Часть 3
18 июня 2025 г., 20:52
— Вы знакомы с Антонио Кулеброном?
Вызывающая девица в платье, которое Кроули позже назовёт «скандально приличным», прилипла к Азирафаэлю, едва тот переступил порог. За её спиной маячил её двойник в мужском обличье — тот же острый подбородок, те же густо подведённые глаза, будто оба вышли из одного театрального грима.
— Эм, что-то вроде того. Пересекались пару раз, — ответил Азирафаэль, отряхивая капли дождя с рукава пиджака.
Кроули, уже успевший утащить его промокший плащ куда-то вглубь заведения (и, вероятно, повесить его сушиться), теперь наблюдал за этой сценой, притворно-невозмутимый. Только уголок рта дёргался — явно готовил какую-то пакость. Азирафаэль на него отказался смотреть.
— А кажется, он вас очень уважает, профессор Каидо, — встрял юноша.
Азирафаэль всмотрелся в его гладкое лицо. Студент? Чей? Не его… Хотя, возможно, он гонял его с лекций по теологии за то, что тот спал. Или путал с кем-то другим.
— Адриан Кассель, — представился юноша, ожидая озарения, которого не случилось.
— А это моя сестра — Лидия. Лидия пишет стихи. И весьма недурственные.
Азирафаэль сдержал фырканье. Он знал эти «недурственные» вирши золотой молодёжи — рифмованные жалобы на скуку и богатство.
— Я очень рада с вами познакомиться! — Лидия схватила его за рукав. — Но я даже предположить не могла, что Антонио так близко общается с профессором…
Азирафаэль едва не закатил глаза.
Он бывал здесь по три раза в неделю (разумеется, за исключением последней, во время которой сдавал дедлайн и воспитывал Кроули молчанкой. Кроули воспитался, как ему и полагалось), Кроули пек для него торты (когда был в настроении), муштровал своего итальянца-кондитера (которого Азирафаэль так и не запомнил по имени), они дебоширили после закрытия, а однажды подожгли фондю — просто чтобы посмотреть, как оно горит синим пламенем.
Каждая собака в Буэнос-Айресе знала, что он — почти что соучредитель этого безумия. Ладно, на самом деле, Азирафаэль старался не слишком привлекать внимания, а Кроули частенько звал его в отгроженный ширмой уголок (то ли заботясь об азирафаэлевой репутации, то ли надеясь перебраться к нему на колени в течение вечера), но тем не менее, нечего так удивляться!
— Ну, здесь прекрасная кухня, — пробормотал он.
— И я прошу всех на неё пройти, — Кроули возник за его спиной, заставив Азирафаэля вздрогнуть (и тут же ненавидеть себя за это). — Все почти собрались.
Азирафаэль почувствовал лёгкую панику.
— О нет. Только не говорите, что обещанную паэлью придётся готовить самостоятельно.
Готовить не пришлось. Восемнадцати гостям, вырванным из лап сытой скуки, полагалось только:
а) пробовать вино, которое Кроули щедро наливал им в бокалы руками чернявенького официанта;
б) смеяться от его шуток (бездарных);
в) участвовать в незамысловатых (и крайне посредственных) рассуждениях о природе возникновения греха (ха!);
г) восхищаться Кроули в общем и целом. И тот, разумеется, купался во внимании, как в солнечных лучах.
Кухня «Змеиного гнезда» была хаосом, превращенным в искусство. Медные кастрюли, подвешенные к балке, отражали пламя газовых горелок, как десятки маленьких солнц. По стенам висели пучки сушеного перца чили — Кроули утверждал, что они отпугивают злых духов (и слишком набожных священников).
— Теперь, главное, не мешать, — проникновенно прошептал Кроули. Он только что засыпал обжаренное кроличье мясо и ароматные овощи рисом, перемешал огромной деревянной лопаткой и залил шафранным бульоном. — И дать развариться. К слову, как думаете, это правда, что в Аду грешники варятся в котлах точно так же?
Азирафаэля мало волновало, как там оппозиция разбирается со своими обязанностями. Хотя он и сомневался, что у Ада (судя по рассказам Кроули о дыре в бюджете), хватило бы финансирования, чтобы организовать что-то настолько масштабное. Так что он даже не стал слушать те нелепые предположения гостей, которые те выдвигали с таким видом, будто участвовали в научной конференции.
Ну не суть.
Что его действительно волновало, так это почему у Кроули не запотевают очки, когда он чуть ли не с головой заползает в огромный казан, пышущий жаром и паром. Чудо, или люди придумали что-то для оптики в подобных случаях?
Азирафаэль опрокинул в себя остатки вина и не успел он поставить пустой бокал на металлическую столешницу, как Кроули оказался рядом, наливая ещё.
— Спаиваешь, чтобы никто не заметил недочётов?
— В моей паэлье нет недочётов, — отфыркнулся Кроули, вкладывая тонкую ножку бокала Азирафаэлю в руки. И даже не коснулся его кожи.
— Как и ванили! Лидия, солнце, что ты делаешь?!
Кроули унесся выхватывать у несносной поэтессы бутылек с приправой — откуда только вытащила? — между делом ещё и успев оттолкнуть её брата, слишком близко подошедшего к духовке, у которой корпел Джино (Джино же?). Будь Азирафаэль на его месте, он бы, наоборот, подтолкнул.
— Прости, Тони, я думала, у нас коллективная работа, а шафран — это так скучно.
— Классика не бывает скучной.
Азирафаэль дернул бровью, но смолчал. Кроули сделал вид, что не заметил.
— Хочешь, я дам тебе разложить улиток, когда всё будет готово, чтобы ты не скучала?
— Хочу! — радостно захлопала в ладоши Лидия, и Азирафаэль засомневался, нет ли у бедняжки какой патологии. Но потом решил, что, должно быть, это что-то приобретённое в светском обществе.
— Итак, друзья мои! — вернулся к «лекции» Кроули, почему-то нарезая сыр Манчего аккуратным ломтиками. — Что вы думаете о грехе гнева? Церковь говорит нам, что нужно его сдерживать. Исус, в конце концов, не выплескивал гнев на других. Особенно, на своих друзей. Значит ли это, что все, кто злится, условно плохие?
— Я думаю, что гнев очищает душу. Бог тоже гневился, — пожал плечами мужчина с аккуратной укладкой. Лидия шепнула ему на ухо, что он — сын советского дипломата.
— Ставите себя на одну ступень с Богом, Георгий? — ехидно улыбнулся Кроули и поставил тарелку с нарезанным сыром на разделочный стол. Как бы случайно пододвигая его ближе к Азирафаэлю.
— Я не думаю, что Бог в принципе есть.
—Кто бы сомневался, — фыркнул Кроули, но тут же переключился на собственный бокал, уполовинивая его одним глотком. — Было бы интересно узнать мнение самого Бога? Как бы он, ну, или она, оправдал свой гнев?
— Бог относится к людям, как к своим детям. Ты не дашь ребенку читать Гёте, если он не освоил букварь, — вмешался Азирафаэль.
— К чему Вы ведёте, профессор?
— К тому, что Бог гневится, лишь пока человечество ещё не выучило основ. Он учит людей базовым законам бытия через кнут и пряник, как свою любимую паству. Это процесс воспитания. Но, когда они «взрослеют», появляются и более сложные истины.
— И какие же? — фыркнул Кроули, возвращаясь к паэлье и осторожно помешивая её. Он не смотрел на Азирафаэля, но его, якобы безразличное внимание, чувствовалось даже кожей.
— Любовь, — просто ответил Азирафаэль, воруя с тарелки сыр.
— И всепрощение, — тихо добавила жена этого русского Георгия. То ли художница, то ли актриса? Азирафаэль склонялся к тому, что художница, для актрисы она была слишком тихой.
— А я считаю, — Кроули щёлкнул пальцами, и пламя под казаном вдруг сменило цвет — будто кто-то подлил в огонь коньяку. Кроули сделал вид, что не заметил. Азирафаэль заметил. И понял: нервничает, — что гнев — это как переперченое асадо. Кажется, виноват тот, кто не может есть острое… но на самом деле — повар-садист.
— Значит ли это, что я не виноват в том, что устроил скандал со своими родителями вчера, когда они помыкали меня праздным образом жизни? Вот видишь, Лидия, Антонио на моей стороне, — Адриан отсалютовал бокалом Кроули. И тот рассмеялся.
— Нет, мой дорогой мальчик, — медленно сказал Азирафаэль. Не обманывая, впрочем себя, что обращается не к нему. — Обычно, гнев оставляет после себя пепел сожалений и испорченные отношения.
— Ну и черт бы с ними! — ничуть не расстроившись, провозгласил Адриан.
— И тем не менее, гнев — всё ещё грех. В этом мы все равны, — Георгий поправил очки в стальной оправе — точь-в-точь как у Жданова на плакатах, что висели в советском консульстве. Азирафаэль поморщился, вспоминая вчерашний визит туда: эти бесконечные анкеты, чтобы получить доступ к архивам о нацистах, запах дешевой краски и…
Тот самый профсоюзный активист, что три недели назад митинговал у Plaza de Mayo поднял бокал дешёвого чича «за народное братство!». Кроули ехидно заметил, что «братство хорошо до первого дележа порций.» Тот нахмурился и сквозь щербатую улыбку написал что-то в блокноте. Но тост поддержали. Выпили.
— А вот о равенстве, — Кроули поймал каплю вина на пальце и медленно её облизал, глядя на Азирафаэля. Но, как будто бы, даже без намёка и гонора, — Интересно… равны ли мы в праве на ошибку? Или одни вечно извиняются, а другие — извиняют?
В комнате стало тихо. Даже Джино — или как там звали итальянца? — замер с половником в руке.
Азирафаэль аккуратно поставил бокал. Стекло звонко динькнуло о металл стола — звук, неестественно громкий в этой внезапной тишине.
— Это зависит, — сказал он слишком спокойно, — от того, кто считает это ошибкой.
Тишина нарушилась комментарием Лидии: «Антонио, вам бы надо выступать на радио! Перон любит таких пламенных ораторов». И это было чем-то, что стоило бы взять во внимание. Хотя глуповатая девица вряд ли использовала замечание, как намёк на то, что за Кроули могут начать следить. Но все остальные могли бы воспринять именно так.
— Вы так искренне верите в прощение, профессор. А если ошибка… преднамеренная? — Кроули провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус слово и абсолютно никак не отреагировав на прямую угрозу.
Азирафаэль сдержал себя от того, чтобы закатить глаза. Нет смысла давить на Кроули сильнее, когда тот и так уже заряжает всех вокруг своим неврозом. Ну, или, как минимум, самого Азирафаэля. К тому же, под давлением у Кроули рождаются отвратительные в своей саморазрушительности идеи, а речь, и правда, получилась лучше.
— Тогда это уже не ошибка, а выбор, — Азирафаэль отпил вина, оставив на бокале чёткий след. — Но и его можно понять. И простить.
— В любом случае, — продолжил Кроули, — этим некоторым бывает сложно признаться в неправоте, но они все равно признаются и просят прощения.
— Я думаю, что это ценно, — сказал Азирафаэль спустя затянувшуюся паузу, которую больше никто не попытался нарушить. — Думаю, что обе стороны, если они признают необходимость в том, чтобы быть прощеными, или прощать, признают необходимость и в друг друге.
— Да, — Кроули замер, на секунду, затем резко нагнулся над плитой всем корпусом. Азирафаэль видел, как побелели костяшки, когда он сжал в руке лопаточку. Но, когда он снова открыл рот, голос звучал наибодрейше. — Кстати, о признаниях! Забыл сказать — в паэлье нет улиток. Будет просто кролик в соусе.
Последний официант, чернявенький мальчишка с вечно заспанными глазами, поклонился и исчез за дверью, оставив за собой лишь запах жареного чеснока и сладкого вина. Кроули остался один на кухне — если не считать Азирафаэля, который продолжал стоять там же, где стоял весь вечер, за исключением самого ужина в зале закрытого на спецобслуживание ресторана, медленно вращая в пальцах пустой бокал.
— Витрину, — начал он спокойно, — в баре родителей Карлы. Ты её разбил.
Кроули не поднял глаз, только губы дёрнулись в полуухмылке.
— Эксперимент с гравитацией.
— Ммм. И рабочие, которые утром её починили — тоже эксперимент?
— Социальный. Проверял, сколько перонистов понадобится, чтобы вкрутить лампочку. Оказалось — три. Один крутит, двое кричат«Viva Perón!».
Азирафаэль покачал головой. И улыбнулся. С улицы донесся звук автомобильного клаксона и девичье хихиканье. День клонился к закату.
Кроули подошёл к раковине и принялся драить уже блестящий нож с подозрительным усердием, будто это был Экскалибур, а он — единственный, кто мог вернуть его в камень. Тень от решётки окна рисовала на худой спине полосатый жилет, которого не было. Была только белая рубашка с закатанными до локтей рукавами.
— Ты знаешь, что он уже чистый? — наконец спросил Азирафаэль.
Кроули прищурился на нож, повертел его перед глазами.
— А вдруг на нём остались следы морального разложения?
— Тогда тебе понадобится больше мыла.
Кроули хмыкнул, бросил нож в сушку и схватил следующую тарелку. Ну три-три, говорят, физический труд облагораживает. Хотя, в данном конкретном случае, чтобы облагородиться, Кроули нужно будет трудиться столетиями.
— Выглядишь так, как будто хочешь сказать «спасибо», что я остался, но не можешь.
— Спасибо, что остался, — не отрываясь от тарелки, в ту же секунду сказал Кроули.
— Неискрене.
Кроули вздохнул, поставил тарелку, развернулся, подпирая несчастную раковину поясницей. Волосы у него растрепались и лезли в глаза. Азирафаэль подумал, что было бы неплохо зачесать их ему назад и, быть может, заплести в косу?
— Спасибо, что остался.
— Уже лучше.
— Но?
— Но ничего.
Азирафаэль не сдержал рвущуюся усмешку при виде преувеличенной серьёзности на кроулевом лице. Серьёзность, впрочем, трещала по швам и, очень скоро, Кроули не выдержал и засмеялся, откидывая голову назад. От каркающего смеха теплело что-то внутри, и Азирафаэль позволял этому чему-то разрастаться.
— Я же пытался быть…
— Каким? Нормальным?
— Терпимым.
— Ужасно получилось. Но паэлья вышла прекрасной, хотя за улиток до сих пор обидно.
Кроули, всё ещё улыбающийся, провёл по лицу нетвердой рукой, оставив на щеке мыльный след. Азирафаэль вздохнул, чудеснул ему платок, такой же красный, какой носили перонисткие активисты, и, подойдя ближе, протянул.
— Поросенок.
— Симпатичный поросенок?
— Иногда, да.
Кроули вытер щёку тыльной стороной ладони, размазывая мыло ещё больше. Пахло специями, пеной и забывающимися обидами. Азирафаэль знал, что он его провоцирует, ну, он и хотел спровоцироваться, и, вздохнув ещё раз, вытер эту негодную щёку сам. Кроули прикрыл глаза, поймал его за запястье и тут же отпустил.
А потом развернулся к раковине и снова взялся за губку. В этом всё и дело: Кроули всегда отшатывается и отворачивается первым. Глупость какая. Шесть тысяч лет вместе, и он всё ещё боится, что его оттолкнут. Азирафаэль нашёл в холодильнике портвейн.
— Будь осторожнее, пожалуйста. На тебя могут донести. И не зови активистов на свои перфомансы, просто потому что тебе скучно и ты хочешь посмотреть, не задохнется ли коммунист от твоей капиталистической кухни.
— Ох уж эти вампиры из Москвы! То ли дело наши, доморощенные…
— Ты ходишь по лезвию.
— Я просчитал риски, ангел.
— И зачем это всё?
— Люди раскрываются, когда думают, что их развлекают. Если бы ты внимательнее слушал, что они говорят между собой после третьего бокала…
Азирафаэль разлил портвейн по стаканам и поставил один на край стола. Кроули обернулся, вытер руки об пушистое полотенце и схватился за алкоголь.
— Я слушал тебя. Думал, ты извиняешься.
— Да, так и есть. Но я совместил приятное с полезным.
Азирафаэль прикрыл глаза и позволил Кроули безнаказанно толкнуться лбом ему в плечо. И не потянулся в ответ. Не потому что не хотел. А потому что боялся вспугнуть.
За окном его университетского кабинета бушевала зимняя буря — редкий для Буэнос-Айреса снег с дождем хлестал по стеклам, превращая город в размытую акварель. Радиатор под подоконником шипел, как недовольный кот, но так и не мог прогреть помещение до конца. Азирафаэль меланхолично вычитывал текст к лекциям, кутаясь в шерстяной жакет.
Дверь с грохотом распахнулась, впуская вихрь холодного воздуха и…
— Салют! — Кроули влетел в кабинет, балансируя на каблуках по скользкому паркету. На нем был длинный красный шарф, в котором тот, видимо, хоронил свой не менее длинный красный нос, пока несся сюда, а в руках он держал два стакана с дымящимся напитком. — Принес глинтвейн! Ну, почти глинтвейн. В смысле, это виски с перцем. Но зато греет!
Он замер, заметив Карлу, которая сидела в углу с кипой архивных папок. Его брови поползли далеко на лоб.
— О. Компания. — Кроули мгновенно переключился на театральный шепот: — Профессор Каидо принимает студентов… студенточек в неурочный час? Сканда-а-ал!
Карла щелкнула карандашом по своей тетради:
— Докторантка. И если бы вы читали что-то кроме винных карт, то знали бы, что это не «неурочный час», а стандартное время консультаций.
Кроули грациозно (если не считать, что он зацепился шарфом за дверную ручку) подошел к Азирафаэлю и поставил перед ним стакан:
— Выпей, ангел, а то совсем посинеешь. Хотя… — он наклонился, якобы поправляя воротник Азирафаэля, но на самом деле полез шептать на ухо: — Твоя рыжая мышка копается не в тех бумагах. И лучше бы к ней приглядеться тебе, чем её щёлкнут по носу дяди покрупнее.
Азирафаэль отстранился, чувствуя, как от этого внезапного шепота по спине пробежали мурашки. Он бросил взгляд на Карлу — та аккуратно перелистывала документы из архива университета, глаза внимательно скользили по листкам.
— Спасибо, — сухо сказал Азирафаэль, отодвигая стакан. — Но я предпочитаю чай.
Кроули схватился за грудь:
— Предатель! После всего, что между нами было! — затем резко развернулся к Карле. — Вы ведь поддерживаете старых друзей в их алкогольных начинаниях, да?
Карла даже не подняла глаз:
— Я сохраняю ясность ума. Особенно при работе с архивами. Пьяных лиц мне хватает и на работе в баре, витрину которого вы недавно разбили.
— Провокация! Я за всё заплатил.
В воздухе повисло странное напряжение. Кроули отчего-то замер, повел носом и прищурился. Азирафаэль устало помассировал виски.
— Ой, — Кроули вдруг ахнул, глядя на несуществующие часы, — Вы только посмотрите, сколько времени! — он сделал несколько преувеличенных шагов к двери, по пути «случайно» задев стопку Карлиных бумаг. — Ой-ой-ой, какой я неуклюжий!
Листы разлетелись по полу. Один из них — с пометками красным карандашом и странными схемами — скользнул прямо к ногам Азирафаэля.
— Не беспокойтесь, я соберу, — Карла слишком быстро вскочила, подбирая документы. Ее пальцы слегка дрожали. Азирафаэль успел увидеть надпись «ГЛ-48» и странная тревожная вспышка стукнулась куда-то в край сознания, но не успела оформиться в полноценную мысль.
Кроули уже стоял в дверях.
— Ангел, давай, заканчивай тут, я зову тебя гулять, нашел новое местечко. Жду пятнадцать минут снаружи, если опоздаешь — обижусь. — Он перевел взгляд на взъерошенную Карлу. — А вам, докторантка, советую пораньше лечь спать. Архивы… — он сделал паузу, — …бывают опасны для здоровья.
Когда дверь захлопнулась, Карла медленно подняла голову:
— Вы же не пойдёте?
Азирафаэль потянулся за лежащими на краю стола очками. Голова начинала ныть в области затылка.
— Разумеется, нет. Ты погоду видела?
В ее глазах мелькнуло что-то странное — не любопытство, а… торжество?
За окном ветер завыл сильнее, срывая последние листья с пальм. Где-то в городе часы пробили четыре. На десятой минуте Азирафаэль неспешно начал собираться.
Кроули сиял и излучал страшное довольство: с неба перестало лить и сыпать. Но радовались не долго. Внезапно улицу перекрыл гул двигателей — по Авениде де Майо медленно двигалась колонна грузовиков, украшенных флагами с надписями «Perón cumple, Evita dignifica». Из динамиков неслась бодрая маршевая музыка, а за машинами тянулись люди — некоторые в форменных рубашках профсоюзов, кто-то в потрёпанных пиджаках, но у всех одни и те же плакаты.
Толпа вокруг них оживилась: начали скандировать лозунги и сплевывать через плечо. У фонтана собралась кучка студентов, один из них, пухлый и покрытый лёгкой порослью пушка на щеках, крикнул что-то про «долой диктатуру», но его тут же затолкали в сторону двое крепких мужчин в чёрных очках.
Парады в этой стране организовывались по щелчку пальцев, также, как и импровизированные митинги. Разница лишь в том, что последние очень быстро подавлялись. Интересно, а если бы погода не дала передышки?
— Вот и твои «преданные рабочие», — прошептал Кроули, прижимаясь к Азирафаэлю так близко, что тот почувствовал запах его вишнёвого парфюма. — Готов поспорить, половина из них получила за этот марш по пять песо и бесплатный обед.
— А другая половина искренне верит, что Перон — мессия, — пробормотал Азирафаэль, наблюдая, как молодая женщина в потрёпанной курточке крестится при виде портрета Эвиты.
На балконе одного из зданий появился человек в военной форме — не сам Перон — Слава Богине! — но кто-то из его окружения.Толпа взорвалась аплодисментами. Оратор что-то кричал про «врагов нации» и «благодарность советским друзьям», но слова тонули в рёве толпы.
— Интересно, они сами верят в эту чушь? — Кроули скривился, закуривая сигарету. — СССР им поможет? Да они сами еле на ногах стоят после войны.
— Но если это даёт людям надежду…
— Надежду? — Кроули фыркнул, выпуская дым колечком. От холода у него тонко дёргались ноздри. — Это как надеяться, что твой одноклассник даст тебе списать, потому что у него все так же плохо. Даже если даст — толку-то?
Азирафаэль хотел возразить, но в этот момент где-то впереди раздался взрыв хлопушки, и толпа вздрогнула. Кто-то закричал. На секунду ему показалось, что это выстрел — но нет, просто салют. Над головами рассыпались бумажные конфетти в цветах аргентинского флага.
— Ты обещал мне новое место, а вытащил на политический митинг.
Кроули схватил его за руку и потянул в сторону переулка. Азирафаэль послушно пошёл. Подальше от толпы, подальше от ветра, от всего подальше.
— Ты прав! Хватит на сегодня подозрительных студенток! И политики. И вранья про то, что ты любишь чай.
— Я люблю чай.
— Но не больше алкоголя!
