Наши любимые тайны.

Персонажи: Пермский/Ханты-Мансийский (Югра). Примечание: Время действия - 16-ый век. Руки прямо на горле сжимаются, крепко-крепко, до бьющейся жилки где-то прямо под пальцами. Надави посильнее, подержи подольше - это не сложно, это легко. Он уже не бьется, не пытается вырваться, просто слабыми пальцами за запястья держится. Как будто спасения ждет. А глаза все равно мертвые, не моргают даже. Смотрят прямо в лицо, будто хотят запомнить. Будто не видятся они каждый год, не знают в лицо вплоть до растрепанных волос и насупленных бровей. Руки крепче сжимаются - а лицо не меняется. Мертвое, давно уже мертвое, для всех и всего вокруг одинаковое. Но он-то видел. Он видел настоящее. Но сейчас оно все такое же. Поддельное. Не этого он хотел. Пальцы разжимаются, и с сиплым хрипом в горло попадает воздух. Кашляет, снова хватает за запястья, царапая ногтями, но будто не для того, чтобы оттолкнуть. А спрашивая. Почему ты прекратил? Ты же так хотел этого. Продолжай, я жду. Он лежал под ним, прижатый к полу, побитый и растрепанный, но все еще стоял выше. Смотрел снисходительно из-под полуприкрытых глаз. Обветренные губы тронула улыбка. - Не можешь?.. Голос тихий, почти шепот, невесомый и горячий. Как всегда, чертовски правый. Пальцы сжимаются на горле, но лишь на мгновение, а потом он просто опирается на них, нависая сверху. В глазах жжет песком. - Почему ты... Почему ты не можешь быть нормальным?!..- тоже шепчет, будто это его душили, катали по полу, со злости ударяя о деревянные доски. Желая до крови расколотить светлокудрую голову, окрасить волосы в бардовый. Кровь размазана по полу давно уже засохшими лужами. - Хххах... ну прости...- губы дрожаще складываются в улыбку. Не ту, что постоянно на лице, а какую-то другую. Как будто настоящую. Как будто он еще так умел. - Я просто... Не понимаю!..- голос вдруг срывается на всхлип, а на чужое лицо падают горячие капли. Соленые, как озера среди осенних лесов, мутные, как болотная вода. Слезы болью скребут по горлу, тоже душат. Сильнее дрожащих рук. - ... я так хочу, чтобы тебя никогда не существовало... но...- но в груди становится больно, когда он говорит о таком. Колюще больно, как ножом в сердце, тупым и ржавым, втыкая без конца и жалости. - Но без меня тебе жизнь не мила, да?..- и снова смеется губами, глазами. В черных омутах отражения перевернуты - можно самого себя увидеть, с красными глазами и дорожками текущих слез. Колдун, бессмертный колдун. Что он сделал с сердцем, что так больно становится? - Йипыг...- на лицо вдруг ложится ладонь. Шершавая, грубая, маленькая. Вытирает большим пальцем слезы в уголке глаз, гладит почти ласково, почти любяще. Краем ногтя царапает, словно напоминает.- Ты запутался?.. Ладонь такая теплая, живая, настоящая. В нее уткнуться хочется носом, спрятаться ото всех, разрешить себе немного побыть собой. Чтобы не смотрел никто, не видел - кроме одного. Они друг о друге и так знают все. - Югра... Я ненавидеть тебя хочу...- почти всхлипывает, и слезы опять в чужих пальцах прячутся.- Зачем ты так... - Хотел бы - давно бы уже убил,- с улыбкой отвечает колдун, колдует без магии, без заговоров, словами одними. Подбирает нужные, бьет куда-то глубоко-глубоко, снова ржавый нож в сердце втыкает. - Ты ведь тоже...- и глаза черные в сторону начинают смотреть, прячут отражения темноты вокруг. Кто знает, что у самого колдуна на сердце творится. Не пускает он туда никого. - Что же ты хочешь со мной сделать тогда, йипыг? Когтями сердце вырвешь и съешь?..- не лицо опять, а маска, прячет под ней мысли и чувства. Эту бы маску сорвать когтями, растоптать и выкинуть, крикнуть громко-громко. Да будь же ты самим собой! Пусть все увидят! Дай мне увидеть... - Хочу... Хочу, чтобы ты был моим,- слезы соленые горло сушат, и он губы облизывает неосознанно. Колдун смотрит испуганно, на мгновение всего, а затем смеется. Смех его, больше на хрип похожий, разносится по пустой избе в лесах, теряется у закрытого окна в темноте. Ладонями он лицо закрывает, смеется глухо, пока не сбивается на тяжелое дыхание. Уши краснеют от стыда, но от слов своих отказываться не будет. - Смешной ты иногда... Как дите малое,- колдун открывает лицо, смотри с вызовом как будто.- Если буду я твоим на одну ночь, станет ли тебе от этого легче, йипыг? Победитель кивает неуверенно, сам до конца не знает, что от того изменится. Но в животе крутит от мысли одной - "быть твоим". Обладать кем-то, столь давно желанным, до конца и без отдачи. Иметь право на любой приказ. Колдун садится рядом, морщится от боли в ранах и синяках, но смотрит будто выжидающе. Ночь давно луной взошла над лесом, время идет неустанно. Пусть и снега царят в лесах, но никакая ночь вечной не будет. Поэтому Пермь вдыхает глубоко, а затем пальцы касаются светлых, в крови перепачканных волос. Колдун глаза опускает, плечи и спину напрягает. Помнит еще о прошлом, помнит об остром ноже у самой кожи. Помнит, с чего началось все. Может потому так и хочется провести пальцами, чуть сдавить у корней волосы выросшие волосы, подивиться тому, какие они мягкие. Будто шерсть зверька или лен на полях, совсем не такие, какими он думал, они будут. Нитки и бусинки играют в пальцах, тихо позвякивая металлом. Серебро отражается в черных глазах звездами, и там же пропадает навсегда. Бездонные они, мертвые с самого рождения. - ... ты хочешь мне больно сделать?..- вдруг спрашивает Югра, и слова выдергивают из наваждения. Пермь качает головой, прежде чем понимает, что дает ответ - и потом вздыхает. Та его часть, что так мечтала стрелы вонзить в эту шубку из оленя, мечом ее проткнуть, ножом голову отрезать, та почему-то молчала сейчас. Перед друзьями и семьей он бахвалился, обещал и обещал, но вот наедине отчего-то рука не поднималась. Таким колдун маленьким казался, беззащитным, как зайчонок на первом снегу. Пермь ладонью аккуратно коснулся щеки, впалой и ветрами с рек обветренной, провел пальцем под глазами черными. Не плакал колдун никогда, не видел этого никто, но было бы такое - вернул бы победитель эту ласку внезапную. В глазах бездонных утонуть можно было, душу потерять и не найти никогда. Волосы мягкие под пальцами расступаются податливо, тепло теперь не жилкой на шее бьющейся, а кожей нежной. Губы губ касаются, осторожно, нежно как будто даже. Дыхание горячее-горячее, обжигает солнцем ярким - и исчезает во тьме. Если глаза закрыть - не видно омутов колдовских. Но отступать, отходить не хочется. Вот как люди друг другу принадлежат, вот почему не отходят друг от друга ни на минуту. Зима за ставнями, но ему жарко до удушения. А от губ не оторваться, сухих и искусанных, но таких живых и настоящих. И колдун сам прижимается, пальцами неловко затылка касается. Короткие прядки приглаживает, а затем сжимает у самых корней. Не дает отстраниться, будто боится чего-то. Рука тянется к вороту пальто, чтобы стянуть его, дать телу немного воздуха - и в тот же миг Югра отстраняется. Дышит быстро-быстро, как после драки, вот только лицо тоже жаром наливается. Пальцы вечно холодные оттаивают. - Жарко стало?..- выдыхает колдун с насмешкой, взгляд опуская. То ли рад, то ли смущен, а может и зол, не скажешь по нему. - Тебе нет разве?..- возвращает Пермь колкость, разжимая пальцы и длинные пряди из плена выпуская.- Сними шубку, раз уж тоже весь покраснел... И губы снова сохнут, заставляя облизывать. Чувствовать вкус чужой на кончике языка, солоноватый и теряющийся, но из памяти его так просто не сотрешь. - Вещь за вещь, йипыг... Раз уж ты хочешь того,- голос дрожит, но пальцы пояс развязывают смело. Меха оленьи фигуру прячут маленькую, щуплую. Впервые так близко Пермь видит врага своего, и теперь тот еще меньше кажется. С запястьями тонкими, с талией девчоночьей, с плечами узкими. Маленький вогул, зайчишка еще, а столько зла принес. Так легко в сердце отпечатался и там и остался. Тоже пальто снимает, но не столько от слов чужих, сколько от жара. Что-то воет внутри, требует еще раз прижать к себе колдуна. Сделать своим, так, чтобы подчинялся и слушался. Он вперед неуверенно подался, ловя пальцами подбородок чужой, едва касаясь губ. Что-то простое в этом было, но пленяло до кончиков пальцев, дрожью горячей отдавалось во всем теле. Уводило куда-то далеко-далеко, давало телу самому действовать так, как хотелось бы. В серых мехах оленьих его волосы растрепанные светлыми локонами теряются, нити красные из них показываются, словно капли крови. Снова всем весом к полу прижимает, но теперь вовсе не от злости, не от ненависти. Пальцы в ладони держит крепко, переплетает между собой. Откликнись, сделай что-то так, как только я хочу. Подчинись мне, хоть на ночь одну, а затем делай то, что душе твоей спрятанной угодно. Пальцы холодные груди касаются, и Пермь дышит шумно, всхлипывая. Как от слез недавно, но те уж высохли давно. Просто голос отчего-то срывается, почему-то прорывается сквозь дыхание громко. Рука из плена пальцев вырывается и касается горячей кожи. И приятно, и больно, и очень горячо - и в широких зрачках собственные глаза отражаются, настолько близко они сейчас. Можно ли еще ближе стать, под кожу залезть, остаться там навсегда. Пермь хотел бы Югру в сердце своем поселить, навсегда-навсегда. Лишь бы рядом был. - ... ты...- у колдуна тоже щеки розовые, в глазах серебро блестит, дыхание на всхлипы срывается,- ... хочешь со мной... этого?.. Он смущается, как ребенок, по-настоящему. Сползла маска вместе с одеждой, лоскутами разметалась по полу. И только тело его дышит настоящим, истинным. От этого в животе жжет нестерпимо, жаром хочет вырваться из тела. Пальцы сталкиваются, неловко друг другу помогают. Они так близко, ближе некуда, и колдун лицо прячет на плече и дышит туда быстро-быстро. Тонкие ноги вокруг сжимаются, дрожат от судороги, и изо рта тихий стон вырывается. А затем они только громче становятся, тонут друг в друге, позволяют чуть ли не кричать - никто не услышит их в лесу, никого они не потревожат в ночи. Только сердце заходится под ребрами чужое, кожей чувствуется, жар по рукам разливается. Голова пустая-пустая, будто все мысли разом исчезли. Грудь вздымается, пальцы длинные в волосы зарываются, перебирают черное золото задумчиво. Отхлынул пожар в теле, холод тронул сквозняком по деревянным полам, но не хочется вставать и вовсе двигаться. Спокойно вдруг отчего-то. Будто на месте все. - Спокойно ли теперь твое сердце, йипыг?..- выдыхает тихо колдун, но в ответ лишь тишина. Заснул Пермь, голову на груди оставив, беззаботно совсем, наивно даже. Будто не враги они больше, нет будто между ними ненависти и злобы. Ночь, впрочем, длинная, солнце не скоро встанет. А за ночью той еще одна, и еще. Не могут они долго друг без друга, как магнитом тянет, и тем же магнитом потом отталкивает. В сердце глубоко-глубоко вонзились ножи, не вытащишь уже. Только дальше можно вогнать словами жаркими, касаниями неумелыми, близостью настоящей. Не умел Пермь своими людей делать, но Югра сам к нему привязался. Пока жизнь бессмертная не окончится.