Лакримоза

      Слухи в крошечном посёлке разлетаются, по обыкновению, со скоростью ветра. И уже в субботу с самого утра о возвращении Антона не знали, разве что, дворовые псы. О нём шептались в магазинах, на лавках, в школе и даже около леса. Люди падки на новости, окутанные завесой тайны, но Рома знал, что грош им цена. Шепотки тут и там будут раздаваться от силы месяц, пока не случится что-то другое, из ряда вон выходящее.       Неделя прошла мимо Ромы незаметным призраком. Казалось, в его ежедневной рутине ничего не изменилось, если не считать Антона, теперь заглядывающего в гости почти каждый вечер ради историй о времени, которое он упустил. Рому всё ещё трясло от злости, когда он вспоминал, как проснулся в прошлую субботу в пустом доме без единого намёка на недавнего гостя. Он всё ещё помнил, как метался по комнатам, а после и вовсе по улицам в поисках непутёвого друга. И злость вперемешку с бессилием всё так же клокотала у него в горле, когда у него ничего не вышло.       Только вот Антон заявился к нему в тот же вечер, такой же бодрый и невесомый, как и накануне. Выслушав Ромины гневные тирады с непоколебимой улыбочкой, он рассказал, где пропал, и тогда Рому отпустило. Но с тех пор каждый раз, стоило Антону пропасть с его поля зрения, в груди скрежетало что-то уродливое и мерзкое. Хотелось спрятать Антона за собой и не отводить от него глаз. Чтобы никто и никогда не видел его, не смел прикоснуться, не попытался забрать его у Ромы.       Он не знал, что это, но, каждый раз прислушиваясь к горячему шепоту в голове, для себя приходил к выводу, что только так будет правильно.       К его счастью, Катя всю неделю не заявлялась. Не то чтобы Рома не хотел её видеть, но, помня, как в школьное время её и Антона дружбу с натяжкой можно было назвать таковой, он не хотел рисковать. Подсмотрев очередной протокол, подкрепленный выводом местного психолога, он знал, что любая мелочь сейчас способна вывести Антона из хрупкого равновесия. И никто не знал, как он себя поведёт, стоит ему столкнуться с любым катализатором из прошлого. К Роме вопросов больше не было, ведь реакция на него была если не хорошей, то хотя бы вполне спокойной. Но вот встречи с остальными организовывать было пока рано.       Антон нашёл себе работу. И как бы его ни уговаривали врачи, Ромка и даже Тихонов, он не подчинился. В нём потихоньку стал узнаваться Антон из прошлых времён. Уперто стоящий на своём, не терпящий приказов и не умеющий подчиняться, всегда выбирая только собственный путь. Эта черта у Ромы всегда вызывала восхищение. Раньше. Но не сейчас, когда в любую секунду может произойти нечто неизвестное, и последствия придётся разгребать ещё дольше.       Рома отдавал себе отчёт в собственном волнении. Он понимал, откуда ноги растут и что им движет, понимал, что этими переживаниями сделает хуже только себе, но не мог заставить себя успокоиться.       Казалось, его стало выводить из себя что угодно. Рома не был таким раньше. Да, может быть, во время средней школы, когда его эмоции были нестабильными и разрушительными, но не когда он стал взрослым человеком.       Казалось, из-за этого он понемногу сходил с ума, но всё это было лишь играми воображения. Но не помогало и то, что все попытки связаться с Петровыми оказались неудачными. Что-то было в этом странное. Тихонов знал новый адрес семьи, но каждый раз, стоило ему позвонить, на проводе звучали длинные гудки. Ни ответа, ни привета. Казалось, они специально игнорировали все звонки, но, не зная их ситуацию, Рома не спешил делать выводы.       Вообще, на его голову свалилось слишком много всего. В один из визитов Антона Рома даже предложил ему пожить у себя, но тот отказался под предлогом того, что будет мешать и недавно уже нашёл жильё. Рома сомневался, что Антон хоть где-то будет чувствовать себя лучше, чем у него, но настаивать не стал, хотя и очень желал. Ещё и этот Тихонов со своим заданием вытащил с выходного дня. Час от часу было не легче.       И сейчас, в субботнее утро, когда он должен был спокойно видеть сны, он стоял перед столом старшего лейтенанта при всём параде. Еле удерживая себя от очередного зевка, он пытался прислушиваться к деталям, в которые его посвящали, но слова то и дело вылетали из головы. Небо за окном переливалось глубоким синим, впервые не видно было ни одного облачка, а снег сиял так, что можно было ослепнуть.       Рома неосознанно шлёпнул себя по холодной, розовой от недавнего мороза щеке. Тихонов его действие проигнорировал, только осуждающе посмотрел исподлобья.       — Я уверен, это самое жуткое, что ты сможешь увидеть у нас в посёлке, — Константин Владимирович подпёр лицо кулаком, и его голос прозвучал как из-под толщи воды, заставляя Рому прийти в себя. — У нас и так ничего не происходит. Так что это дело за тобой. Доверяю. Чтобы в будущем ничему не удивлялся.       — Так точно, — вяло отозвался Рома и, поправив документы в рабочей сумке, двинулся к выходу, отдав честь в дверном проёме.       Он слышал, как Тихонов ругается на него за закрытой дверью, но большого внимания на это не обратил. Мысли в голове уносило сонным течением, и если бы они с Антоном вчера не проговорили до поздней ночи, то сейчас, возможно, он был бы более собранным. Как-никак, это было его первое самостоятельное задание, пусть и нужно было только заполнить протокол происходящего и подготовить все необходимые документы для дальнейшего расследования. Опросить пострадавшего, свидетелей и руководителя было делом несложным. Он уже делал это много раз, так что волноваться было не о чём.       Под аккомпанемент хрустящего под ногами снега он двинулся в сторону леса. С каждым шагом он чувствовал всё большее умиротворение. Вокруг звенела тишина, и её не прерывал даже щебет птиц, обычно порхающих между деревьями. Он быстро покинул сонный посёлок и вышел к одинокой тропе, ведущей к опушке. Ступая на автомате, он будто погрузился в анабиоз, отделяя себя от окружающего мира.       Им четырнадцать. Рома ещё умеет мечтать. У него всё ещё проблемы с контролем эмоций и льющихся изо рта слов. У него есть два лучших друга, и вместе они соединяются в единую команду, где каждый отвечает за что-то особенное. Если в их Вольтроне Антон отвечал за голову, придумывая очередную идею, как устроить шалость и избежать за неё наказание, то Бяша был сердцем. Он всегда отвечал за самые ценные и важные секреты. Умел заговаривать зубы и вливаться в доверие, открывался по-настоящему и умел доверять. Он был действительно добрым, немного наивным и честным. Рома же отвечал за конечности. Если сердцу или голове делали больно, то он был руками, которые карали обидчиков. В любом путешествии он был их ногами, неиссякаемым источником энергии, готовым привести их куда угодно.       Когда у робота отбирают сердце, он прекращает быть живым. Так происходило каждый раз, стоило Роме и Антону остаться вдвоём. Без Бяши, сглаживающего углы, они становились дуэтом из холодного разума и бесконтрольной злобы. Им внезапно становилось неловко только вдвоём. Темы для разговоров исчезали, в голове не появлялось ни одной нормальной мысли. Они могли налететь друг на друга без повода. Они были слишком разными и одновременно чересчур похожими. Они отталкивались друг от друга, словно одинаковые полюса магнита.       Им всё ещё четырнадцать, когда Бяша пропадает дома на две недели с острой ангиной и к нему никого не пускают. Рома бегал вокруг его двора и вечерами кидал в открытую форточку украденные с кухни сладости. Антон приходил вместе с ним, тайком ускользнув из дома, стоило всем уснуть. С одной стороны, это было лучшим воспоминанием, благодаря которому Рома смог найти с Антоном общий язык и прекратить неловко молчать наедине. С другой стороны, это стало отправной точкой всего того пиздеца, в который Рому окунула следующая зима. Знал бы он об этом раньше, стал бы составлять с Антоном планы, чтобы пробраться в Бяшин двор ночью? Стал бы гулять с Антоном наедине после встреч с полусонным, охрипшим Игорем?       Они нашли старый цех лесопилки случайно. Отдалённое от остальных, покосившееся здание не использовалось уже много лет. После того, как у предприятия сменился владелец, всю технику заменили на новую, а склады и цехи перестроили по мере возможностей. Только одному из них не повезло. Перестраивать его не стали, сносить — тоже, поскольку траты значительно превышали полученный в будущем доход. Так его и оставили, поодаль от основных, и он одиноко смотрел окнами в сторону леса. Там Рома предложил устраивать ночной перевал. Возвращаться домой было слишком рискованно, и они оставались там до рассвета, чтобы после разойтись по домам и по светлой дороге спокойно залезть в окна своих комнат. Никто из них не знал, почему это строение они оставили в секрете от Бяши. Не сговариваясь, они разделили тайну этого места между собой.       Первая их драка, если её вообще можно так назвать, случилась там же. Бяша уже неделю как выздоровел, но традиция собираться ночью на «базе» никуда не исчезла. Рома тогда достучался в окно Антона лишь благодаря мелкой гальке, выколупанной из снега, и стоило Антону, полусонному, появиться на пороге уже в верхней одежде, как они отправились к лесопилке. Всю дорогу Рома баюкал замёрзшую руку в карманах куртки, но это не помогло. И уже на месте, сидя на деревянном холодном полу, освещая друг друга фонариком, Антон потянулся к его руке.       — Что, — выдавил из себя Рома, стоило его ладони оказаться в чужих горячих руках.       За окном сыпал ночной снегопад, деревья черными силуэтами забирались в окно, царапая стекло корявыми ветками. Темень окружала отовсюду, и сердце у Ромы замерло.       — Я видел, как ты отогревал руки. Ледышка, — усмехнулся Антон, подсаживаясь ближе, чтобы засунуть их сцепленные руки к себе в карман.       — Прекрати так делать. Я дорожу своей репутацией, — Рома зарделся, но руку не вырвал. По оголённой шее заплясали холодные мурашки, а тепло чужих рук заскользило вверх.       Антон усмехнулся и кивнул, соглашаясь. Они сидели так несколько долгих минут, разделяя на двоих одну тишину, и впервые она не казалась Роме неловкой. Мягкой, усыпляющей — да, но никак не напряжённой.       По округе завыл ветер, и от его протяжного дыхания деревья ещё сильнее забились в окно, словно просили впустить их внутрь. В помещении было комфортно. Не тепло, но уютно. Были лишь они, сидящие на принесённых неделю назад подстилках, и рассеянный свет фонаря, с каждой секундой тускнеющий всё более незаметно.       — Тут никого нет. Твоя репутация не пострадает, — зашептал Антон, как только свет окончательно потух. Давно стоило заменить батарейки. — Я никому не скажу. И я знаю, что на самом деле ты просто стесняешься.       Рома задохнулся от возмущения. Он не видел лица друга, но чувствовал его глуповатую, но хитрую улыбку. И тогда Антон крепче сжал его руку в своей. В темноте каждое действие казалось непривычным, будто они не пожимали никогда друг другу руки и Рома не знал, как ощущается чужая кожа на его собственной. Сиплое дыхание справа опаляло ухо. Или так только казалось, но Рома определённо чувствовал, как горели его уши. Наверное, перемёрзли, пока он ждал Антона, и теперь, наконец, согрелись.       — Завали. Ничего ты не знаешь.       Но Антон знал. И Рома просто не хотел признаваться, что никто и никогда не грел ему руки, когда они замерзали, никто никогда не замечал перемен в его состоянии, никто никогда не волновался за него. Он действительно был смущён, потому что не знал, что делать в таких ситуациях. Он не знал, как принимать доброту, а тем более — как на неё отвечать.       — Я вижу больше, чем ты думаешь, — от приглушённого голоса Антона в животе закрутилось что-то горячее, огненными спиралями расплываясь по всему телу от самого очага. В одно мгновение стало жарко, и Рома не понимал, почему.       Он повернулся туда, где, по его мнению, должен был находиться Антон. Но увидел лишь секундный блеск в темноте, прежде чем Антон быстрым движением наклонился к нему и поцеловал.       Это было неловко. Рома чувствовал мягкие, горячие губы, прижатые к нему, и тут же сжал собственные. Сердце застучало где-то в горле, висках, руках — где угодно, кроме положенного места. Будто разлетелось на сотни осколков по всему телу. Он почувствовал, как ладони немеют и превращаются в желе, а мозг отказывает. Он так и застыл, чувствуя, как оправа Антоновых очков впивается ему в скулу, и оттаял только когда он наклонил голову, пробуя ещё раз добиться ответа.       Именно тогда у него слетели все заслонки. Злость, обжигающая и оглушающая, заклокотала во рту, словно он дышал ей, питался, жил. Резко подскочив, он упёрся взглядом в Антона, сидящего на полу как ни в чём не бывало. Рома вытер рот тыльной стороной ладони, желая стереть любые упоминания о чужих прикосновениях, но они всё ещё горели у него на коже, не исчезая.       Он зарычал, хватая Антона за грудки и встряхивая грубым движением, чтобы поставить на ноги. Замахнулся, ударил размашисто, почувствовал, как что-то лопается под его пальцами. Услышал стук упавших на пол очков. В ушах звенело. Тело до сих пор горело, и в голове вертелось что-то непонятное, омерзительно настоящее. Глаза привыкли к темноте, и теперь Рома смог увидеть лицо Антона. Он стоял, прикрывая рот рукой, спокойный и немой, а сквозь пальцы было видно что-то чёрное, стекающее крупными каплями вниз. Кровь, догадался Рома. Думать, в целом, даже не нужно было.       И от вида такого уравновешенного Антона, будто ничего только что не произошло, он взбесился только сильнее. Ему казалось, что то неизвестное чувство, застилающее ему глаза, сейчас испепелит его изнутри, и от него останется только кучка сажи. Он был готов сгореть. Со стыда. От неловкости. Из-за страха.       — Обещай. Это не уйдёт дальше леса, и никто не узнает, — прорычал Рома, не совладав с собственным голосом. Антон кивнул. Уверенно и стойко.       И тогда, всё ещё на взводе, он подошёл ближе. Отвёл руку Антона от лица, взявшись за чужое запястье настолько осторожно, насколько мог себе позволить в собственном состоянии.       — Ненавижу.        Дрожащим взглядом обвёл чужую разбитую губу, чтобы затем наклониться и поцеловать. Они не слились в чём-то сладком. Рома будто вымещал всю злость, накопившуюся в нём с самого момента рождения. Вгрызаясь зубами в чужие податливые губы, он чувствовал привкус крови во рту, и тогда, приоткрыв его, лизнул языком, чтобы собрать его вкус по полной. Почувствовал отдачу, ощутил, как чужое горячее нутро раскрывается ему навстречу. Мазнул языком вдоль кромки зубов, а затем так же быстро отстранился.       Ветер замолчал. В темноте слышалось только их тяжелое дыхание, злое и неловкое с обеих сторон. Рома зажмурился до красных кругов в глазах, лишь бы не видеть, не чувствовать ничего. Забыть обо всём, что здесь было.       Он молча пошёл к выходу быстрым шагом, молча оставил Антона одного. Просто ушёл, и никогда больше об этом не вспоминал.       До сегодняшнего дня. Уже дойдя до леса, Рома остановился, как вкопанный. Память подбрасывала ужасные картинки прошлого, думать о котором он зарёкся в ту же ночь. Вокруг стоял день, и Рома вдруг понял, что вся дорога пролетела мимо него так быстро, что он даже не заметил, как пришёл на место. На автомате он протёр рот тыльной стороной ладони, и тут же двинулся к лесопилке.       Стоило ему пройти на территорию предприятия, как в уши ударил гул из десятков перепуганных голосов. Работа стояла. Были слышны крики и невнятная ругань. Рома так и не смог вспомнить, что вообще произошло. Он двинулся к эпицентру криков и остановился, пожирая взглядом перепуганных работников.       — Здравия желаю, — громко начал он, и в повисшей тишине все тут же обернулись к нему. — По делу я к вам. Что у вас тут случилось?       — Да вот, несоблюдение мер…       — Толкнули его, я сам видел!       — Да опять пьяный небось завалился, вот и пошло всё!       Со всех сторон на него повалили голоса, доносящие суть происходящего в своей манере. Но чем больше фраз он слышал, тем меньше понимал хоть что-то.       — Тихо! — прикрикнул он, поморщившись. Выдохнул, обведя взглядом толпу, и с удивлением заметил знакомое лицо, но виду не подал. — Сейчас протокол составлять буду, по одному ко мне подойдёте, свидетельствовать будете. Кто рядом находился во время происшествия?       Из толпы вышло несколько человек. Антона тоже вытолкнули вперёд, и Рома тяжело выдохнул себе под нос. Охуенно, только успел найти себе работу, как уже влезает в неприятности. И как эта ситуация отразится на его психике и восстановлении? Говорил же ему Рома, чтобы дома сидел, так нет же! Упёртый баран в лице Антона смотрел на него немного смущённо, явно не ожидая тут увидеть. Словно не рассчитывал на такую скорую встречу.       Рома потёр глаза двумя пальцами. Зрение до сих пор мылилось после короткого сна. Но работу никто не отменял.       — Понял. Где у вас место для отдыха? — выслушав объяснения, он тут же высмотрел указанное место на территории и двинулся к нему. — Значит так, все свидетели — в приёмный покой. Буду вызывать по очереди.       Ему потребовалось немного времени, чтобы освободить себе один из столов и подтянуть к нему пару стульев. Разложив бумаги перед собой, он позвал первого свидетеля. В кабинет со стуком вошёл мужчина средних лет. Вокруг его глаз образовались лучистые морщины, а седеющие усы подчёркивали улыбчиво выгнутый от природы рот. Он внушал доверие. Присев за стол, он запахнул рабочую куртку на внушительном животе, и тут же доверительно склонился к Роме.       — Вы у нас, гражданин?..       — Иван Васильевич. Тимофеев. Из третьей бригады. Я с Михаилом Никифоровичем в одной смене уже года два как работаю.       Рома кивнул, записав данные в протокол. Из-под него он достал лист с подготовленными заранее вопросами от Тихонова и быстро мазнул по нему взглядом.       — Так, — начал Рома. Он уже много раз проводил эту процедуру под присмотром старшего лейтенанта, но сейчас, оставшись без него, он немного нервничал. — Расскажите мне, что произошло до несчастного случая?       —Ну, значится, обычно он мужик толковый. Всегда вовремя приходит, работает без лишних вопросов. А на прошлой неделе жена как померла, так и стал он сам не свой, — мужчина постучал пальцами по подбородку, будто что-то вспоминал. — Знаете, подкосило его знатно. Запил он страшно. Каждый день стал опаздывать, огрызается на всех. А если вовремя и приходит, то пьяный вусмерть. Мы-то все люди, понимаем горе, даже Боровик, начальник наш, в положение его вошёл, — он покачал головой, а Рома вновь кивнул, продолжая записывать его речь слово в слово. — А сегодня, правду сказать, пришёл Мишаня как с иголочки. Трезвый, причёсанный. Как раньше, в общем.       Рома утвердительно замычал, не перебивая. Пусть ему и начало надоедать всё происходящее, он понимал, что это только начало. Он не особо любил разговорчивых людей, льющих воду направо и налево, но приходилось их выслушивать, потому что даже среди этого словесного потока потом доводилось вылавливать крупицы правдивых фактов.       Иван Васильевич вздохнул, набираясь сил для новой порции информации.       — Так пришёл он, значит, улыбается всем, извиняется за прошлую неделю. Стал я, говорит, на путь истинный, не обессудьте. Ну мы так и подумали. Пошли работать, а он, оказывается, ушлый тот ещё. Пошёл себе за пилу, довольный жизнью. Работаем мы себе спокойно, а потом — бам! Крик такой, что весь посёлок, наверное, проснулся. Мы к нему, а он говорит, мол, не трогайте, так и оставьте. Говорит, с женой хоть повидаюсь. Я как посмотрю! — работник от переизбытка эмоций схватился за грудь и наклонился ниже к столу. Неосознанно Рома последовал его примеру. — А у него из плеча так и хлещет. Пила так и работает, а он кричит, рукой машет, никого к себе не подпускает. Вот так он себе по самое плечо руку и оттяпал, хотел, видать, совсем себя того, а не получилось, новенький пацан-то его вытащил. Выглядит щупленьким, а силища у него!       Рома на секунду запнулся. Оторвал взгляд от бумаг и взглянул на мужчину растерянным взглядом.       — Новенький ваш — это Антон Петров? А он там как оказался?       — Да я же говорю, поставили его в пару с Мишкой-то, уму-разуму набраться. Мельник ведь у нас мужик опытный, хоть и случилась в семье у него беда. Но учит хорошо, по себе знаю. Вроде бы при этом мальчугане Мишаня в пилу-то и полез, а тот юрким оказался, успел ухватиться. Я как вспомню лицо его перепуганное! Да оно и неудивительно. Тут обычно дальше отрезанных пальцев не уходило, а тут целая рука! — он неопределённо махнул головой. — Хорошо, что не рабочая хоть. А то без правой вообще ему было бы сложно.       — То есть, вы считаете, что это несчастный случай? — опомнился Рома, нервно выстукивая ручкой по столу.       — Какой там! Хотел Мишка сделать этот, какой там его… самоубийство, во! Но неудачно, к счастью.       Рома задумчиво пожевал губу. Дело ведь казалось несложным. Расспросить свидетелей о несчастном случае, обсудить с начальством дальнейшие действия, собрать всё в одно дело и понять, что решать дальше. Теперь одним только несоблюдением правил техники безопасности отмахнуться было сложно.       Расспросив Тимофеева ещё немного, Рома отпустил его восвояси, попросив позвать следующего.       — Добрый день, товарищ полицейский, — кивнул седоволосый бородач со шрамом на глазу. — Я Никулин Фёдор Викторович, запишите себе.       — Здравия желаю, — ответил Рома, отвлекаясь от разглядывания шрама. — С пострадавшим хорошо знакомы были?       — Общались часто. Но товарищами нас не назовёшь, конечно.       — Вот как, — записал себе Рома. — А вы что видели перед происшествием?       — Много видел. И как сказать, — он скривился, и его морщинистое лицо стало похоже на гнилую сливу, — не случайность это.       — Не случайность? — переспросил Рома, понимая, что сейчас перед ним, скорее всего, именно тот тип людей, из которых приходится вытаскивать каждое слово клешнями. Таких он не любил даже больше болтунов. — И что же, по-вашему?       — Покушение. Толкнули его, а я говорил. Никто не слушал меня.       — Не совсем понимаю, что вы имеете в виду. В каком смысле покушение?       — Я говорил, что принимать к нам живого мертвеца — гиблое дело. Угробит он нас всех. Никто не слушал. А вот только оно так и случилось. Сегодня он одного толкнул, да не получилось до конца. А завтра ещё кого убьёт, только свободу ему дай. Ничего от нас не останется.       Голова у Ромы пошла кругом. Он ничего не понимал, и эти загадки ему не нравились. Неужели было сложно сказать всё напрямую, не придумывая этих странных выражений?       — Можете мне объяснить, что за живые мертвецы?       — А то! — хрипло засмеялся дед и тут же вытер несуществующую слезу с закрытого шрамом глаза. Под воспалённым веком Рома нечаянно разглядел розовое мясо. — Те, кто уходит и умирают, а потом возвращаются спустя время. Как Петров этот. Вот он Михаила и толкнул. Говорю вам, всех нас он погубит.       — И вы видели, как он пострадавшего толкнул? — вздохнул Рома. Он не верил, что Антон мог так поступить. И никто не посмеет так о нём отзываться. Злоба уже нарастала изнутри, но он сдерживал её изо всех сил.       — Видел. Подошёл сзади, за воротник взялся и толкнул вперёд. А когда Мельник орать начал, то понял, что дела у него швах, вот и не закончил начатое. Руку убрать он не успел с одежды его, а другие уже прибежали. Вот он тогда и сделал вид, что помогает не упасть дальше. Но я знаю, что он та ещё скотина.       — Хватит! — рявкнул, не выдержав, Рома. Он больше не мог слушать, как Антона поливает грязью какой-то полоумный дед. — Закончили. Следующий!       — Помянете вы ещё мои слова, когда люди пропадать начнут. Ой, помянете! — недовольно закачал головой дед, идя к выходу. — Не первый год я тут живу, побольше ваших знаю.       — Пошёл вон, — уже тише протянул Рома, хватаясь за голову. В протоколе не было почти ничего, кроме имени, и он быстро скомкал страницу, бросив её в пустую сумку.       Дальше сосредоточиться ему удавалось плохо. Каждый из следующих свидетелей говорил примерно одно и то же, и со временем у него почти вышло успокоиться. До тех пор, пока в дверь не постучал последний. Рома примерно понимал, кто там и что его ждёт, но колотящее без умолку сердце не отпускало.       Антон зашёл тихо, лишь поднимая лёгкий ветер своим быстрым шагом. Расслабленно сел перед Ромой, и он сразу оценил, как на Антоне сидит рабочая форма. Пусть и залитая брызгами крови.       — Антон Борисович Петров, — кивнул Рома, чуть улыбаясь краешками губ.       — Роман Михаилович Пятифанов, — в тон ему ответил Антон, складывая одну ногу на вторую. По всему его виду казалось, что чувствует он себя спокойно и в своей тарелке. Не нервничая, не паникуя. Будто не он совсем недавно стал свидетелем несчастного случая с коллегой. — Задавайте ваши вопросы.       Рома посмотрел на него пару секунд, так и не выловив ни капли неуверенности в его взгляде. Сложил пару мыслей в уме и принялся задавать вопросы. После некоторых из них он начинал активно записывать каждое слово. После каких-то ответов зависал на несколько мгновений, поглощённый мыслями и подозрениями. Но подозревать Антона он не мог. Это же Антон. И пусть это было не профессионально с его стороны, в голове он действительно выгораживал Антона, зная, что тот никогда не сделал бы чего-то настолько ужасного.       — Некоторые работники говорят, что видели тебя рядом с пострадавшим. Это правда?       — Да, — согласился Антон. Он неспешно снял очки и протёр их уголком свитера, прежде чем водрузил их на переносицу и продолжил. — Я работаю с Мельником несколько дней в паре. Он мой наставник. Я уже знаю его ситуацию в семье и видел, что он сегодня себя странно вёл. Обычно убитые горем люди так себя не ведут, если только… неважно. Я стоял за соседним станком, он подозвал меня к себе и сказал придержать древесину. Обычно он большие не брал, но не в этот раз, — он вздохнул, и на его скулах заиграли желваки. — Я увидел, как у него сползла перчатка, но Мельник уже начал пилить. Я бы не успел ему ничего сказать, поэтому просто схватил за куртку и потянул.       Рома смотрел на него, не мигая. Ожидая следующих слов, он не заметил, как стал нетерпеливо притаптывать ногой.       — Я не успел. Перчатка уже застряла между зубцов. Он знал об этом с самого начала. Он увидел всё раньше меня. Его потянуло в механизм и из-за того, что я его не отпускал, руку просто оторвало, — Антон смотрел Роме в глаза, всё так же не моргая. Они играли в гляделки пару секунд. — А потом я уже смог его оттащить. Я знаю, что некоторые считают, будто я туда его толкнул. Это не так.       — Тебя никто не обвиняет, Антон. Спасибо, что рассказал. Можешь идти.       Антон кивнул, встал и остановился, не спеша уходить.       — Тебе ещё долго? У нас работы уже не будет сегодня. Пойдём вместе домой?       Рома криво усмехнулся.       — Хорошо. Мне ещё минут двадцать нужно, чтобы дозаполнить протокол. Потом к Тихонову занесу и свободен. Дождёшься?       Антон улыбнулся, широко и открыто:       — Ты меня восемь лет ждал. Мне не сложно будет подождать тебя в ответ.       И затем он ушел, оставляя Рому наедине со своими мыслями и чем-то огромным и невесомым, разрастающимся в груди на манер воздушного шара. Скрывая глупую улыбку, он наспех закончил с документами и закинул их в сумку, выскакивая из помещения наружу.       Из работников почти никого не осталось. Те, кто не выступал свидетелями, давно отправились домой, а остальные собрались кучками друг с другом, обсуждая события прошедшего утра. Только одноглазый стоял в одиночестве, подпирая спиной двери в цех, и провожал тяжелым взглядом Рому, ушедшего с Антоном в сторону посёлка.       Рома не мог удержаться от возмущённых нотаций. Всю дорогу он только и делал, что ругался на Антона, его выбор работы, его упёртый характер. Антон мог сидеть дома, спокойно занимаясь реабилитацией, мог послушать Рому и выбрать что-то другое, но пошёл именно на лесопилку. Опасное для неподготовленного человека место. Особенно для такого человека, как Антон. Сегодня он стал свидетелем оторванной руки, а что будет завтра? Чья-то смерть? Антон ведь тоже не застрахован. И от этого у Ромы шёл мороз по коже. Он не мог позволить Антону пострадать.       Они зашли к Тихонову отдать бумаги, и он только молчаливым взглядом сверлил заглядывающего в дверной проём Антона. Но в итоге так ничего ему и не сказал, поблагодарив Рому за работу и отправив на заслуженный остаток выходного. Рома даже не пытался заикнуться о дополнительном дне отдыха. Знал, что в милиции каждый день может стать последним для кого-то и у таких, как он, нет права на то, чтобы прохлаждаться.       Когда они вышли из участка, небо уже стало черным. С востока нагнало свинцовых туч оттенка грязной дороги, и от этого горизонт сливался с землёй. По привычке Рома достал сигарету, стоило ему только выйти на улицу, но под давящим взглядом Антона он сдался и, так и не закурив, положил пачку обратно в карман. Его немного потряхивало от желания глотнуть никотина, но он успокаивал себя разглядыванием профиля чужого лица. Снег пошёл быстро, а они ещё даже не прошли половину пути. Плотнее кутаясь в куртки, они вдвоём, не сговариваясь, ускорили шаг в сторону Ромкиного дома.       Рома застыл, стоило ему подойти к калитке. То, чего он боялся всю неделю, сбылось. На пороге сидела Катя. И даже хуже того: рядом с ней он рассмотрел изящную фигурку Полины. Он не слышал, о чём они переговаривались, но уже чувствовал, что вечер безнадёжно испорчен. Бросив взгляд на стоящего у него за спиной Антона, он замер. Тот выглядел так, будто увидел самую омерзительную картину в своей жизни. Сдвинутые к переносице брови, блестящие в хищном прищуре глаза, искривлённый в отторжении изгиб рта. И, не успел ещё Рома ничего сказать, как Антон двинулся вперёд, осторожно оттолкнув его со своего пути.       — Ты что здесь делаешь? — голос у Антона изменился. Вместо обычного тёплого тона он звенел сталью и морозом. Ветер разнёс его слова по округе, и девушки встрепенулись, только заметив двоих во дворе.       — Антон? — Катя заговорила первой. Поднявшись, она вытаращилась на него во все глаза. Конечно, она уже давно знала, что Антон в посёлке, но увидеть его воочию ей довелось впервые. Она забегала глазами по его лицу, словно выискивала там что-то новое.       — Полина. Что ты здесь забыла? — повторил Антон, не подходя ближе. Рома так и завис возле открытой калитки, не зная, что ему делать. — Мне ещё раз повторить?       — Привет, — она, всё же, встала и лёгким движением отряхнула волосы от насыпавшего снега. Летящим шагом она сошла со ступенек и подошла ближе к нему, не прекращая мягко улыбаться. Так улыбаются дорогому человеку. — Я сегодня только приехала на каникулы. Вот, встретилась с Катюшей и решила зайти к Роме в гости. Не знала, что вы будете вместе, — она перевела взгляд с Антона на стоящего столбом Рому и тихо усмехнулась, пока никто не видел.       Но Антон, стоящий в шаге от неё, видел всё.       — Знаешь, мне похуй, куда ты там приехала. Убирайся с глаз моих. И к Роме больше не подходи, поняла меня?       — Так-так, тихо, — наконец, придя в себя, отозвался Рома и зашагал вперёд, становясь между ними. — Какой напряженный сегодня день, да? Давайте зайдём в дом, там и поговорим.       Он неловко зацепил Антона за локоть, уводя за собой к двери. Полина, словно и не слышала недавних слов, так же невесомо двинулась за ними. И только Катя неловко топталась на месте, не понимая, что происходит.       В доме было тепло. Уходя утром, Рома забыл отключить котёл и теперь с порога почувствовал, как ему становится жарко в милицейской куртке. Он быстро скинул с себя верхнюю одежду, ощущая, как неловкая тишина наступает ему на пятки. Он быстро забежал на кухню и убрал остатки вчерашних посиделок с Антоном. Вымыв кружки, он поставил чайник. Так, чтобы просто занять чем-то руки. В груди у него клокотало предчувствие пиздеца, а Рома знал, что так оно и будет. Подавляя нервную тошноту, он закончил с приготовлениями, когда заметил, что остальные уже прошли в комнату.       Катя вела Полину под руку, такая себе моральная поддержка. Только непонятно было, кому именно эта поддержка была нужна. То ли самой Кате, бегающей глазами между друзьями, то ли Ромке, не знающему, к чему приведёт его импульсивное предложение поговорить всем вместе.       Рома вытаращился на Антона во все глаза, пока тот не обратил на него внимание. Проговорив одними губами короткое «Спокойно», он направился за стол. Поначалу всё, к его удивлению, шло относительно нормально. Но дело было, скорее всего, именно в том, что Полина рассказывала, как ей нравится в Москве, а Катя ей поддакивала. Рома же этим не особо интересовался и предпочёл отмалчиваться. Антон тоже сидел, притихший, к великой радости Ромки. Был бы тут Бяша — наверняка бы разрулил конфликт за считанные минуты, но находился здесь только Рома, не умеющий нормально контактировать с людьми.       — Кстати, Антон, — улыбнулась Полина, словно вспомнив, что помимо них здесь есть кто-то ещё. Но Рома видел, что за весь разговор она ни разу не отвела от Антона взгляд, и это его только сильнее бесило. — Помнишь, в школе я говорила, что ты похож на блюзовую импровизацию?       У Ромы разве что пар из ушей не пошёл. За годы жизни в большом городе Полина набралась наглости и теперь не стеснялась говорить о личном даже в большой компании, зная, что ей и слова кривого не скажут. Иногда Рома даже завидовал ей. Достаточно было родиться красивой девочкой с хорошими манерами и сладким голосом, чтобы тебе прощали любые грубости, брошенные под видом комплимента или совета.       Антон ей не ответил. Лишь скучающе разглядывал плавающие в кипятке чаинки, будто хотел выгравировать их узор в памяти и затем нарисовать картинку, понятную только ему.       — Помнишь, конечно, — Полина кивнула сама себе. Молчание её вовсе не расстроило. — Теперь мне хватает одного взгляда на тебя, чтобы сказать, как сильно ты изменился. Твоя внешность, голос, образ. Знаешь, на какую музыку ты теперь похож?       — Какую? — холодно выплюнул Антон, и это даже не было похоже на вопрос.       — Теперь ты звучишь, как Лакримоза. Это центральная часть Реквиема. Самая печальная, самая скорбная часть…       — Чего тебе от меня надо? — перебил её Антон, резко наклоняясь к ней, от чего ножки стула протяжно заскрипели по деревянному полу. Катя смотрела на них во все глаза, прикрывая рот ладонью. А Рома тут же закрыл глаза, понимая, что сейчас что-то будет.       — Я скучала по тебе, Антоша.       — Отвали, — выдохнул Антон и устало покачал головой.       — Я знаю, что ты тоже скучал. Я любила тебя в школе, ты наверняка заметил. И сейчас тоже, — она неловко запнулась, видимо, осознав, что ляпнула лишнего. — Сейчас я…       — Сейчас что? Любишь меня? Да не смеши меня, Полина! — не выдержав, Антон вскочил со стула, и Рома тут же бросился к нему, опуская ладони ему на плечи в попытке успокоить. В разговор он лезть не хотел, понимая, что это личное, пусть и сказанное на весь мир. — В этой жизни не было ни одного дня, когда я смог бы полюбить тебя в ответ, слышишь? Ты и твой длинный язык испоганили мне всю жизнь. Сука, а всё ведь только начало налаживаться! Я тебя ненавижу, — наклонился он, упираясь руками о стол. — Я ненавижу больше, чем кого-либо.       В воцарившейся тишине пощёчина прозвучала, словно гром. Антон зло пялился на Полину, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, а та, в свою очередь, впилась в него недовольным взглядом. Её глаза покраснели, и она так и застыла с поднятой рукой, громко дыша через нос.       Антон усмехнулся.       — Видимо, это новая традиция — бить меня при встрече? — и тут же вышел из-за стола. — Пошла ты нахуй.       Он бросился к выходу, и в каждом его шаге чувствовалась злость, распирающая изнутри. Рома, тут же расставив в голове приоритеты, быстро поплёлся за ним, не забыв шикнуть Кате, чтобы та присматривала за Полиной.       Уже обуваясь, он слышал, как из кухни доносился жалобный плач скрипачки. Но ему было не до этих соплей. Он выбежал на улицу, надеясь догнать Антона, но его будто след простыл.       У этого дурака была привычка исчезать, пока никто не смотрел, а потом внезапно появляться, как ни в чём не бывало. Но Рома знал, что в этой ситуации оставлять друга одного не стоило. Уже один раз такое проходили.       По ещё свежим следам он бросился в сторону центра, но никого там не обнаружил. Улица, как и весь посёлок, будто замерла. Не было ни души, ни животинки. Но Рома так просто сдаваться не собирался. Не просто так он в будущем станет следователем. В академии его всякому научили, и поиск по заснеженным улицам был ничем в сравнении с экзаменами.       Следы привели его к мосту. Рома знал, что находится дальше. Стоило пройти над речушкой и ступить вглубь леса по широкой тропе, пройти совсем немного, и он выйдет к заброшенному дому Петровых.       Рома неосознанно сглотнул. Он уже не школьник и больше не верит во всякую чушь, но после переезда семьи к дому никто не подходил, и никто точно не знал, что от него осталось. Что, если со злости Антон решил пойти к старому дому? Пусть ему уже и сказали, что его семья тут больше не живёт, но вдруг он ещё на что-то надеется или у него начался приступ? Нужно было бежать, потому что времени становилось всё меньше.       Следы не исчезали. Ровная цепочка чужих шагов вела прямо вглубь леса, туда, где между деревьев стоял непроходимый мрак. Осторожно ступив вперёд, Рома затих. Неосознанно. Почему-то он не хотел, чтобы его кто-то услышал.       Стоило ему пройти несколько метров, как в стороне что-то затрещало. Хруст снега раздавался всё ближе, и Рома сглотнул вязкий страх.       — Антон? — тихо позвал он, но никто не ответил.       Повертевшись на месте ещё несколько минут в безуспешных попытках до кого-то докричаться, он пошёл обратно. Все звуки вокруг затихли. И тогда, почти на выходе, маячащем между черных деревьев, он заметил что-то темное, лежащее на земле.       В ушах тут же зашумело. Кое-как передвигая ноги, он подошёл ближе и чуть не вскрикнул.       Как он мог не заметить сразу? Как давно это тут лежит?       В луже чернеющей, густой крови он обнаружил тело. Точнее, то, что от него осталось. Обглоданные останки были свежими, но на костях почти не было мяса. Розовеющий от кровавых разводов скелет смотрел на него чёрными провалами глазниц и с раскрытой в ужасе челюстью. Мир будто перестал дышать, и Рома вместе с ним.       Он проглотил подступающую тошноту, и только теперь понял, что лес вовсе не молчал. Отовсюду завывал ветер, и шаги, которые он давно упустил, теперь раздались у него за спиной.       — Зря ты сюда пришёл, — раздался рокочущий голос у него за спиной.       Рома обернулся.       Только там никого не было. Будто с ним говорил сам лес.       — Нужно было сидеть дома, — раздалось уже с другой стороны.       И тогда Рома увидел, но так и не смог понять, правда это или выдумка его воспалённого разума. И когда он рассмотрел чужие руки, покрытые красной жидкостью, подбородок, с которого стекала кровь, раскрытый в усмешке рот с багровыми зубами, он, наконец, всё понял.       Но не успел сказать ни слова. Удар пришёлся прямо в висок. И, окутанный пылающей болью, он почувствовал, как падает в бездну.

Тобой дорожу деле самом на я Правду лицо в тебе сказать мне дай и