Лезвие о двух концах

— Что именно ты не понял? — голос у Харучие был твердый, но снисходительный. Уже выдавал в обладателе будущего репетитора. — Я вроде по-японски все сказал. Кажется, это был один из тех моментов, которые заседают в голове на всю жизнь, отпечатываются на черепе изнутри, будто лазером, отчего возникает рельеф. Постепенно бороздки заполняются живой материей, проминаются под выпуклостями, и само сознание принимает форму одного-единственного воспоминания, которое становится его новым ядром. Санзу (ох, неужели он когда-то действительно так звал себя?) уже чувствовал, как под кожей головы свербит. Это была мигрень после бессонной ночи, проведенной в серьезных раздумьях. И итог этому — данный разговор. — Мы расстаемся, — повторил парень и скрестил на груди руки. Нарочитая безразличность абсорбировалась тремором в пальцах и патологическим желанием расхаживать из стороны в сторону. — Или я тебя бросаю. Уж не знаю, как ты это воспринимаешь. Майки нахмурился и перевел взгляд себе под ноги, где носком раскидывал мелкие камушки. Было видно, что в его голове тоже происходит борьба, резкое неприятие и отторжение происходящего как чего-то неправильного. Только непонятно было, как бы выразить это словами, криками, жестами, когда не получается собрать воедино ни одной фразочки? Начинается страшный диссонанс между тем, что устоялось в сознании, и тем, что происходит в реальности. А ему казалось, что они с Харучие оказались на разных полюсах. — Почему ты так сразу? — Манджиро сцепил ладони в замок и поднял на него глаза, готовый слушать, совсем как ученик на занятии. И то верно, ведь тогда они оба были всего лишь вчерашними школьниками. — Все ведь хорошо было. Подсознательно Акаши знал, что услышит что-то подобное. И как же сильно надеялся, что этого не случится, что между ними не такая уж непробиваемая стена. Если уж на то пошло, он сам был готов раздробить ее кулаками, прогрызть зубами проход к человеку, которого в тот момент жизни любил сильнее всего сущего. Признай Майки вину, конечно, ни о каком расставании речи бы дальше не пошло. Хару бы проглотил обиду, как делал уже десятки раз до этого, обнял бы, приласкал, утешил… Он был готов к прощению, и возможность разрыва — вовсе не глупая манипуляция из журнала младшей сестренки. Харучие не хотел этого делать. Харучие уже банально не вывозил. Но только Майки — уже давно не Майки. И то, что когда-то было для него ошибкой, вдруг превратилось в зыбкую варианту нормы. — Хорошо? Для кого, тебя? Удобно устроился! — Акаши выплевывал слова, как вязкую мокроту, которая дерет горло. Старался сдержаться, чтобы не кричать, но и чтобы слова, неприятные, нежеланные, все же прозвучали. Хотел выговориться, хоть у Манджиро и иммунитет к здравому смыслу. Если бы только Майки понимал, что ничего хорошего в их отношениях давно нет… Но казалось, стучаться уже было некуда. Дверь наглухо подперта более важными для него вещами. — Все хорошо! У Канто-Манджи дела идут в гору, вижу, ты теперь крутой лидер, и все такое… Но чего хорошего в том, что мы не виделись больше недели? Что ты постоянно чем-то с кем-то занят? Что я уже давно никаким боком не вхожу в твои планы? Сано насупился, и Харучие был готов поклясться: он смотрит на него, как на психа, какого-то клоуна, который с шариком на носу рассказывает смешные небылицы. Парень впервые ощутил физически, как опускаются руки — мышцы просто слабеют, хочется махнуть, сплюнуть и уйти. Хочется взвыть от бессилия и понимания, что старания напрасны. Человеку напротив давно безразлично то, что рвет ему душу тупыми ножницами. — Ты не пишешь мне, не звонишь, отвечаешь односложно, тебе всегда некогда. Раньше мы вместе смотрели сериалы по телеку, подолгу зависали где угодно, лишь бы не дома, и, черт возьми, справляли каждую глупую дату, как влюбленные идиоты. Мы так много проводили времени вместе… Тебе это наскучило? Или просто приелось? Как одна и та же песня в наушниках, как одна и та же передача вечером, как один и тот же десерт… Только вот Майки не изменял своим музыкальным вкусам, смотрел любимый канал каждый день и не покупал других сладостей, кроме тайяки. А Харучие ему, кажется, надоел. И это, если подумать, удивительно не было. Они знакомы с детства, в отношениях со смехотворных четырнадцати лет, когда еще не понимали ничего в этом деле, кроме того, что просто хотели подолгу держаться за руки и, краснея, есть мороженое с одного рожка. Прошло к тому моменту уже четыре года, и за это время даже любимая вещь становится обыденностью. — Ты постоянно с бандой. И даже тогда, когда физически рядом со мной. Неужели ты не видишь, куда тебя заносит?! Майки, раньше ты был другим. Твоим ребятам уже мало пизделок за школой и тусовок в «маке» до самого закрытия. Теперь они грабят магазины, избивают других пацанов прямо на улицах и исправно зависают в обезьяннике. К чему ты стремишься? — Так это другие подчиненные, — заметил Сано так, будто это было единственным, что его смутило. Акаши чувствовал, что вот-вот закипит. — Странно. А старые «подчиненные» для тебя были друзьями. — Харучие отвернулся и чуть прошелся по площадке. Стоял знойный август. Закончился последний для них обоих учебный год в школе, и впереди теперь взрослая жизнь, университет, необходимость работать и уже строить собственную семью, упорхнув из родительского гнезда. — Что с тобой случилось? Ты стал таким жестоким и безразличным ко всему. И, что хуже всего, ко мне тоже! Может, эгоистично. Акаши считал: увлечения меняются, друзья приходят и уходят, а любимый человек — это часть души, которой ни изменить, ни предать. Но куда деваться, когда сам Майки превращается в кого-то чужого? Раньше он не позволял Харучие оставаться подолгу одному, дарил всякие мелкие безделушки и расталкивал своего бойфренда-зубрилку-домоседа, как бы тот ни отнекивался. Тот Манджиро был настоящей зажигалкой, которая могла распалить сердце каждого, кто попадал под его влияние. Он умел дружить и любить, при этом ничуть не изменяя своему характеру — просто это было у него в крови. Манджиро был подобен солнечному лучу. А оно не светит круглые сутки. Вспоминая тот период жизни, Харучие думал, что именно тогда в Майки появился будущий лидер опасного Бонтена. Тот самый, который испортил ему лицо незаживающими ранами, который так тяжело переживал смерти своих близких, что сам не замечал, как ставит крест и на своей жизни, который предал все, во что безоговорочно верил раньше. Акаши был молод, глуп в какой-то степени и до безумия любил Майки. Только от того не осталось ничего первозданного. Харучие не хотел расставаться. Только не мог больше терпеть. — Не получается уже быть добрым, — спокойно ответил Сано, слегка раскачиваясь на качелях, при этом не отрывая ног от земли. Акаши этого не видел. Не хотел оборачиваться, и лишь знакомый звук металлического скрежета дал ему понимание. Майки молчал какое-то время. Так долго, что могло показаться, будто он ушел. Но треклятый скрип… — Ты же знаешь. Мое сердце — это ты. Сердце… у Харучие оно точно замерло. На какой-то момент в ушах стало тихо, но приближение Манджиро он уже давно умел различать без звука, без вздоха, без взгляда. Просто этого человека ему удалось изучить лучше, чем себя. Акаши устало прикрыл глаза, когда почувствовал, как любимые, уже родные руки, осторожно обнимают его сзади, как горячие ладони смыкаются на животе. Майки — черт возьми, как по заезженной схеме, — уткнулся лбом в его плечо. — Не уходи. Харучие бы умер за такую возможность. — Все ведь еще можно исправить? — с надеждой спросил парень, разворачиваясь в его руках. Майки лишь сильнее сомкнул объятия, глядя на него снизу вверх такими внимательными блестящими глазами, по-щенячьи, прямо как раньше. И будто в них отражение его желания, будто потеряно еще не все. И Акаши, черт возьми, снова был готов поверить. — Еще не поздно постараться. Распусти своих ублюдков, пока они не утащили тебя на дно. — Нет. — без раздумий, почти на опережение. И это ранило сильнее, чем могло бы. Даже не сама суть слов, а понимание, что никакого другого варианта не было для Майки. Когда на одной чаше весов Харучие, а на другой амбиции, он всегда будет ломать сам каркас. Не нужно мерить, не нужно выбирать. Просто приоритеты на то и приоритеты, чтобы быть выше любых обстоятельств. Харучие бы душу продал за слуховую галлюцинацию, в которой Манджиро соглашается с ним. И как же хотелось проклясть сам здравый смысл. Акаши казалось, шрамы на лице разошлись. Какие-то нити души натянулись и опасно затрещали. Оставалось только закричать. Оставалось только грустно улыбнуться. Но на прощание не хотелось оставлять истерику, хотелось что-то, о чем Майки будет жалеть весь остаток земной вечности. В тот день они все же расстались. Харучие напоследок сказал много чего, как ему казалось, здравого, совершенно не замечая, как-то и дело срывается на крик. Манджиро ушел, а ему не осталось ничего другого, кроме как убеждать себя в правильности нежеланного решения. И все еще казалось, будто это не конец. После этого они виделись всего несколько раз: Сано сверлил его долгим тяжелым взглядом, а Акаши спешно отворачивался. А вскоре обнаружилось, что Майки не отвечает на его звонки. И зачем он решил позвонить?.. А еще выяснилось, что он давно не живет дома. И зачем Хару вздумал зайти?.. В тот год Манджиро покинул Токио, а Харучие спешно начал отношения с Раном, ища в нем не столько замены, сколько отвлечения. И оба тогда не знали, насколько далеко зайдут их искания. ___ Если Хайтани Ран души не чаял в обоих своих Хару, то у Риндо список любимых людей был гораздо меньше. И входила в него лишь его маленькая Харука-химэ — единственная отдушина одинокого якудзы. Он был частым гостем в их доме, фифти-фифти желанным. Почему? Да потому что Харучие точно знал: если его деверь оказывается на пороге, то пора доставать заживляющую мазь — ему не раз придется прикусить изнутри щеку или поцарапать ладонь собственными ногтями. А еще скорчить доброжелательную гримасу, поддаваясь банальному нежеланию скандалить в очередной раз. Отношения с братом будущего супруга у Акаши не складывались с самого начала. Только тогда никто из их троицы не знал, насколько далеко все может зайти. Риндо не относился к Харучие серьезно, принимал за очередную интрижку своего ветреного братца, а потому и не считал нужным церемониться. Но какая же удивительная штука, эта судьба! Тот, кого он считал мальчишкой на пару недель, вскоре стал мужем Рана, а после и отцом его дочери. И даже это обстоятельство не сгладило между ними углы. Так и повелось: Риндо обожал свою милую Харуку и на дух не переносил Харучие. И ложью будет сказать, что никто этим не пользовался. При всей своей взаимной нелюбви к этому человеку Акаши никогда не был против безвозмездной няньки, которой действительно мог доверить своего ребенка. Тем более что и сама дочка едва ли не прыгала на кровати, радуясь приезду дяди каждый раз. Между Риндо и Харукой с самого ее рождения выстроилась особая, непостижимая для ее родителей связь, какая бывает лишь между близкими друзьями, знакомыми уже сто лет — Харучие, наверное, ничему в жизни так не удивлялся, как рассказам дочери об их играх с, черт возьми, «дядей Ринни». Он не представлял, как просидеть с этим мужчиной наедине пять минут и не поругаться. Это получалось лишь в редких случаях. Как, например, сегодня. — Как у Рана дела на работе? — невзначай бросил Акаши, подняв на секунду над ноутбуком глаза. Нет, он не работал. Без интереса листал новости, скрываясь за экраном как за неким щитом и надеясь, что это магическим образом убережет его от очередного скандала. — Он не очень любит болтать о делах по вечерам. Иногда уже забываю, кто мой муж и откуда на счету йены. Бизнесмен — универсальный ответ на любой интерес, ну а в подробности лучше не углубляться, потому что Ран и Риндо даже к четвертому десятку не научились существовать обособленно. И, да, хорошего в этом Харучие видел мало. Например, в татуировке на шее, которую его супруг давно перекрыл другим узором, пока его младшенький носил такую же, как украшение. Акаши теперь меньше всего хотел думать, насколько шарашкина контора Риндо узнаваема в Бонтене, без милостыни которого с некоторых пор в Токио не открывается ни один притон, и как сильно это ставит под удар их семью. Когда на свет появилась Харука, Ран божился: с криминалом покончено, отныне только честный законный труд. Может, так оно было какие-то пару лет. Пока дела не пошли в гору подозрительно резким образом, и Хайтани Ран, человек с азартным мировоззрением и мутным прошлым, не стал важной шишкой в мире легального бизнеса. Но как же подозрительно в такие моменты рядом ошивается Риндо… Харучие знал, что эти два брата-акробата крепко держатся в деловом рукопожатии, и надеялся лишь на благоразумие своего супруга. Кажется, это была единственная весомая причина для ссор между мужьями. — Да все классно вроде. Дела бегут своим чередом, денежки капают, налоговая ебет со смазкой, говорит. В целом ничего интересного, уснуть можно, — неоднозначно ответил Риндо, как всегда увиливая от нелюбимой темы, и попытался приступить к своему кофе, но, понюхав чашку, скривился. Крепкие кофе и чаи Харучие не всем приходились по вкусу. — Надеюсь, ты сюда не плюнул. — Это моя особая приправа, — ухмыльнулся Акаши за экраном. — Раньше ты пил. Хайтани показательно сплюнул в салфетку, совсем как ребенок, которому дали невкусное лекарство. Было в этом что-то домашнее, по-настоящему семейное. Риндо и Харучие спокойно сидели на залитой полуденным солнцем кухне, пока где-то в комнатах копошилась Харука, переодеваясь после школы, откуда ее сегодня — какое счастье! — забрал любимый дядя. В коридоре то и дело слышался быстрый топот и шелест. Это детские ручонки уже добрались пакетов с подарками — неженатый и бездетный Риндо баловал племяшку, как только мог. Это была абсолютная любовь. И только за нее Харучие был благодарен ему от всей души. — Посидишь сегодня с Харукой до вечера? Мне нужно олимпиадника готовить, пришлось дополнительные уроки поставить. Риндо на это только пожал плечами — они приподнялись под объемным пиджаком, а затем понуро опустились, когда мужчина поставил на стол локти. Харучие щелкнул клавишей. Раз. Два. Три. Ему не понравилось установившееся молчание — неожиданное, хоть его причина неозвученно висела в воздухе, давно пропитала стены этой квартиры. Акаши и сам ощутил фантомное першение в горле, как воспоминание о недавней простуде. Харучие мельком поднял глаза на деверя и, кажется, впервые в жизни подумал о том, что будет скучать по нему, по его тупым подколам и их вечным ссорам. Захотелось даже потрепать его за плечо, но это желание быстро отозвалось на лице Хару кривой улыбкой. Риндо — все же Риндо, а для любого моста всегда нужно две опоры. — С удовольствием, — ответил через минуту Хайтани, все же неохотно вернувшись к своему кофе. — Хочу провести с моей девочкой больше времени, пока есть такая возможность. ___ Репетитор по английскому Манджиро точно не нужен. Харучие был уверен, что после стольких лет жизни за границей тот разбирается в языках гораздо лучше него самого — четыре года лингвистического института с почтением преклонялись перед живым общением с носителями. И Майки, казалось, много чем уподобился своим новым друзьям — в прическе, одежде, быстрой манере речи, предпочтением в выпивке. — Это вино? — недоверчиво спросил Акаши, косясь на бутылку вполне определенного наполнения в руках Сано. — Не знаю, как у вас в Европе, но здесь пока еще предлагают гостям чай. — Выбирал на свой вкус. Ты все равно ничего не примешь из рук якудзы, — безразлично ответил Майки и с задумчивым прищуром принялся на свету изучать этикетку, зачесав пальцами ниспадающие на лоб волосы. — И с каких пор ты тут гость? Оба дома вроде. Сам бы и купил пачку, кухня всегда была твоей заботой. — Ты, серьезно, считаешь это место домом? Харучие ему не поверил на слово. Не поверил бы и после цепочки весомых доводов, потому из дома не сбегают, дом не отдают в руки других владельцев, дома не оставляют любимых людей. Эта тесная картонная коробка не представляла собой ничего, кроме бездушной жилплощади, откуда давно выветрились воспоминания о старых обитателя, об их долгих ночных посиделках перед «дивиди» и первых бытовых ссорах, об их постепенно угасающих чувствах друг к другу. Акаши старался меньше смотреть по сторонам, чтобы не чувствовать этой глупой ноющей ностальгии — на том подоконнике стояли хозяйские фиалки, у той стены была тумбочка с телевизором, а где-то под обоями должна быть неровная щель, которую только плакатами и завешивать. Хару и Майки успели прожить здесь вместе полгода, прежде чем разошлись. Стены этой маленькой квартирки видали их скандалы, примирения, первые попытки совместной жизни без взрослых, чувства, а затем и окончательный разлад, когда от пресловутой взаимности не осталось ничего. Многое здесь поменялось, последующие арендаторы полностью переставили мебель, сменили занавески и обои, превратили эту каморку в приличное для своей цены жилище. Харучие от этого чувствовал странное неуместное удовлетворение. В свое время он просто мечтал навести здесь порядок, скапливал деньги и постепенно проводил то там, то сям мелкий ремонт. А потом оказалось, что это нужно лишь ему. — Эти двадцать четыре квадрата — единственное место в Токио, куда есть желание вернуться, — объяснил Манджиро и выставил бутыль на кофейный столик перед самым носом Хару, который несколько секунд оторопело смотрел на собеседника снизу вверх. А потом, стоило тому лишь вопросительно вздернуть бровь, не сдержался и прыснул, зажимая рот ладонью. Сано бессмысленным жестом опустил руки по швам, какое-то время пытаясь разгадать загадку этого смеха. — Рад, что тебе весело. Надеюсь, твое настроение сохранится таким же хорошим. — Неужели у хозяина Бонтена еще осталось что-то дорогое сердцу? Маленькая обшарпанная конура? Встретиться здесь, на нейтральной территории, было, и в самом деле, хорошей идеей. Ответственность за квартирку взял на себя Сано, и оставалось лишь надеяться, что накануне отсюда никого в срочном порядке не выселяли. Харучие вскоре успокоился и облегченно вздохнул, унимая боль под ребрами. Веселости в его смехе было немного — на девяносто процентов застарелая обида, корень которой помнили еще эти комнаты. Майки устало потер глаза и опустился в кресло, подтянув под себя ноги. Хару по привычке примостился на полу, и теперь был вынужден задирать голову, потому что один японец позабыл японские манеры. — Может, и есть. Только вот само сердце неизвестно где. Харучие фыркнул. Кажется, это было самое глупое, что Манджиро мог сказать. И самое грустное — ведь когда-то оно было на законном месте, в левой грудине. — Это не такое уж сокровище, чтобы играть в следопытов, — небрежно бросил Акаши и откупорил вино штопором, принявшись разливать его по предложенным емкостям. Под раздачу пошли обыкновенные стаканы, найденные в кухонном шкафу. Майки с интересом наблюдал за ним, подложив под щеку кулак. Пузыристое вино на вкус оказалось терпким и в меру кислым со сладким послевкусием и быстро дало в голову. Харучие отпил несколько глотков и настойчиво протянул собеседнику его стакан, намекая — его очередь. — А во что ты хочешь? — поинтересовался якудза, осторожно пробуя игристое — так, будто это он рискует, находясь в компании старого друга. Акаши в этот раз не сделалось смешно — атмосфера уже не располагала. Он понял: дело привычки. — Игры давно кончились. Я назначил тебе встречу, исходя из собственных побуждений. Харучие последние дни слишком много думал о Майки — не о том, что вразвалочку сидел перед ним в кресле. О том милом светлом мальчишке, который когда-то, в незапамятные времена, был центром его вселенной. Как все дети подвержены неизбежному взрослению, так и Манджиро постепенно стал другим. И мир юного Хару остался без ядра. Прошло много лет, и теперь такой же выросший Харучие все еще пытался искать в этом неожиданно вернувшемся человеке некогда утерянного. И видел же, черт возьми. Заблуждался, опасно терялся в воспоминаниях и страдал от диссонанса, когда реальность снова не совпадала с ожиданием. Майки исчез из его жизни без предупреждения, без телефонного номера и прощаний. Точно так же и вернулся, неожиданно, негаданно. Харучие чувствовал себя так, будто услышал из уст врача неутешительный диагноз, и теперь не понимал, как лечиться, как научиться жить с этим. Потому что Манджиро слишком фатален, слишком разрушителен, причем переламывается всегда что-то внутри. Внешне Акаши все тот же — чуть уставший, излишне серьезный временами. Вот только под кожей все кипит и перестраивается, как заживающий перелом. Ему просто нужно смириться, что Майки снова проник в его мир — без стука, без разрешения, сломав железные двери. И даже если Хару вскоре снова останется один, пути назад нет. Возвращение Манджиро — это прошедшая насквозь пуля: инородная железка не в теле, но шрам долго будет напоминать об этой встрече. Он вернулся сюда, чтобы закрыть гештальт и попрощаться. Харучие несколько дней неустанно думал, что хочет сделать то же самое, поставить эту точку, когда в стержне давно пересохли чернила. Когда-то Майки и Хару были близки друг другу как никто иной, теперь же рисковали, лишь оказавшись в одном городе. Первичный шок прошел. Акаши успокоился. В своей старой гостиной они сидели не как якудза и его жертва, но в качестве старых друзей, двух катализаторов, без которых жизни обоих были бы совсем другими. Харучие уже уяснил, что не получит вреда от Манджиро, так же быстро, как и принял решение не ранить самостоятельно. В этой комнате, в этой бутыли вина, в этом остром штопоре они были равны. Хару мог бы стать национальным героем, отсечь голову этому монстру по имени Бонтен, пока бдительность того дремлет. Майки был открыт перед ним, безоружен и честен в своей огромной футболке с растянутым горлышком, в спортивных брюках на резинках и маленьких детских ступнях с худосочными лодыжками. Что-то настоящее, не такое, как в телевизоре и на фото полицейских ориентировок, было в его болезненно-сером лице, выпирающем остром подбородке и скулах, в тонких ключицах и слабых руках, больше напоминающих болтающиеся вдоль тела ленты, в жидких сальных волосах и — самое приглядное, — бездонных глубоко посаженных глазах, так, что невозможно рассмотреть, как карие радужки обрамляют зрачок. Сано сегодня был бодрее, голос его — звонче, а в движениях просматривалась знакомая Акаши пружинистость и активность. Будто сегодня ему лучше. Но все равно Майки навскидку выглядел, как либо законченный наркоман, либо человек, которого одолевает смертельный недуг. Оба предположения могли быть верными — в складках широких рукавов терялись пластыри на предплечьях. — Должно быть, это что-то важное. Иначе простые гражданские не бросаются грудью на амбразуру, назначая убийцам встречи, так ведь? — будто понял, что взгляд Хару слишком зацепился за его фигуру, Майки дернул футболку за плечи вверх, расправляя. Висела она на нем, что называется, как на вешалке. — Ты ведь не просто убийца, — парировал Акаши, уже разливая добавку по стаканам. — Кто я? — Майки. — сложно было определить, как много смысла вкладывалось в это имя: какой-то из них умер вместе с носителем, какой-то наложился на само звучание, вызывая страх у недругов Бонтена. Харучие сам не знал, что оно значит для него теперь, чем оно было в этот промежуток времени, когда удавалось его слышать лишь из телевизора. Его обладатель, кажется, и сам успел позабыть. Он, ненадолго задумавшись, вдруг встрепенулся, точно мысль обожгла его током, и хмуро скривил губы. И Хару его понял. Воспоминания ощущались именно так. — Мне нужно написать семье, что папка жив-здоров и не заблудился. Заряжу, пока вспомнил, мобильный. Сано что-то неопределенно хмыкнул себе под нос, но Акаши даже не посмотрел на него, уже уйдя в свои мысли, кажущиеся сейчас далекими и такими светлыми, что слепит глаза — будто между ним и дочерью теперь часы, километры или даже отдельные жизни. Харучие даже не представлял, как возвращается в свою квартиру, целует при встрече мужа и разваливается на любимом диване, закрывая глаза и больше не видя прошлого. Он молча вынул из портфеля зарядку и двинул на кухню, точно зная, где розетка. И казалось, будто он и не переезжал из этой квартиры, будто не было утекших в никуда десяти лет. За какое-то полчаса жизнь снова изменилась, внутреннее наполнение Акаши сделало «солнышко». Нужно было стабилизировать, а баланс Хару всегда искал в голосе любимой дочурки. Ориентироваться здесь он мог, наверное, даже в темноте. С легкостью найдя розетку, Харучие поспешил подключить к ней телефон. Экран на секунду вспыхнул значком батареи, и вместе с тем под самыми пальцами опасно сверкнуло. И во всей квартире погас свет. — Неужели за десять лет в этой халупе даже не починили проводку? — в небольшой квартире не было смысла кричать, Манджиро говорил спокойно. Акаши сам себе кивнул, раздосадовано хлопнув по бедрам. Это место будто жило по своим собственным законам, все здесь происходило не вовремя и не по желанию. Маленькая батарейка в левом верхнем углу раздражающе мигала оранжевым, часы показывали половину десятого, где-то там, в другой части города, Ран и Риндо задавались вопросом, как можно так поздно ставить уроки. Харучие будто и забыл, что уже вечер, что его дом не здесь. Время потерялось в клубке ненужных мыслей, которые, по своей сути, уже не имели никакого значения сейчас, когда срок годности их вышел десятилетие назад. — Все нормально? — Майки показался в дверном проеме, и пришлось быстро погасить экран: Харучие еще не успел нарадоваться установившейся темноте. С ней как-то разом стало все лучше — краски воспоминаний стали ярче, диссонанс исчез. За прошедшие годы квартира изменилась, изменились и ее старые жильцы. Это нормально. Но как же грустно, как же наталкивает на вечные философские мысли, от которых только с крыши броситься и хочется. А символом бегущего времени оказалась их маленькая кухня. В ней, как раз, стоял тот же гарнитур, отремонтированный и перекрашенный, та же деревянная рама, какие уже давно не выпускают. В ней так же можно было готовить тайяки, долго сидеть с сигаретой на подоконнике и пить чай, с удовольствием отвлекаясь на него от уроков. Вот только люди были уже совсем другие. Те же самые, но другие. — Испугался, что ли? — Еще чего! — усмехнулся Хару. — Я всего лишь в полной темноте сижу в богом забытой многоквартирке с мафиозным боссом на пару. Со стороны двери послышался короткий смешок. — Я разве не просто Майки? — голос Сано, высокий, взрывной, и в самом деле, будто звучал из юности. — Не ударься, смотри. Свет стоящих где-то внизу фонарей позволял различать очертания предметов, а блондинистая макушка Манджиро выделялась действительно хорошо. Харучие углядел осторожное движение с его стороны, и уже в следующий миг на его ладони сомкнулись чужие пальцы. Теплые, на удивление, — первое, о чем он подумал. Рука у Майки была именно такой, как он помнил, — узкой, с короткими пальчиками и сгрызенными под основание ногтями, а еще поразительно горячей и суховатой. Интересно, рука Акаши такая же, как и тогда? — Держись за меня. Кажется, Манджиро увидел в ней сходство. Тяжело выдохнув сквозь сжатые зубы, он притянул ладонь ближе к себе и импульсивно прижался к костяшкам губами, не думая, пока есть запал. От неосторожности движения его зубы чуть задели кожу, Харучие дернулся от легкой боли. И даже в ней увидел нечто привычное — Майки и раньше был таким пылким, несдержанным. После его проявлений чувств оставалось только пластыри клеить и придумывать для брата объяснения, каким образом на шее оказались якобы синяки — засосы. Тогда Акаши не злился. Не злился и сейчас. И — без всяких «будто», — почувствовав это, Сано продолжил исследовать его руку, как делал это уже сотни раз в необозримом прошлом. Губы, шершавые и чуть влажные, медленно прошлись по костяшкам, обогнули большой палец и остановились, коснувшись нежной кожи запястья, будто ремешок часов закрывал дальнейший путь. Харучие бы снял его. Если бы только указывали они другой год, если бы только покупал он их для хвастовства перед одноклассниками, а не затем, чтобы самому отмерять урок. Чем-то его руки все же изменились. На безымянном пальце появилось обручальное кольцо. — А ну хватит. Я замужем, если ты забыл, — пресек его дальнейшие действия Харучие, отшатываясь на пару шагов. — И мне нужно скорее домой. Дочь будет волноваться. Последовательная цепочка фактов оказалась достаточно железной, чтобы с ней нельзя было поспорить. Манджиро послушно вышел в узкий коридор и по привычке прижался спиной к стене — только так здесь могли разминуться два человека. Харучие на ощупь нашел под столиком свой рюкзак и спешно покинул квартиру, вновь оставляя его позади. И только на улице, через несколько домов, кварталов, он позволил себе остановиться, прижать целованную руку в груди, где от переизбытка всего случившегося за последнюю неделю вновь бешено завелось сердце. И задать себе просящийся на язык вопрос: «Что это, черт возьми, было под конец?».