El que quiera celeste, que le cueste

Термы «Термас-де-Реколета» были построены в конце двадцатых, когда в Буэнос-Айресе наступила эпоха бель-эпок. Мраморные полы, колонны из розового гранита, фрески на потолке с амазонками и ангелами — всё здесь дышало деньгами, которые Аргентина тратила, не считая. Сейчас позолота потускнела, в углах проступила сырость, но вход по-прежнему стоил как хороший костюм. Кроули так и не понял, каким образом он тут оказался на следующий день после ужина. Вероятно, бежать куда-то было нужно, особенно от самого себя. Компания золотой молодежи этому не то чтобы сильно способствовала, но, в конце концов, Кроули в принципе старался держать руку на пульсе. Окружение подобралось богатое и несмышленое. Адриан Кассель и ещё двое: сын нефтяного магната — Матиас, с которым Кроули заимел знакомство во время университетского праздника в том месяце, и Перес. Чем занимался Перес Кроули слабо представлял. Его работа — быть богатым. Азирафаэлю он, почему-то, нравился (хотя тот и не признавался). Им обоим, на самом деле. — Антонио, — Перес поднял ковшик, приветствуя. — А мы уж думали, ты занят. Счета там, меню. — Счета, — Кроули кивнул, скидывая полотенце и плюхаясь на свободное место. — Меню. Гости. Вторник. — У тебя всегда вторник, — хмыкнул Перес. Кроули усмехнулся, принял из чьих-то рук бокал с мальбеком и откинулся на горячие доски. Парная была выложена кафелем цвета слоновой кости, с медными кранами и деревянными решётками на полу, чтобы не скользить. В центре — груда камней, на которые время от времени плескали водой из ковша. Пар поднимался вверх, к сводчатому потолку, и оседал на стенах мелкими каплями. Пахло эвкалиптом, мятой и мокрым камнем. Кроули сидел на нижней полке, пил вино и старался не молчать. Получалось плохо. — Не выспался? Кроули повернул голову к Пересу. Очки не запотевали чудом, но он всё равно протёр их пальцами. — В последнее время плохо сплю, — кивнул он. Перес плеснул ему ещё вина в бокал. Хотя больше хотелось виски. — Это потому что ты много работаешь, — с готовностью крякнул Адриан. Бокалы здесь подавали хрустальные, с вензелями — в честь какого-то юбилея. Кроули крутанул свой в пальцах, поймал отблеск лампы. Адриан проныл, что ему жарко. Кроули ему улыбнулся. — Матиас, подлей воды. Сын нефтяного магната плеснул из ковша на камни. Пар хлынул вверх, горячий, обжигающий. Кто-то закашлялся. Адриан прикрыл лицо ладонью, но больше ничего не сказал. — Отец вчера вернулся из Каса Росада, — сказал Адриан, садясь рядом. — Говорит, скоро будут большие перемены. —Всё об этом кричит. — Кроули отпил мальбека. — В неспокойные времена живём, господа. Матиас поднял голову. У него был маленький пузырёк. Кроули лениво проследил, как тот капнул несколько капель на язык. Амфетамины. — Ты слишком спокоен, — сказал он, глядя на Кроули. Глаза блестели. — Грядёт большая чистка. Кроули замер на секунду. Перес открыл один глаз, посмотрел на Матиаса, закрыл обратно. — Ну, вряд ли я могу на это повлиять, если ты хотел попросить помощи — я бесполезен, — Кроули хохотнул. — Ты, Антонио, будь осторожен. — Адриан ткнул в сторону Кроули мокрым пальцем, и Кроули только сейчас понял, насколько он пьян. И когда только успел?! Опять Кроули среди отстающих. — У тебя ведь в ресторане бывают… всякие. — У меня в ресторане бываешь ты, — напомнил Кроули. — Все вы. И я всех кормлю одинаково. — Вот и проверяй документы. — Матиас икнул. — Потому что некоторым твоим гостям скоро придётся очень быстро объяснять, откуда у них аргентинское гражданство. Это тебе не времена Иригойена, чтобы жить без бумажек. Кроули поднял бровь. Кто бы мог подумал, кто-то из их общества вспомнит президента из радикалов. Правящего в двадцатых. — Думаете, всё настолько серьёзно? — Отец говорит — да. В министерстве уволили половину. Говорят, готовят списки «неблагонадёжных» по всем ведомствам. Перес хлопнул Кроули по плечу. — Не слушай ты их! Пей давай. И вы все, — Перес обвел их взглядом. — Пейте! Кроули откинулся на полку, закрыл глаза. Термы гудели. Вода капала где-то за стеной. Кто-то включил радио — транслировали футбольный матч, «Ривер Плейт» против «Боки». Комментатор кричал, статисты свистели. Кроули подумал, что уже давно не был на стадионе. Надо соблазнить на это дело Азирафаэля. Хотя тот, конечно, не был любителем подобного, но, когда ангел начинал маяться от безделья, охотно соглашался и на такое. Раз в столетие. Бубнил, что бессмысленная беготня и грыз арахис. Ханжа, — с нежностью подумал Кроули. — О чём мечтаешь? — Перес пихнул его в плечо. — Ни о чём, — сказал Кроули, лениво поёрзав и сильнее расслабляясь. — Ловлю мгновение. Редко удаётся отдохнуть в приятном обществе. Матиас одобрительно и польщённо хмыкнул. — А я вчера был в «Колоне», — сказал Адриан, чтобы заполнить паузу. — Давали «Травиату». Скука смертная. — Ты просто не понимаешь оперу, — заметил Перес. — А ты понимаешь? — Я понимаю, если мне наливают. Кстати, налейте. Кроули усмехнулся и, подцепив бутылку, плеснул в протянутый бокал. — Эзра любит оперу, — сказал Кроули, не подумав. — Профессор? — Адриан оживился. — Он умный. Хорошо преподаёт. — Он много чего хорошо делает, — сказал Кроули и тут же пожалел. Потому что в голову полезло не то, что нужно. Он сделал большой глоток вина, стараясь не думать о том, как Азирафаэль смотрел на него вчера перед тем, как выйти из кабинета. Хорошо смотрел. Вот бы всегда так смотрел. — Зови его снова ко мне, — сказал Перес. — Он всем нравится. Хотя неожиданно, с виду такой скучный. Кроули отвернулся. — Матиас, а ты слышал про новую танцовщицу в «Трокадеро»? — спросил Адриан, чтобы сменить тему. Кроули подумал, как его это всё достало. И тупые толстосумы, и необходимость быть настороже и… ангел, кстати, тоже. Который молчал второй день. Ну, они, конечно, не имели привычки общаться ежедневно, но, учитывая, что произошло, было бы славно это как-то обсудить. Кроули представил, как бы унизительно выглядело это обсуждение и решил, что, пожалуй, ладно, может и хорошо, что ничего Азирафаэль не предпринимает и сам не горит желанием с ним увидеться (скотина). — Которая блондинка? Слышал. Говорят, дерет в три дорого. Кроули перестал слушать. Он не первое лицо. Он нигде не светился, но, при желании (а нынешняя власть от желания прямо-таки искрилась), на него можно было нарыть столько, что хватит на пожизненное. Или на расстрел. — Антонио, ты видел её? — спросил Адриан. — Кого? Адриан засмеялся. Перес покачал головой. Они ещё посидели, потягивая вино и перебрасываясь ничего не значащими фразами. Адриан рассказал, что его отец купил новый «Мерседес». Матиас — что его сестра выходит замуж за какого-то полковника. Перес молчал и улыбался. Кроули кивал, поддакивал, иногда вставлял шутки — но мысли его были далеко. — Ладно, господа, — сказал Перес, поднимаясь. — Я в бассейн. Кто со мной? Адриан и Матиас засобирались следом. Кроули покачал головой. — Я потом. Ещё посижу. Перес посмотрел на него — и вдруг наклонился, положив тяжёлую руку на плечо. — Ты, Антонио, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, — если что — приходи. Я не спрашиваю лишнего. Кроули поднял на него глаза. — Спасибо, — сказал он. И удивился тому, что правда благодарен. Перес кивнул и вышел.Кроули остался один. Термы гудели. Вода капала. Радио играло что-то старое, довоенное. Кроули допил вино, поставил бокал на полку и закрыл глаза. Он не спал почти сутки. Но заснуть не мог. Перед глазами стоял Азирафаэль. И этот его взгляд — спокойный, усталый, непроницаемый — перед тем, как дверь кабинета закрылась. «Я провожу Карлу домой», — сказал он тогда. И ушёл. А Кроули остался. Тело снова содрогнулось. — Допрыгался, — сказал он вслух. Голос в пустой парной прозвучал глухо. В сентябре солнца стало ощутимо больше. Оно заливало комнату жёлтым светом и подсвечивало летающие в воздухе пылинки. Они кружились медленно, будто тоже не знали, куда себя деть. Азирафаэль опустился в кресло, покрутил в руках конверт, принесённый с утренней почтой и погладил пальцем герб на сургуче. Он сломал печать. Торопливый почерк с резкими наклонами вывалился на дорогую бумагу суетливыми галками. «Мой дорогой друг! Вчера опять был приступ. Доктор говорит, что нужно беречь силы, но как беречь, когда страна в огне? Хуан не спит ночами, я слышу, как он ходит по кабинету. Как он страдает, мой милый Хуан! Он даже на меня смотрит волком. И как жаль, что я не могу облегчить его долю и долю моего народа. Помните, как мы спорили о том, может ли любовь к родине быть разрушительной? Тогда я смеялась. Теперь мне не до смеха. Вы — один из немногих, кто говорит со мной не как с «женой президента». Спасибо вам за это. Надеюсь, мы скоро увидимся. Я так устала от этих дворцовых стен. Ваша Эва» Азирфаэль несколько раз перечитал письмо. Потом помассировал виски. Значит, у Перона очередное обострение? Чего ждать на этот раз? Затянет гайки ещё туже? Ещё один параноик. Вот только, в отличие от Кроули, у этого хотя бы повод был. Кроули. Азирафаэль поморщился, как от зубной боли. Перед глазами снова всплыла его сутулая спина, в которую Азирафаэль — старый дурак, — вцепился, как утопающий за соломинку. Зачем он его поцеловал? Сбивал настрой? Что ж, получилось великолепно. Теперь сиди, и, каждый раз, как прикрываешь веки, вспоминай растерянное красное лицо с мокрыми дорожками на щеках. Что, ёкает что-то внутри? А когда не ёкало? Азирафаэль нахмурился, провёл ладонью по лбу и, дойдя до стола, принялся писать ответ. «Моя милая Эва!» А вот не поцеловал бы он его, и что тогда? Можно подумать, было бы лучше? Да, было бы. По-крайней мере, всё осталось бы на тех же позициях. Не трогай, пока работает. Азирафаэль придерживался этого принципа по жизни и предпочитал не вмешиваться в работу отлаженной схемы. Но этот негодяй Кроули со своей невыносимой уже просто ревностью! И несчастными глазами. Потом такие же глаза были уже у Карлы, когда Азирафаэль вёл её под руку до дома и сгорал от стыда. Она ничего не сказала. Крошечный синяк на шее Азирафаэль увидел только добравшись до собственной гостинной. И не смог свести. «…и очень переживаю о Вашем здоровье, надеюсь, Вы прислушаетесь к доктору и будете бережнее к себе относиться. Дорожу Вашим обществом с нашей первой встречи.» Азирафаэль тогда читал лекцию в национальной библиотеке. Эвита в сопровождении охраны сидела отдельно от толпы. Как же ему пришлось попотеть, чтобы «случайно» заменить назначенного лектора и «случайно» запнуться возле неё, когда положенную речь он оттарабанил. Кроули, когда он ему рассказал, ржал и обвинял в ужасном актёрском мастерстве. «Буду невообразимо счастлив увидеться с Вами в любое удобное для Вас время. Эзра.» Азирафаэль поставил точку, и в этот же момент раздалась телефонная трель. Он ответил на звонок, зажал трубку плечом и терпеливо послушал тишину на том конце провода. — Привет, — наконец сказал Кроули. — Здравствуй, дорогой, — Азирафаэль свернул письмо и принялся искать в ящиках шкафа чистые конверты. Не нашёл. — Как дела? Что ж, можно сходить и купить, или полениться в очередной раз. Он щёлкнул пальцами, решив лениться, и выудил конверт из воздуха. — Отлично. А у тебя? — И у меня. — Заглянешь? Или у тебя есть… Кроули материлизовался в его комнате с бутылкой вина и корзиной фруктов. — Нет, планов никаких нет. Азирафаэль поднял брови и положил трубку на законное место. А потом неспешно затолкал в сотворенный конверт письмо. Отправит вечером. Он посмотрел на Кроули, как свободно тот поставил корзину — о! Там ещё и сыр есть, ну какая прелесть! — на стол и раскованно прошёлся по комнате. Будто жил здесь. А он практически живёт, — заметил Азирафаэль. — Итак, — начал Азирафаэль, — ты… — Без «итак», — отрезал Кроули. — Давай просто выпьем? Азирафаэль хмыкнул. И, почему-то, не почувствовал облегчения. Кроули ушёл искать бокалы. Карла сидела в дальнем углу, спиной к стене, и смотрела на вход. В кафе пахло жареным луком и жженым кофе. Когда он вошёл в темном пальто, с кепкой, надвинутой на глаза, — она чуть расслабилась. Не столько от уверенности, сколько от того, что он пришёл. Он сел напротив, положил на стол сложенную газету. — Ну? Что? — нетерпеливо спросила Карла. Он поднял глаза. Усталые. Но ресницы завивались вверх нежно, как у девушки. — Жернова двинулись, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать. — Это и я могу сказать, — Кивнула Карла. — Ты же знаешь, мне нужно больше. — Ты хочешь больше, но нужно ли тебе это? Карла упрямо поджала губы. Отступать всё равно было некуда. Время шло, ситуация в стране и в её жизни накалялась и хоть бы кто-нибудь уже взял и перестал клевать ей мозг. Он достал из кожаного портфеля свернутые вдвое листки бумаги. — Тут те, кого можно распросить. — Он подвинул бумаги к ней. — Неидейные партийные, болтливые секретарши, водители. Много всего слышат. Охотно идут на контакт, если очаруешь. Карла подцепила пачку и сунула в сумку. Он смотрел на неё печальными синими глазами. Она не помнила, чтобы он когда-то улыбался наедине с ней. Только в толпе. Тогда он менялся до неузнаваемости. — Спасибо. — Пожалуйста. — Почему ты это делаешь? Он фыркнул, почесал переносицу и поднял уголок губ. — А ты? Карла кивнула. Молоденькая официантка с жидкой косичкой принесла им по стакану тёплого пива и салату из крупно порубленных овощей. — Ты к такому, наверное, не привык, — она обвела рукой скромный обед, чтобы хоть что-то сказать. — Пора привыкать, — сказал он и бодро отпил из мутноватого стакана большой глоток. Белобрысый локон непослушно выбивался у него из-под кепки. Она подцепила вилкой огуречный кругляш с дряблой полосочкой лука, медленно прожевала и подумала, что, в случае провала, её даже судить не будут. У неё нет ни громкого имени, ни влиятельных друзей. Один только Эзра и этот его беспутый ручной ресторатор. И оба её не спасут. Вот Эзра — он хотя бы умный, интересный, с ним, можно говорить о книгах, о поэзии, о том, что имеет значение. А Кулеброн — этот рыжий нахал с манерами дешёвого ловеласа — он только и умеет, что язвить и строить из себя невесть кого. И под нож системы, к слову, пойдет не в последних рядах. Но Эзра на него смотрит так, будто тот всё, что у него есть. И сам не замечает. Или не хочет замечать. И, если пока природная лень позволяет профессору не лезть в дела, которые его напрямую не касаются, то рано или поздно этот носатый делец настроит его против неё. Уже настраивает. А ей нужен Эзра. С его доступом в архивы. С его дружбой с Эвой. Без него она замедлится. А без Антонио… без Антонио она не удержится рядом с Эзрой. Тот уже смотрел на неё глазами нашкодившего кота, когда возвращался откуда-то из недр ресторана в тот вечер. Она так и ждала, что Эзра потупит взгляд, извинится и скажет, мол, дорогая, мой «друг» сказал мне с тобой больше нельзя общаться, ну я и не буду, ну ты же видишь какой он нервный. Выход был один — умасливать. Снова. Мало же того, что она не устроила скандал, когда тот по-свински разбил ей стекло. Хотя могла бы! Карла поморщалась и выпила залпом пиво. Она ценила дружбу с Эзрой. Правда ценила. Он был единственным, кто не смотрел на неё как на «девушку из бара» или «профсоюзную активистку». Он видел в ней ум, остроту, характер. И ей это было дорого. Но дорогое и полезное не всегда совпадают. — Твои родители не числятся ни в каких списках. Ты, пока что, тоже. — Спасибо. — Это не я, ты сама знаешь, я ни на что не влияю. Просто узнал, что смог. Он расплатился за двоих и вышел первым. Карла посидела ещё немного, разворошила вилкой остатки овощей и тоже поднялась. Вечер был сырой и ветреный. Карла закуталась в пальто, сунула руки в карманы. Конверт с именами тяжело лежал в сумке. Она поймала такси. В машине закрыла глаза и попыталась не думать о том, что чувство вины — это роскошь, которую она не может себе позволить. У неё есть идеалы, которым она поклялась служить, есть семья, которую нужно защищать и совесть, сохранять которую становилось всё сложнее.