Лакримоза

      Между его ресниц заискрилось. Казалось, это не было удивительным, потому что воздух тоже был наэлектризован. Антон смотрел в лицо Ромы, представляя эти разряды в голове. Между ними действительно сверкало от напряжения.       Никто не был готов разорвать повисшее молчание. В остывающем пространстве было слышно только их тяжелое дыхание. Антон подумал: «Вот мне и конец, он точно убьёт меня прямо на месте». Наверное, он не был так уж неправ, потому что, глядя на лицо Ромы прямо сейчас, любой бы подумал так же. Секунды растянулись и стало казаться, что они стоят без движения уже день, хотя, на самом деле, прошло не более минуты.              Что стоило сказать? Рома приказал ему идти следом, потому что их ждал разговор. Но Рома разговаривать не умел — эту его черту тоже знал любой, кто был знаком с ним дольше дня.       Рома выдохнул, и его горячее дыхание вытекло изо рта, клубясь у открытой шеи. Антон не хотел смотреть, но смотрел. Пока ещё мог. Тугой узел, закручиваясь в желудке, намекал, что после того, как Рома откроет рот, больше ничего не будет, как прежде. Антон уже знал, что всё потеряет через пару мгновений, но морально никак не мог с этим свыкнуться и хотя бы сделать вид, что готов.       — Уёбок.       Вот и всё. Всё началось и закончилось лишь одним словом. Антон почти был готов задрожать от бессилия. Он не хотел ссориться, но, господи, как же с Ромой было сложно. Он сделал вид, что пропустил оскорбление мимо ушей.       — Так ты объяснишь мне, что случилось?       Рома рассмеялся. Надрывно и без капли веселья в голосе. Так же истошно и с усилием, как и Антон, пытающийся скрыть нервозность.       — Это ты мне скажи, какого хера все вокруг шепчутся? — он не подошёл ближе, но показалось, что его образ стал крупнее, чем до этого. — Нравится трепаться?       — Что за… ты о чём вообще? —не понял Антон. — Говори понятнее. Шепчутся или нет, какое до этого дело вообще?       Но, честно говоря, не то, чтобы он совсем не понимал, в чём дело. Рома ходил вокруг да около, хотя стоял на месте. У Антона всё равно закружилась голова. Обычно Рома говорил кратко: по делу, без лишней воды и вопросов. Что бы ни происходило вокруг, они всегда могли это пережить вдвоём. Потому что, как известно, Антон отвечал за размышления, а Рома за действия. В нынешней ситуации всё перекрутилось, заставляя посмотреть на их взаимоотношения под другим углом. Рома крепко о чём-то размышлял, и именно эта глубокая задумчивость и острый блеск в его глазах не давали им поговорить и расставить всё по местам.       Как же Антон устал.       — Я слышал об этом, знаешь. Умные люди умеют вовремя прикинуться дурачками. Но ты сейчас просто уходишь от ответа, Антон. Скажи мне, — Рома потёр переносицу, словно его всё это очень злило, — зачем ты это сделал? Вот просто, нахуя, а? Я пытался понять, о чём ты вообще думал. Но, блять, не поверишь — никак не получается.       Может, он действительно злился. Антон давно не видел, как именно это происходит. Вообще-то, раньше Рома злился довольно часто и выходил из себя по любому поводу. Но, спустя время и долгую работу над собой, он научился скрываться. Настолько хорошо, что Антон действительно не мог вспомнить, когда в последний раз видел, как Рома выражал эмоции открыто. Он мог молча смотреть людям в лицо, мог хмуриться, устало вздыхать, но это не было выражением его истинных эмоций. Его безэмоциональность и подавление собственного нутра стали своего рода табу среди их компании.       Так что, наверное, он и правда был зол. Антон точно не мог понять.       — Господи, да что сделал? Я, черт возьми, никому и ничего не говорил.       — Классно, Антон. Очень приятно, когда ты слышишь от других: «Ой, Антоша мне рассказал кое-что, но попросил тебе не говорить, что я об этом знаю». Так за кого ты меня держишь? — Рома подошёл ближе, продолжая держать руки в карманах куртки. Он смотрел на Антона сверху вниз, и это давление впервые чувствовалось так явственно, что Антон неосознанно сглотнул. — Скажи мне. Я в твоих глазах настолько тупой, что не пойму ничего? Или ты просто меня ни во что не ставишь?       — Кто тебе вообще этот бред сказал? Я ещё раз повторяю: я никому ничего не рассказывал. Кто это, Рома? С каких пор ты веришь всем вокруг, кроме меня?       Он откровенно храбрился. Вообще-то, было проще показывать себя смельчаком, когда уверенности в собственных силах совсем нет. Их окружал лес, они стояли посреди сугробов недавно выпавшего снега. Они пришли сюда сразу после школы и завтра их ждал заслуженный выходной, но Антон уже не был уверен, что сполна сможет им насладиться. С каждой минутой тьма сгущалась всё сильнее, на горизонте уже виднелся серп луны, а снег под ногами неприятно хрустел и стал почти серым.       — А какая разница, кто сказал? В любом случае, об этом уже все знают. Но, поверь, ей нет смысла мне врать. Я был единственным слепым, блять.       Рома зло сплюнул на пол и присыпал сверху сыпучим снегом. На носках его ботинок виднелись мокрые пятна.       Антон смотрел на него, не отрываясь. О, господи, не может быть. Не может быть.       Как правило, люди прокалываются на мелочах.       Если это то, что он услышал, то всё было совершенно не так. Антон, медленно моргнув, ещё раз посмотрел Роме в лицо, совершенно по-новому, будто впервые видел. И он всё понял. Что бы он ни сказал, как бы ни попытался оправдаться — Рома ему не верит. Он больше ему не доверяет. Теперь каждое его слово превратится в гвоздь в его крышке гроба.       Антон смотрел на него по-новому не потому, что видел ситуацию с другой стороны. Всё было просто: они больше не знали друг друга. Так вот оно что.       Ох, пожалуй, да. Теперь Антон видел это: Рома действительно злился.       На секунду показалось, что он собирается дать ему по лицу.       — Это была Полина, да? — Антон не нуждался в ответе, потому что по дрогнувшим Ромкиным бровям понял, что да. — Всё не так. Поверь мне. Пожалуйста, Рома, в последний раз. Я никогда тебя не предавал и не предам в будущем. Просто дай мне объяснить.       — Ну, попробуй.       Без интереса. Не то, чтобы Роме действительно нужны были объяснения. Антон видел, как дрожали его руки в карманах.       — Она тебе не сказала, да? Иначе бы ты сейчас не стоял тут. Это правда не то, что ты подумал. Я просто… просто сказал ей, что мы переезжаем, вот и всё.       — Блять, придумал бы что получше, — Рома ухмыльнулся уголком рта, явно не впечатлившись. — Если это так, то почему ты сразу мне об этом не сказал?       — Потому что боялся, ясно? Можешь хоть сейчас пойти к нам домой, мама тебе скажет то же самое. Мы переезжаем в феврале. Я не хотел тебе говорить, потому что не знал, как это сделать.       «Я боялся, что ты просто меня отпустишь», — так и осталось у него на устах, не готовое сорваться в воздух.       — Ты это сейчас серьёзно? Не знал, как сказать? Я твой лучший друг, Антон. Я бы поддержал тебя в любой ситуации. И ты говоришь, что боялся? Я, мать твою, забочусь о тебе и твоём благополучии, но не уверен, что ты хоть немного думаешь обо мне как о друге, потому что плевать бы хотел на все эти страхи. Ты и правда трус. Каким был, таким и остался.       Ха.       Ещё два раза: ха-ха.       Антон действительно держался. Он правда не собирался ссориться и хотел разойтись на более-менее мирной ноте, потому что не хотел, чтобы этот обмен репликами задел кого-то из них. Его альтруистическое эго желало, чтобы в минусе остался только он. Ничего страшного, если у него останутся гнетущие воспоминания об этом вечере. Это нормально. Он не хотел говорить Роме ничего, что может его задеть.       Но, снова же, с Ромой было очень сложно. Иногда приходилось фильтровать каждое слово, чтобы его не разочаровать.       А Антон, опять же, слишком устал.       — Именно поэтому я и не хотел говорить. Ой, я тебя поддержу. Ты даже не задумался о том, чтобы попросить меня остаться. Если бы ты сказал хотя бы слово, я бы из кожи вон вылез, чтобы не уезжать. Дом всё ещё принадлежит нам. Я бы мог выпросить доучиться до выпускного. Я правда мог, но твоё постоянное безразличие делает только хуже. Посмотри правде в глаза: ты никогда не думал обо мне. Ты просто плывёшь по течению. Антон останется? Хорошо. Антон уедет и больше не вернётся? Ой, ну, это тоже не страшно. Ты грёбаный лицемер. Лучше бы ты продолжал злиться на всех вокруг, но не стал бы таким моральным уродом, каким являешься сейчас.       Он это сделал. Вот это да. Он действительно высказал всё, что копилось у него в голове долгое время. Теперь, пытаясь совладать со сбившимся после эмоционального монолога дыханием, он даже немного гордился собой. Ровно до того момента, пока не почувствовал холодное прикосновение прямо под подбородком.       Рома не слишком поменялся в лице. Но его черты стали острее то ли от выпускаемого гнева, так ярко отпечатавшегося у него в глазах, то ли от того, что Антон застыл и уставился на него во все глаза под аккомпанемент своего сердца, дробящего рёбра.       Рома держал нож у его шеи. Он действительно был готов его убить.       Ноги примёрзли к земле. Как бы Антон ни глумился над этой мыслью в своей голове, когда это стало правдой, он не знал, что делать. Он просто застыл, как испуганный заяц перед лицом хищника.       — Полегчало? Давай я перестану сдерживаться. Ты готов к этому? Давай, Антон, — он зло стиснул зубы и свободной рукой ухватил Антона за грудки. — Давай же, скажи ещё хоть одно, сука, слово. Я клянусь, я перережу тебе горло, а потом вспорю твоё брюхо и разбросаю внутренности собакам. Я ненавижу тебя. Я, блять, так ненавижу тебя, ты даже не можешь себе представить.       Антон сглотнул, уловив взглядом острый блеск. То ли Ромкиных глаз, то ли Ромкиного ножа. О, господи, он правда не хотел проверять. Он заткнулся, он задержал дыхание, потому что гордость можно проглотить, а жизнь вернуть невозможно. Он чувствовал сгустившиеся тени так отчётливо, что страх за самого себя стал чувствоваться ещё сильнее.       Рома сощурился, прижал лезвие крепче к коже. Антон чувствовал, как щекотно потекло что-то тёплое вдоль его шеи.       — Грёбаный лицемер. Попробуй хоть иногда смотреть дальше своего носа. Ты окружен людьми, которые готовы встать за тебя горой, но ты нихрена это не ценишь. Тебе важно лишь то, что о тебе подумают. Главное быть хорошим в глазах окружающих, да? — Рома горячо выплюнул слова прямо ему в лицо, не сдвинувшись ни на миллиметр. — Я терплю твои проблемы с башкой только потому, что свыкся с твоими приколами. Как думаешь, ты останешься хорошим братом для Оли, когда она начнёт всё понимать?       Мгновение замерло в одной точке. Антон почувствовал запах теплой кожи, металла с примесью масла, отголоски холода и шампуня, запутавшегося в короткостриженых Ромкиных волосах. Он застыл в коконе из ароматов, словно смотрел на происходящее со стороны. Его не существовало в этой временной линии, это его не касалось. Он запоминал всей своей сущностью то, во что его обволакивала судьба.       Он медленно выдохнул.       Взмолился: о, Господи, помоги. Хотя с ним Антона связывал лишь серебряный крест над входной дверью его дома. Но в эту минуту, в этом куске вселенной Антон взмолился ему, первый и последний раз. Помоги мне избежать последствий. Просто дай мне исчезнуть. Воздух стал тяжелым и влажным, словно показывая присутствие чего-то потустороннего, и от этого захватывало дух. Антон мысленно попросил спасти его пропащую душу.       И сразу затем время возобновило свой ход, будто никогда не останавливалось.       Антон оскалился:       — Только попробуй.       И ухватился рукой за нож, прямо поверх Ромкиных пальцев.       — Вау! А вот это уже интересно.       От резкого возгласа прямо в голове Антон резко откинулся на спину, разглядев над собой бесконечный поток звёзд. Только что он был в лесу и их перепалка с Ромой превращалась в скандал. На секунду он потерялся в пространстве, забыв, где находится.       Он (Оно? Они?) по обыкновению сидел напротив него, в этот раз почти вплотную. Глядя в идентичное своему лицо, Антон в который раз почувствовал пробегающий по спине озноб. Иногда он к этому привыкал, но иной раз казалось, что к такому привыкнуть невозможно.       — И почему ты замолчал? Что было дальше?       На бледном лице играет усмешка, почти издевательская. Хрупкая кожа медленно трещит.       — Я не помню.       Чернота проглатывает эхо его голоса. Было непривычно иметь возможность действительно говорить в этом бесконечном пространстве. Антон ещё помнил, как двойник отвечал ему, стоило лишь задержать мысль в голове на мгновение дольше положенного.       — Ты помнишь, Антон. Ты всегда был трусом, не так ли? Давай я сам расскажу тебе, что было дальше. Как-никак, я лично присутствовал во время вашего разговора.       Его смех отскакивает от черепной коробки и превращается в тихое завывание ветра. Антон знает, что двойник может просто погрузить руки в его душу и показать наглядно, но в этот раз, будто желая причинить ещё больше боли, он говорит вслух всё, что Антон так бережно хранил в закутках своего сознания. Он смакует каждую его мысль, по кусочкам разбирает последнее личное, что осталось у Антона. Единственное, чем изначально Антон никогда не хотел делиться в качестве платы.       Но ему даже не нужно было. Потому что двойник уже давно всё знал и без его помощи.       — Слушай меня, Антон. Потом случилось вот что: ты своими руками перерезал себе горло. Конечно же, ты кричал, бился в агонии и собственной злобе. Помнишь взгляд своего ненаглядного друга, пока он беспомощно наблюдал, как ты захлёбываешься кровью? Восхитительно. Долго сдерживаемые эмоции, знаешь ли, самые вкусные. Насыщенные и терпкие, Антон. Ты же помнишь, как пригрозил, что лучше убьёшь сам себя, чем позволишь сестричке о тебе узнать? О-о, какое лицо! — кожа вокруг рта покраснела и треснула, как старый фарфор. Антон не видел выражения своего лица и не хотел знать, что на нём так позабавило нечто, прикидывающееся им. — Вспомни. Представь. Ты так долго кричал, что маленькая ранка почти разошлась. Ты наверняка помнишь, как дрожали его руки, когда он отталкивал тебя от себя. Я знаю, что его бледное лицо, прикрытое измазанными руками, до сих пор снится тебе в кошмарах.       Он замолчал. Резко, но с намёком.       Если бы. Единственный кошмар, продолжающий ему сниться, происходит прямо сейчас.       Антон подумал, или чужие мысли пронеслись в его голове. Как если бы кто-то сказал ему: «Прости меня за всё, что я тебе сказал». Но никто ничего не говорил, а чужой голос, отдалённо знакомый, уже выветрился из головы.       Двойник посмотрел на него с укором:       — Ты ведь всё знаешь, Антон. Всё было намного проще. Раньше бы сказал в лицо, что ненавидишь, вот и всё.       Он прикусил бледные губы, не прекращая растягивать рот в причудливой, ненастоящей улыбке.       — Именно тогда ты сбежал. И, хоть я и был рядом, она нашла тебя быстрее. Ты же знаешь, что было бы, найди я тебя первым? Ты оставил меня тогда одного, как последнего идиота.       Антон сглотнул. Он прекрасно знал. Пришлось бы отдавать цену, соразмерную загаданному желанию. Но разве он не делает это сейчас?       — Ты не понимаешь, Антон. Это совсем не та цена, которую я хотел получить. Сейчас ты просто помогаешь мне, хотя я мог сделать всё сам. Ты должен доказать мне, что я не зря с тобой возился все эти годы. И если бы ты сделал всё правильно, то нам бы не пришлось делать обмен.       Антон запоздало вздрогнул, когда двойник переплёл холодные пальцы с его собственными.       — Если… Когда я это докажу, я смогу вернуться обратно?       — Нет, Антон, — он покачал головой, в его улыбке сочетались остатки веселья и разочарования, — никогда. Уже слишком поздно возвращать всё на свои места. Я сам всё сделаю. Сначала разберусь с ними, а потом, может быть, и помогу тебе. Мне надоело видеть твой одинокий взгляд.       Антон пошевелился, и вода под ним пошла рябью. Он забыл, как чувствовать и не был уверен, что одинок. Он просто продолжал двигаться на свет, не зная, куда приведёт мерцание этих далёких звёзд.       — Я могу поделиться с тобой только одним: найди себя или заставь найти кого-то из тех, кого ты оставил там. Возможно, так и быть, я расскажу твоему другу правду о том дне. Потому что он, должно быть, сидел и ждал, когда ты вернёшься. Вот только ты не вернулся и больше никогда не сможешь.       Слабый огонёк надежды спустился теплом вдоль его глотки и растворился в груди без остатка.       Ох, господи, тот, кто сидит перед глазами моими, молю тебя лишь об одном: дай и мне когда-нибудь узнать всю правду.

Прости меня за всё, что я тебе сказал.

Ты оставил меня одного, как последнего идиота.

Сидел и ждал, когда ты вернёшься.

А ты не вернулся.

Уже слишком поздно возвращать всё на свои места.

Раньше бы сказал в лицо, что ненавидишь.