Про Дениску

Вообще-то Дениска просто налетел на забор, когда гнался за большущим синим динозавром. Они, синие динозавры, жутко редкие, но чутьё подсказывало Дениске, что этот аргумент дома не посчитают весомым. Бармалей — тот и вовсе съест, ему только повод дай. Пришлось стиснуть зубы — охотники на динозавров не плачут! — и прилепить на ранку листок подорожника. Ранка, по правде сказать, выглядела несолидно: подумаешь, дырочка чуть правее пупка. Но Дениска решил, что разумнее будет её утаить. Он добросовестно менял подорожниковые листочки, а раз ранка подтекала, приматывал их для надёжности бинтом, который остался ещё с тех времён, как собаке Жульке перевязывали грыжу, чтобы обратно в живот залезла. Наконец ранка затянулась так крепко, что к ней присохли и последний листок подорожника, и бинтик, и даже немножко майка. Повезло, что Дениска и так вечно замурзанный: никто не спрашивал про бурые пятна на подоле. Майку Дениска потихоньку отодрал и сменил на чистую, а бинт оставил: сам отвалится вместе с корочкой. А потом ранка стала вести себя странно. Она горела, полыхала огнём, болела гораздо сильнее, чем в первый день. Из-под перекрученного бинтика проступило горячее алое пятно, и Дениска понял, что на самом деле налетел на динозавровый яйцеклад, а не на забор. Конечно же, в крошечное отверстие проникло яйцо динозавра, а теперь оно растёт под кожей, вот всё и набухло, вот и выпирает, вот и горит! Об этом Дениска, конечно же, тоже никому не сказал. И так у Бармалея усы хищно дёргаются каждый раз, как глянет на Дениску исподлобья за ужином. Замрёт с ложкой у рта, смотрит страшно, хоть в Африку от него беги. Хотя это, конечно, неправильно, потому что Бармалей как раз в Африке и водится, а раз так, выходит, что Дениска уже там. Яйцо росло и росло, и вскоре у Дениски не осталось сил ни играть, ни гулять, ни даже есть. Он лежал и лежал на кровати, глядя в потолок, и среди побелки расцветало палящее солнце Африки. А потом Бармалей всё-таки решил его, Дениску, съесть и поволок куда-то, и Дениска из последних сил брыкался и кричал: — Пусти, Бармалей! Не трогай! Чтоб тебя крокодил съел! Чтоб тебя в тюрьму посадили! Бармалей только страшно хмурился и шевелил усищами. И снова было солнце, даже несколько солнц. Наверное, Дениска оказался на другой планете. Потом была темнота. Потом был доктор Айболит, совсем настоящий, седенький и в круглых очках, он строго смотрел на Дениску и рассказывал, что никакого динозаврового яйца не было, а был мешочек с гноем, который получился из-за того, что кто-то плохо обработал рану, и что ещё бы чуть-чуть — и не было бы Дениски на этом свете. Дениска решил про себя, что Айболит ненастоящий, но вслух ничего не сказал — на всякий случай. А потом была светлая палата, и Дениске стало вдруг очень ясно, что всё это по-настоящему: настоящее жёсткое одеяло в застиранном пододеяльнике с больничным штампом, настоящее (не африканское) солнце за окном, настоящая мама на краешке кровати: ноги узелком, выцветшая косынка на голове, в руках авоська с бутылкой минералки и кислыми зелёными яблоками. — А где Бармалей? — прошептал Дениска. — Скажешь тоже, — махнула рукой мама. — В тюрьме твой Бармалей. — В тюрьме? Никакого удовлетворения от свершившегося правосудия не было, только недоумение и немножко чувство вины. За что его в тюрьму-то, если всё по-настоящему? Мама вздохнула, поправила косынку. — Он же, как у тебя жар начался, метнулся к Кольке-шофёру, вези, говорит, в больницу, а Колька упёрся, ни в какую, сроки у него горят. Ну, он ему вмазал, ключи отобрал, довёз вот тебя — и сел на пятнадцать суток. Будешь яблочко?