окончательно высохли. И только когда он подошел, Кролик, наконец, убрал руку, словно стену между ними разламывая. Альцест, виновато потупив взгляд, снял с пояса топор в клетчатом защитном чехле. На рукояти красовалась немного небрежная, выцарапанная перочинным ножиком ящерка. Не проронив ни слова, Секби принял его с видом благословленного, будто первый раз переживал посвящение. — Прости за все, что я сказал, там, в зале. Я просто был так зол, уже сам не помню почему. Даже что говорил, если честно, не помню. Очнулся от грохота парадной двери, и… — он недоговорил, Секби обнял его за шею, неловко пригибаясь, чтобы положить голову на слишком низкое для него плечо. Кролик, глядя на это, только мягко смиренно кивнул, предвкушая еще не одну такую ссору. Но от чего-то было радостно видеть их воссоединение. В конце концов, отцам и детям положено периодически спорить, если только им не плевать друг на друга. Альцест молча обнимал сына в ответ, но вдруг поднял взгляд и уставился на Кролика с такой благодарностью в глазах, какую словами он передать бы ни за что не смог. — Что такое? — пытаясь сдержать улыбку, спросил Мун. — Ничего, просто рад, что у Секби есть такие верные товарищи.