Заточённый

Клыки оскалив без раздумья И ощутив всю тяжесть снов, Не допустив ошибок вновь, Уйдёшь во страхе глупых слов И действий, что прольют всем кровь. Однако ужас обуздав И вновь к чужим ногам упав Вознаградят тебя сполна Любовным чувством, но больна Твоя душа, ведь зло внутри тебя. Скрежет мракобесия и окружения напоминает отчаянный вой. Сотни и тысячи содрогающихся волю выстрелов и ударов пытаются скоротать время до чего-то неизбежного. Клубы дыма, сажи и пороха пробираются сквозь мелкую щель, иногда окрашиваясь слабой желтоватой вспышкой в такт звонких рикошетов и болезненных воплей. Хазал сидит тихо, довольствуясь кромешной темнотой, выжидающе смотря на металлическую дверь, камера над которой давно погасла, а еë странный механизм, кажется, совсем перестал работать. Единственное освещение — вздымающиеся переплетение первородного Кошмара, который, уподобившись своей хозяйке, уже с десяток минут находится в состоянии тотального напряжения. Любой шум, отличный от общего порыва разрушений, сопровождается утробным рыком и нервной попыткой оскалиться. Но ничего большего не происходит. Совсем ничего. Сон в голову не идёт, хоть усталость и выклёвывает часть мозга, как ворона около почти сгнившего трупа. Тремор сбивает толику напряжения, но вгоняет в страх. Измученные кости и мышцы ноют, пока нервный тик усиливается. Спазмы лëгких непроизвольно сбивают дыхание. Психика гниëт. Происходящее кажется жестокой шуткой. Шуткой самой судьбы, которой стало скучно. Или, возможно, весь ужас прошлого и настоящего — какой-то непонятный урок жизни, о важности которого нечистокровка не догадывается? Или просто стечение обстоятельств, череда случайностей, что совершенно неподвластны обычному пониманию, так как у них нет ни мотивов, ни чувств. Но, кажется, что у Фейд есть достаточно времени перед смертью, чтобы ответить на такие вопросы. А потом ещë на несколько. Уже чуть более сложных, со своеобразным двойным дном, что так заметен, но так непонятен. Почему Хазал поддалась Рейне? Почему разум отказался работать? Какого это знать, что ты не можешь контролировать свои действия в моменты, когда тебя унижают? И ведь даже верить в правдоподобность недавно совершенных событий совсем не хочется. Они кажутся не выходящим из головы сновидением. Стыд посмеивается где-то в бронхах, но злоба, поедающая детскую надежду на лучшее, селится в желчи, противно подступившей к горлу, убивая лишние переживания. Но возможно, что ответом на подобные вопросы станет собственная безграничная слабость. Может быть такому отродью и недозволенно знать ответы. Фейд, милая моя Фейд, ты так много всего пережила и так много натерпелась. Но если бы ты была достойна, то уже давно свернула Рейне шею, а потом перевернула бы с ног наголову весь это чëртов комплекс, не оставляя от убитых жертв даже капель крови. И ты прекрасно, просто прекрасно знаешь почему ты поддалась. Тебе же так лучше. Увидев напыщенную заботу и ласку в глазах монстра, ты решила а почему бы и нет? Почему бы не стать потрошителем и каннибалом? Почему бы не стать секс-игрушкой? Почему бы не затащить себя, и так до мерзости жалкую тварь в ещë большие дебри унижения? Ты могла всë изменить, ты могла решиться на отчаянные меры так почему ты, загнанное в угол животное, не можешь перейти от скулежа к кровопролитию? И ведь что самое мерзкое — тебе же это нравилось. Нравилось думать, что твоя хозяйка гордится тобой. Нравилось прибывать в экстазе, когда она же овладевала твоим телом и унижала как никому не нужную шлюху. И тебе нравилось жрать и наблюдать за мучительной смертью ни в чëм неповинного человека, нравилось выказывать своë сожаление через аккуратное съедение и посмертное для девчонки вылизывание. На войне тебе ещë не приходилось есть людей, но, честно говоря, это был триумф. Мне казалось, что даже под пытками человек до такого не дойдет, так чем же ты отличаешься от монстра? Ничем. И прощения тебе нет. И почему ты из стольких способов выказать свою жалость к вымученному существу выбрала самый извращённый, а, Фейд? Почему тебе так понравилось сие преступление и почему ты сожалеешь, но не стыдишься? В этом есть какая-то философия, что скрывалась в тебе всë это время, или ты просто окончательно поехавшая псина? Вспомни, с какой любовью ты обгладывала почти детские рëбра, с каким восторгом изучала кишки, вываливая их наружу. О чëм же ты тогда думала, Фейд? Может быть, в процессе ты рассуждала только о том, что возможно, сделав данное мерзкое расхищение правильно, используя какой-то созданный твоим больным сознанием ритуал, ты, дорогая моя Хазал, сможешь не опорочить душонку сгнивающего за пределами комплекса трупа. А может быть ты вообще не придавала смысла своим действиям, потакала своим низменным чувствам, своим инстинктам и грязной животной порочностью, считая, что сильный съедает слабого и к этому циклу нужно привыкать. А может ты аккуратно складывала все части пазла, совмещала огрехи своего будущего и прошлого, накладывая на преступление философскую маску, считая, что съедение и последующие ублажение один из высших признаков уважения, сострадания и любви. Ведь так жизнь одного человека удовлетворяет и спасает жизнь другого, соединяясь с ним, совмещаясь и соглашаясь быть тем, над кем обладают. Как мерзко, Фейд. Неужто ты из-за одного заточения, из-за столь отвратительно проявленной ласки и такого каннибалистического действия твоя психика дала сбой и теперь любовь приравнивается к съедению? Я думала ты сильнее. Ты жалкая. Ты достойна смерти. И всë это — настоящие вопросы, на которые ты должна отвечать, а не придумывать себе завуалированное отвержение ответственности. Хотя какой к чëрту отвечать? Ты знаешь ответ. Слабость и страх сведут тебя в могилу. Встань на ноги и покажи свою тягу к убийству. Будь как они. Будь чистокровной. Жестокость признак силы. А съедение — признак любви. Голова содрогается от мигрени и навязчивых мыслей. Перед глазами всë плывëт, в сознании всë рушится, однако взгляд с двери не уходит. Не уходит ведь знает, что там происходит что-то знакомое, но совершенно страшное; там искрится подобие силы, но какое оно — злое или доброе — совершенно неизвестно, да и выяснять боязно. И в случае чего эта железяка в десяти метрах от пленницы никак не спасëт еë, а так хоть будет видно, кто и с каким рвением отведает твои органы. Фейд заточена здесь со своими мыслями и тягучим временем, досуг которых сопровождается грохотом, сиреной и незримыми, но нутром ощутимыми вспышками страха, азарта, жестокости и. электричества?.. Такого ярко жëлтого, разрывающего пространство своими синеватыми брызгами от моментально загорающегося и резко погасшего тока. И это так знакомо почти сдохшему и задушенному сердцу. Будто бы это самое электричество когда-то очень-очень давно, почти в забытом прошлом, пронзало ещё живой и отчаянно добрый комок, переросший сейчас в злобу, страх и одиночество. Оно приносило несоизмеримую ни с чем на свете боль, но успокаивало, стоило тьме перестать сопротивляться доброте. До Хазал не сразу доходит, но она, в казусе расслабившись и тут же опомнившись, начинает копошиться в воспоминаниях, ведь подобный момент происходящего уж слишком сильно напоминает что-то давно забытое, и, пожалуй, родное. Возможно родное. Раньше это что-то вызывало сильные эмоции, но эти ошмётки сожжённого прошлого не сходятся воедино и только сеят больше страха и непонимания в происходящее. Хотя что эти фрагменты ушедших времëн могут сделать? Разве они могут хоть немного исправить ситуацию, в которой находится эта потрëпанная зверюшка? Кажется, что нет. Так что и силы тратить не стоит. Но хочется добраться до истины прежде, чем реальность вырвет этот с трудом возвратимый клок воспоминаний насильно. Хочется хоть где-то быть на шаг впереди и узреть в глазах собственной смерти жалкое, секундное уважение, пусть даже фальшивое и ничего за собой не имеющее. Чтобы пока гниющие органы тлели от разрядов нескольких тысяч вольт, умирающая личность смогла осознать свою важность в этом жестоком мире и ощутить слабый контроль над ситуацией. Кошмар шипит и клокочет. Указывает на дверь своей мнимостью, тянется к щелям в надежде произвести хоть какое-то подобие засады. За металлом слышится стук армейских ботинок — несколько солдат занимают позиции. Сбивчивая и уставшая попытка одного из них что-либо передать по рации обрывается и резко переходит на грубый кашель. Остальные не спешат помочь: шороха не слышно, все будто жалеют молчанием. Каждый из них устал, о том ведает отдышка. Каждый из них ждëт приказа или прибытия, о том сообщает их бойкое, ещë человечное, выжидающие сердце. Каждый затаил дыхание, и Хазал, пожалуй, нужно собраться с мыслями. Ведь в одно мгновение всë может так поменяться. Ведь в одно неуловимое мгновение яркая вспышка и громкое содрогание заставляет вжаться в стену. Удивление перерастает в ужас, окружение содрогается от силы и превосходства, а пульс подскакивает от ощущения скорой смерти. Хазал страшно. Она чувствует всю ту мощь, даже не видя врага в лицо. Хазал съёживается. Обнимает свои колени опять, приказывая сгустку первородного ужаса быть наготове. Кончики пальцев электризуются с кожей, а чуть вставшие дыбом волосы только-только принимают своë обычное положение. Слышится возня и робкий женский, даже девичий голосок. Его дополняет чужой грубый, уставший — видимо, один из солдат захотел уточнить что-то. Но в ответ ничего не последовало. Только тихий скрежет молний об холодный пол. Только на удивление мягкий скрип отодвигающейся металлической перегородки. И взору предстаёт она. Девушка из забытых ныне воспоминаний, с двумя пышными хвостиками синих и прядями жëлтых волос. Еë экипировка состояла из хорошо вышитого костюма черноватого цвета и пары защитных пластин на коленях, локтях и предплечьях, в духе тех самых известных охотников за всякого рода живностью едва ли радиантового происхождения. На броне почти незаметно переливается защитный слой поляризированного радианта — Кошмар не сможет нанести серьёзные увечий. Секундой позже взгляд ловит больше деталей. Из-за вечно меняющегося освещения и мыслей лишь потом стал заметен бронежилет и искрящийся на спине пласт, смахивающий на небольшой рюкзачëк. Тело прошибает второй волной тока. Мурашки по коже вызывают лëгкий нервозно-тошнотворный вздох, а уставший взгляд перестаëт фокусироваться на чëм-то конкретном. Хазал поднимает голову к потолку, жадно требуя кислорода и спокойствия. Радианитовое исчадие Страха отходит от выхода из коморки, втягивает свои щупальца, тянется к хозяйке и пытается привести в чувства, сбить медленно сковывающие горло паническую атаку. Красноватые пятна и линии загораются на руках, обволакивая запястье, доходя до ключицы словно мерзкое и хлипкое радиантовое чудище делится своей кровью с Хазал. Мороз в капиллярах и мышцах резко контрастирует с духотой помещения, и Фейд, всë ещë находясь в психологической агонии, сжимается сильнее. Она выглядит так слабо. Хочется защитить. От чужака веет секундным беспокойством, пальцы дрожат, губа нервно поджимается, краснеет от нервного укуса, а тело так и норовит сорваться с места, подбежать и помочь. Но грубый, действительно потусторонний взгляд существа стопорит незваного гостя у порога. Оскал чувствуется нутром, и девочка с хвостиками не спешит нарушать хаос происходящего в данной комнате. Ведь, похоже, что Хазал что-то вспомнила. И это сводит еë с ума. Фейд знает, кто перед ней. Взгляд вновь падает на Неон. Стеклянные глаза бывшей охотницы за головами невольно вспыхивают, но потом всë так же внезапно гаснут, отображая всë то мученичество, которое пришлось пройти. Но доверия в них никакого. Совсем. Молчание помещения не проходит. Но слышны гулкие удары сердца об грудную клетку. С каждой секундой Хазал боится всë сильнее. Ведь никто не знает, зачем этот чистокровный радиант здесь. Еë предохранитель на спине резко вспыхивает, а руки невольно сжимаются в кулаки, что отражается в дрожи Хазал. Неон, наверное, хочет поиздеваться над ней. Опять, вновь, как еë бывшая наставница, как пол мира этой Богом забытой вселенной. Кошмар всë сильнее обнимает владелицу, пытаясь согреть своей холодной пустотой, а грубый, нервный оскал и сведённые к переносице брови появляются на лице изнемождëнной пленницы, указывая гостю на настроения того, к кому он пришёл. Нельзя позволить ей подойти ближе. Но девочка, в чьих венах течëт разрушительная сила, способная уничтожить всë живое, не спешит отдавать приказ метко нацеленным пушкам. Наоборот, проявляя хоть малую каплю так давно невиданного уважения, она как можно более аккуратно вглядывается в фигуру перед собой, окидывая сочувствующим взглядом слабую попытку защититься. Еë непроизвольное волнение и активность, скрытое за просто вдребезги сломанной ребячьей и доброй натурой, теперь переросло в напыщенное, но в данной ситуации необходимое спокойствие и сдержанность. Это граничит с безразличным холодом. Однако даже это лучше, чем мерзотный азарт в фиолетовых радужках. Намного лучше. Аккуратный, выверенный шаг медленно и плавно разбавляет тихий омут здешнего напряжения. И вроде как в карих глазах не читается ни агрессия, ни злоба, ни действительно унизительная жалость. Лишь сердце стучит быстрее обычного, а лëгкие вздымаются в полную силу, пытаясь привести Неон в обычное состояние. Всë должно пройти гладко, нельзя спугнуть, нельзя напугать, нельзя вывести на агрессию. Но не получается, что-то даëт трещину и чуть более резкое движение рукой и нехаракерный треск предохранителя на спине заставляет Фейд сжаться сильнее, почти приказывая Кошмару нападать. Держать в данной ситуации столь холодное спокойствие — признак неплохой закалки агента перед ней, но Хазал явно не думает об этом с доброй стороны, что подтверждают её глухие попытки зарычать своим, наверное, больным горлом. Разноцветные радужки отражают саму Неон, пытаются заглянуть в душу, узнать, чего ждать от тех, кто штурмовал и разрушал комплекс. А чужие девичьи глазки хотят загореться ярким, почти кислотным цветом, дабы вытащить из недр все те эмоции и боль и наконец что-то сделать с наглой судьбой покалеченных людей. Но ещë одна ошибка и всë пойдёт прахом, и наверное, две силы схлестнутся в неравной борьбе, где выиграет тот кто больше ранен жизнью и тот, чья сила рождена из инстинкта и чувств. Подобного нельзя допустить. Ни в коем случае. Неон медленно садится на колени. Чуть сутулится, складывает руки вместе и устало вздыхает. Сейчас она спокойна, сдержанна и рациональна, что удивительно для пленницы. Всего лишь жалкие три метра разделяют двух совершенно разных по статусу людей, так почему эта чистокровка ведëт себя так раскованно? Их разница чувствуется даже аурой. Одна совершенно избитая и сломанная, раздавленная собственным отчаянием и бесполезностью, выпотрошенная когтями всех возможных и сотворëнных жертв. А вторая подозрительно мягкая для безжалостного мира вокруг — она походит на ярко-ярко жëлтый цветок в тишине огромной нескончаемо тëмной пещеры. И ведь с этим цветком явно что-то не так, даже если кажется, что он может согреть, даже если душистый запах манит подойти ближе. Не верь, не иди, это опасно, ты опасна. Но приказ опустить пушки заставляет лëгкие сжаться от трепыхания. Усмирённое электричество более не проявляет попытки выбраться. Неон улыбается, хочет максимально расположить к себе. Оперативники около дверей прячут стволы, считают, что ситуация под контролем, хотя сидящие в этой комнате девушки по своему понимают, насколько нестабильны оковы страха и как тонка грань между миром и кровожадной дракой за жизнь. Однако, оглядываясь на совершённые действия своей, так сказать, теоретической спасительности, Хазал чуть отходит от фронта агрессии, смягчается и размышляет. Неон не торопит. Кошмар же, искоса смотря и фыркая, даëт разрешение приблизится, отходя за спину хозяйки, давая ей понять, что, наверное, незваный гость не так уж и плох, раз не накинул на столь буйное животное ошейник и намордник. И Хазал, чувствуя и видя тихую просьбу поверить, с секунду погодя соглашается тихим кивком, надеясь, что не совершает роковую ошибку. Неон мягко, как только может, улыбается. Бережно встаëт на ноги, делает пару шагов в сторону Хазал, надеясь не нарушить этот мнимый пакт о примирении, слабо наклоняется и протягивает руку, не подгоняя и не заставляя, давая Фейд убедится в своём, в её случае, нелёгком выборе и наконец подписать своеобразный контракт о подтверждении принятии помощи. И пленница поддается. Хватается за руку в перчатках без пальцев, словно это её последняя надежда, с её помощью встаëт на ноги и болезненно хромает в сторону, держась за чужое предплечье. Охотница всё ещё боится, всё ещё старается потакать каким-то приказам, ждя разрешение на уход из сие крамольного уголка бывшего ада. Филиппинка чуть медлит, а потом, спохватившись, перекидывает чужую руку через плечо, помогая дойти до солдат, а после — уже под надежной охраной — к выходу из комплекса. К выходу на свободу, где медики спешно осматривают ранения. Где Фейд, лëжа на переноске в огромной летающей махине, может спокойно отоспаться, чувствуя горячие руки своей спасительницы на перевязанных участках кожи, её волнующиеся сердце, сбитое дыхание и так не хватавшую самой Хазал безопасность. И растущее в еë душе сумасшествие.