number 13

Хван Хенджин — сахарный мальчик. Первое, что сделали родители, когда он появился на свет — вложили ему в рот по серебряной ложке. Папа — владелец кондитерской компании — растопил на этой ложке жженный сахар; мама, судя по оценкам родственников, грела на ней героин. Хенджин маму особо не знал — она не была замужем за его папой, так, обычное увлечение — наивная дурочка, встретившая богатого мужчину и решившая, что распрощается со всеми проблемами. Появление Хенджина сказалось на ней плохо: послеродовая депрессия (хотя депрессия, наверное, была и до родов), затем прочие прелести вынужденного материнства. Хенджина она оставила на крыльце у любовника, а потом исчезла. Ее нашли в квартире у неблизкого знакомого с передозировкой. Но Хенджину тогда было не больше года, так что жалеть особо не о чем. Папа же в Хенджине души не чаял. В его жизни существовали только работа и сын, каждый маленький шаг которого он фиксировал на фотографиях, бережно вклеивал в семейный альбом и пересматривал вечерами, когда Хенджин вырос. Хенджин часто оставался на попечение нянек, потому что остальные родственники не особо жаловали сына непонятно от кого — яблочко от яблони не далеко. Да и подозрительно это все, Хван же на слово поверил любовнице: а вдруг все-таки не от него? Но старшего Хвана чужие упреки и догадки не особо волновали. Он сразу понял, что Хенджин — его. Чувствовал что-то отцовское, желающее защитить, приласкать, утешить, обучить. Если мальчику чего-то хотелось, папа тут как тут. Для чего иметь деньги, если не можешь потратить их на маленькое счастье? С женщинами у старшего Хвана как-то не складывалось, а потом он и вовсе перестал пытаться во что-то серьезное. Хенджин же мальчик, отцовского влияния вполне хватит. Вырастет, займет его место во главе компании, заведет нормальную семью. Хенджин у него умненький. И странный. Ему нравится мастерить что-нибудь с папой, ходить с ним на охоту и вообще все мальчиковое. А еще нравятся розовый цвет и танцы. Папа не против, нанимает Хенджину лучших учителей, оплачивает студии и курсы. У мальчика же глаза горят, что теперь, отказывать? А потом Хенджин на первом курсе заявляет, что с учебой покончено. Папа, не волнуйся, друг нашел мне место в подтанцовке. Придется переехать в Сеул, но Минхо будет рядом. Однако папа волнуется. Потому что план разваливается по кирпичикам. Вслед за главой компании, крошится нормальная семья. Только слепой не заметит, что Хенджин залипает на змеистые движения подиумных девушек. И нравятся ему совсем не худощавые тела и подтянутые груди, а струящаяся ткань, буйство сочетаний, несовместимость совместимого. Хенджин приводит на ужин девушку, знакомит с папой, а тот видит, что все не так. Просит расстаться с ней, не притворяться. Хенджин плачет, просит прощения. И старшему Хвану страшно, что мир раздавит его мальчика: Джинни чувствительный и хрупкий; из настоящих друзей у него лишь Минхо, да и тот непонятно, как отреагирует, и поддержит ли. Хенджин от папы отдалился. Все неожиданно пошло в гору, и возвращаться домой уже не было смысла — Сеул принял Хенджина с распростертыми объятиями. Простую суть отношений с людьми Хенджин уловил сразу: делай вид, что добрый, и будь злым. В подтанцовке он продержался недолго: компания, где он работал, содержала, помимо всего прочего, модельный бизнес. Хенджин был замечен и переквалифицирован — его снимали в рекламных роликах и дважды выпускали на крупные показы. Наивный мальчик из провинциального города влип в первые отношения с мужчиной. Влиятельный дизайнер-модельер со своим собственным бизнесом и хлопающий красивыми глазками юноша, которому тот потакает во имя любви и секса, — история не нова, как и ее вероятный финал. Хенджин мог закончить весьма трагично, если бы не помнил о своем девизе. Ложь, возможно, немного лести и сплетен, трудолюбие и открытость — он вышел из отношений победителем, собрав много связей и познакомившись с людьми, увидевшими в нем талант. То есть возможность на нем заработать. Человек-инвестиция. Внешность решает все. Хенджин не глуп, поэтому получает то, что хочет. Путь тернист, а Минхо научил не жалеть людей и работать на износ. Продвижение соцсетей поднимает популярность, имя на слуху убеждает в значимости — Хенджин запустил собственный бренд со своим лицом в рекламной компании. Популярность поднимает соцсети — замкнутый круг. Хенджин теперь известен, прошлое всплывает, его просят поучаствовать в танцевальной постановке — взаимная реклама. И вот он уже замечен как танцор — вернулся к истокам. Бренд работает, но уже под руководством третьих лиц. Хенджин ломает ногу. Минхо единственный, кто знает, насколько Хенджину важен танец. Как самое явление, как экспрессивный выброс адреналина, как что-то чувственное и говорящее без слов. Хенджин помог Минхо сделать имя. Минхо, покопавшись в старых и новых знакомствах, привлек Хенджина к деятельности хореографа. И жизнь наладилась. Нет, конечно, Хенджин знатно напереживался, когда Минхо выплыл к нему в объятьях призрака прошлого. Но сейчас у него вроде все хорошо, и Хан Джисон ведет себя тихо. Воду не баламутит, даже остепеняет Минхо, за что Хенджин ему благодарен. Самые дерьмовые, самые лучшие девять лет, которые проживал Хенджин. Иногда хочется забыть о них, иногда — рассказать всему миру, через что он прошел. У него есть возможности это сделать, он давал интервью и часто высказывался в соцсетях. Но сейчас ситуация немного обострилась. Два дня назад менеджер сообщила Хенджину, что с ним хочет поговорить Сынмин. Сынмин. О, это ужасная идея. Хенджин пересекался с этим парнем лично, но лишь взглядами. Каким-то образом Минхо сбежал от Сынмина без последствий. Наверное, они нашли общий язык. А с Сынмином это, судя по всему, практически невозможно. Половина людей, с которыми он общался, была унижена или разбита. Ведет себя дружелюбно, строит глазки, а на деле задает каверзные вопросы. От Минхо Хенджин знает, что Сынмин собирает список тем, которые в диалогах упоминать не стоит. А потом перечисляет этот список, не страшась ни черта, ни юристов. За это, наверное, Сынмина и любит публика. Да, он делает документальные фильмы, затрагивает остросоциальные темы, беседуя с обычными людьми и рассказывая их истории. Однако это лишь часть его деятельности. Плевать Сынмин хотел на тактичность и прочую чепуху, помогающую людям не развязывать войны. Хенджин не хочет идти к Сынмину, потому что ему есть, что скрывать. То, что Хенджин отличный лжец, не отменяет того, как умело Сынмин на своих подкастах выводит отличных лжецов на чистую воду, а спокойных людей доводит до красного каления. Хенджин же ничуть не спокойный. Он рвет и мечет, его легко спровоцировать на эмоциональный всплеск. Сынмин может поднять популярность Хенджина, делал это для многих. Все-таки, его видео набирают весомое количество просмотров. Но какой ценой? Хенджин, наверное, не готов ее заплатить. ____________________ Больше всего на свете Хенджин не любит, когда его будят звонками. Однако именно это сейчас и происходит. Обычный нарушитель утренних сновидений — Хан Джисон, но звонит он только в экстренных ситуациях, контрастирующих от «я разбил машину Минхо» до «Минхо заблудился в лесу, его ищут третьи сутки». Поэтому утренние звонки означают то, что Хенджину придется что-то делать и самому кого-то будить. Номер не определен. Значит, точно ебучий Хан. — Джисон, просто скажи, насколько все плохо и жив ли Минхо, а потом я сброшу, чтобы сменить номер. — Это не Джисон, — голос на том конце удивленно-ехидный. — Но кем бы этот Джисон ни являлся, я, разумеется, выясню истину. Хенджин облажался. Он смотрел интервью Минхо с Сынмином, это точно голос ублюдка. — Ну здравствуй, Сынмин. Кто дал тебе мой номер? — Джисон. Хенджин сбросил. Шутник хренов. Зашибись. Номер действительно придется менять, нужно будет сообщить новый Джисону. Вновь звонок. Даже не дает Хенджину оклематься. — Чего тебе? — Да ты и сам знаешь. Думаю, твой менеджер — Юнхо — обо всем рассказал, — Сынмин явно веселится. Хенджин чувствует: Сынмину доставляет то, насколько сильно люди побаиваются его разговоров. — Значит, это он дал мой номер? Если Юнхо попытается связаться с тобой, скажи, что он уволен. — Слушай, — Хенджину кажется, что Сынмин на том конце облизывает губы, делает паузу, — я тебя чувствую. Ты лживый эксцентричный говнюк, не знающий жалости и упивающийся своим превосходством. Что выдает в тебе, в общем-то, мелочного человека. — Отрицать не стану. — Однако ты же не столь односторонний, верно? Помоги мне раскрыть другую твою часть. — Обычно ты раскрываешь только лживую и эксцентричную. — И то правда. Но ведь это и так все знают. Я такой же, стыдиться нечего. — Я не стыжусь, — Хенджин окончательно проснулся. Не нащупав ногой второй тапок, босой пошел на кухню. Щелкнул выключателем электрического чайника. — Я боюсь за рейтинги своих постановок. Подведу не только себя, но и других людей. Знаешь, сколько человек трудится над всего одной сценой? А сколько пашет за кулисами? У меня премьера. Если провалится, все эти люди, считай, месяцы зря работали. — Вот, — Сынмин тянет гласные, смеется. — Мы уже начали раскрывать тебя. Послушай, тебе нужен пиар. Признай, одно наше взаимодействие поднимет просмотры и тебе, и мне. Хенджин молчит. Шипение чайника, щелчок, бурление остывает. Хенджин включил кофемолку, пропустил кипяток через фильтр. Кофе пахнет безвкусно. И день ничего хорошего теперь точно не предвещает. — Ты еще здесь? — Хенджин ждет ответа. — Куда я денусь? Мы же не договорили. — Помнишь Минхо? — Как его забыть? До сих пор уламываю его менеджера на второй подкаст. Но та, кажется, боится звонить ему. Что-то там намечается. — Почему к Минхо было иное отношение? Ты не стал проходиться по всем его косякам. И в подноготную не полез. — Вы же с Минхо друзья, верно? Часто заглядывал ему в глаза? Я заставил его снять кепку, а до этого столкнулся с Минхо лично. То есть без всех этих конспираций. Он разозлился. Будешь смеяться, но скажу честно: мне было страшно. — Ты размазывал по стенке людей влиятельнее. — И тем не менее это меня не пугало. Я с тобой откровенен. И ты со мной будь. Обещаю рекламу тебе, твоим постановкам и бренду в течение года. Ну, что скажешь? Хенджин вновь положил трубку без предупреждений. Лучше молчать. Подумать. Утренний кофе — полное дерьмо. У Хенджина на счету миллионы, а в холодильнике мышь повесилась. Тошно. И рассвет только залился, коснулся панорамного окна. Минхо, приезжая к Хенджину, ужасался — слишком высокие потолки, слишком много лишнего места. Но оно ведь не лишнее. Дышится так проще. Хенджин выливает кофе в раковину, не сделав и глотка. Давно не вставал так рано. Тело ноет, и Хенджин разминает его. Тянется, никаких силовых и резких. К двенадцати на студию, перед этим заехать в офис. Что-то внутри тяготит. И тело слишком расслабленно, гнется проще, чем обычно, хотя Хенджин и не жаловался. Время застудневает, катится киселем по лакированой поверхности пола, когда Хенджин завязывает кроссовки. Девять дерьмовых лет. Не хватает. Ехать никуда не хочется. Повернуть бы ключ в зажигании, а такое чувство, будто не стоит. Три гудка. — Сынмин? Когда хочешь все отснять? Самоубийство значится в апреле. ____________________ Хенджину хочется напустить на себя самоуверенность, которую ему обычно и напускать-то не надо. Но сейчас он беззащитен, и чувствует себя улиткой, вдруг ставшей слизняком. Подойди, Ким Сынмин, раздави. Местная визажистка не смыслит ничерта, и Хенджин отбирает у нее косметичку, чтобы накраситься самому. Сначала приходится смыть этот ужасный блеск, который она нанесла ему. Хенджин гей, но делать из него никого не надо. Выглядит ужасно пошло, он никогда не пользуется цветными помадами. Только тон и немного теней. Кажется, Хенджин здесь уже никому не нравится. Ну и срать он хотел. Прошел период, когда ему обязательно нужно быть дружелюбным и вежливым. Если кто-то дерьмово делает свою работу, Хенджин не будет с этим мириться. — Поболтаем? — Сынмин склоняется к нему ближе, опирается локтями на разделяющий их стол. Команда настраивает аппаратуру, проверяет микрофоны и камеры, падение света, который пускает блики, отражаясь в глазах Сынмина. Хенджин осклабился, и блики пошли резвой рябью. Сынмин красивый, а уж Хенджин разбирается в красоте и ее типах. У Сынмина красота не яркая, не бросающаяся в глаза и режущая взгляд. Спокойная, четкая, монотонная. Сынмина легко затмить чем-то неоново-ярким, растворить в безумстве цветов. Поэтому Хенджину хочется придушить того, кто надел на Сынмина эту ужасную рубашку. Сынмину нужен однотон, и тогда его красота, неочевидная и спокойная, станет иной. Сменить бы только чертову рубашку. — Хенджин, ты завис? — Сынмин смеется, прикрывая рот рукой. Но Хенджин замечает блеск брекетов. — Мне некомфортно. — Ты выписал все запретные темы. Я прочитал и услышал тебя. — Дело не в темах, потому что я знаю, что твои «услышал» и «понял» не равны. — А в чем тогда? — В этой рубашке. Она ужасна. — Но на этикетке, когда я ее покупал, было название твоего бренда. — Она ужасна на тебе. — И что ты мне предлагаешь? — Сынмин снова усмехается. Обращается к стаффу: — Ребят, Хенджин сказал, что его рубашка недостойна меня. Есть у кого-нибудь другая? — Не перевирай мои слова, — Хенджин шипит. Терпение. Это еще даже не начало. — Ой, да брось. Ты просто не хочешь, чтобы я носил твои вещи. Тебе мерзко от этого, да? — Знаешь что, — Хенджин будет играть по его правилам. Он расстегивает пуговицы своей рубашки — белый лен; пуговицы — луны древесных спилов. Прошлая коллекция, вышедшая из-под карандаша Хенджина. Сынмину явно нравится его настрой. Они меняются рубашками, Хенджину сынминова слегка мала. Но на нем все равно выглядит лучше. Сынмин же слегка тонет в льняном облаке, волосы растрепаны, и вид совершенно другой. Свет собирается ареолом. Вокруг этого доморощенного черта? Смешно. Хенджин старается отвлечься от всего, просто переждать и пережить. Смотрит на Сынмина, болтающего о чем-то со звуковиком. Стафф дает команду к началу. И Сынмин тянет губы в стальной нити. Взгляд блещет, и отсвет явно не имеет ничего общего с прожекторами, исходит откуда-то изнутри. — Хенджин, хватит мной любоваться, — итак, Сынмин начал. — Ставлю на то, что ты будешь пересматривать потом этот видос не один раз. — Ну, кому-то же надо будет накручивать тебе просмотры. — Тогда подожди выхода записи, потому что твой взгляд сейчас не имеет значения. — Я пытаюсь акцентировать внимание на твоей рубашке. — С ней что-то не так? — Просто хорошо сидит. Кстати, рубашка — моих рук дело. А ты в ней как влитой. Не хочешь стать лицом компании? — Надеюсь, она не обанкротится после нашего диалога. — Тогда в твоих же интересах не душить меня вопросами. — Я еще не начинал, а ты уже дрожишь. — Ты просто холоден. — Как и твоя бывшая девушка. А вот это было зря. Хенджин, считавший, что у него неплохо начало получаться, теряется. И камера наверняка запечатлела его смятение. — Прости, было жестко. Мне не жаль, — Сынмин хихикнул. — Для прояснения ситуации: свою бывшую девушку — Ынхе — Хенджин бросил, зная, что она больна лейкемией. Ынхе просила остаться, поддержать ее то недолгое время, оставшееся ей на этом свете. Но Хенджин ушел, и Ынхе уговорила родственников передать Хенджину, что все еще любит. Потому что Хенджин не пришел с ней попрощаться. Если я повторю шутку сейчас, думаю, прозвучит смешнее. — Не знаю, как ты будешь объясняться перед адвокатами родителей Ынхе, когда они нагрянут к тебе. Семья просила не придавать публичной огласке эту историю. Хенджин хочет уйти. Хочет придушить Сынмина и просто, блять, свалить. Потому что ничего хорошего из этого явно не выйдет. Ясно было и до того, но теперь глаза широко открыты, и Хенджин жаждет стереть довольную улыбку с лица этого гандона. — Обычно я просто не открываю двери. Позвонят пару раз и успокоятся. По-моему, ты применил ту же тактику по отношению к Ынхе, когда она приходила к тебе. — Она изводила меня неделями, отрицать не стану. Но обычно я открывал ей, мы разговаривали. Нельзя винить меня за то, что я был занят. — А занят чем? Трахался со своим начальником? — Послушай, у тебя со мной будто какие-то личные счеты. — Думаю, личные счеты были у тебя с Ынхе. Вы ведь расстались после того, как ты познакомил ее со своим отцом, верно? Думаю, она рассказала ему, что ты гей, — Сынмин выдержал паузу. — Ой, прости, ты же еще не совершал каминг-аута. — А ты, видимо, только что совершил его, выставив себя пидорасом. Оставь бедную девушку в покое. Ынхе не заслужила того, чтобы ее имя произносилось уродами по типу тебя. — По типу меня? Тогда тебе я бы тоже посоветовал не упоминать ее имени. — Отлично. Тема закрыта. Может, начнем заново? Три часа бесконечного боя. Три часа в комнате с людьми, испытывающими к тебе неприязнь. Три часа напротив человека, который раздирает старые шрамы и выворачивает все наизнанку, от истины до нутра. А как только камеры выключаются, меняет выражение лица на сочувствующее. И просит, блять, прощения. Хенджин бьет. И думает, что у Сынмина наверняка будет синяк, о причине появления которого он всем расскажет. Но Хенджину уже похуй. Ведь ничто не будет прежним. Видео выйдет через неделю — это только Минхо Сынмин дал поблажку, что-то они нашли друг в друге. А Хенджин пойдет ко дну. Через неделю его жизнь перевернется с ног на голову. Потому что всплывет Ынхе, мама. То, что папа представитель далеко не среднего класса, что Хенджин спал с начальниками, и все они были мужчинами. Вот так строишь-строишь, а потом, опрометчиво соглашаясь, рушишь. Сносишь фундамент и вырываешь яму на останках своего будущего. Яму, в которую себя и свою карьеру ты похоронил самостоятельно. А на следующий день Сынмин, как ни в чем не бывало, появляется перед квартирой Хенджина. И Хенджин хочет убить консьержа, потому что, мать твою, не всех людей, одетых в дорогие шмотки, можно пропускать в дом. — Хенджин, открой, — Сынмин стучит в дверь. Почти выносит ее. — Ты вчера так быстро ушел, мы даже не поговорили. Ну, потому что мне кровь останавливали. Если думаешь, что сломал мне нос, то не волнуйся. Я цел и невредим. Уж лучше бы Сынмина переехал асфальтоукладчик. Потому что Хенджин ощущает себя именно так. Он пропустил репетицию. Завтра будет полноценный прогон, и ему надо проконтролировать этих идиотов лично. Режиссер как всегда накосячит, справляйся сам, Хенджин. Страдай над тем, что ты вчера уничтожил. — Эй, я пришел извиниться, вообще-то, — снова стучится. Кажется, уже пинает дверь. Хенджин стоит в коридоре, ждет, пока Сынмин уйдет. Не выдерживает и открывает. Затаскивает его в квартиру, прижимает к стене, душит. — Тебе бы кто, сука, устроил такой допрос, — отшатывается, влетая в противоположную стену. Сынмин, сгибаясь, кашляет. Выпрямляется, смотрит на Хенджина так, будто тот не сорвался только что. — Прости, — Хенджин извиняется, потому что его, на самом-то деле, не особо прельщает насилие. Он никогда не влезал в драки, никогда не бил. Стрелял по уткам на охоте с папой, но это другое; причинять физическую боль людям он не хотел, считал неправильным. Жизнь — испытание на силу духа, а не на бездумство. Именно. Хенджин сделал, не подумав. Что вчера, что сегодня. — Говорю же, это я пришел извиниться. На Сынмине сегодня опять рубашка, но не дикой окраски, а приятного зеленоватого оттенка, точно акварель, на пару размеров больше, чем требовалось бы, но от того смотрится лучше. Сынмин протягивает Хенджину пакет, и тот с удивлением обнаруживает в нем свою рубашку. — На ней это, кровь. Я не стирал, так что, наверное, это конец ее существования, — Сынмин следует вглубь квартиры за Хенджином. Тот усаживает его за кухонный стол. Теперь Хенджин — хозяин территории, может высказать Сынмину все, что угодно, но совесть глушит слова, и говорить не хочется. — Зачем тогда принес? — В обмен. Вызволить из плена свою рубашку. Хенджин силится вспомнить, куда ее дел. Оставил где-то в углу спальни, потому что, вернувшись вчера, еле заставил себя раздеться, прежде чем завалиться спать. — Только из-за рубашки? — Боже, очевидно, что нет, — Сынмин вертится на стуле, теперь не улыбается. — Мне правда жаль. И я действительно хочу извиниться. А рубашка — так, предлог. — Разве ты извиняешься? — Перед теми, кто это заслужил. — О, так твое извинение заслужить надо? — Не верно выразился, — Сынмин цокает языком. — Я подредактирую материал, вырежу самые колкие моменты. Но согласись, если бы я не пропустил тебя через мясорубку, как всех остальных, было бы странно. — Но ты явно вел себя со мной жестче, чем с остальными. Что изменилось? — Трудный день, у кого не бывает? А ты попался под горячую руку. Я обычно использую меньше материала, чем нарываю. Я ведь не чудовище. — А на мне использовал все, что нарыл? — То, что, как мне показалось, заденет сильнее. Поэтому и извиняюсь. — Вопрос прежний: что изменилось? — Ты… Я же видел, что тебе по-настоящему жаль Ынхе. И по сути все грехи, в которых я могу тебя обвинить, присущи и мне. Мы, кажется, уже говорили об этом. — То есть тебе жаль-жаль? — Жалее некуда. Хенджин смотрит на парня перед собой. Сынмин слегка растерян, потирает висок, тонкие длинные пальцы сжимают в руках телефон, взгляд потуплен, солнце мельтешит в прядях. В Сынмине будто холодное смешалось с теплым. Весь такой заиндевевший, колючий, а в глазах едкий огонек проскальзывает или что-то невнятное теплится. — Ты можешь искупить вину. — Буду рад услужить. — Рекламная компания. С тобой. Ты — лицо моего бренда. Моя новая коллекция основана на сочетании кожи и грубых тканей. Сельская готика и городской романтизм. — Ничерта не понял. Но разве ты не всегда сам презентуешь? — Будешь заместителем. Твоя внешность лучше впишется в рамки проекта. — Ну, ладно… Думаю, мне с этого тоже прилетят копеечки. — Только общественные баллы. Платить не стану. — Такое чувство, меня наебывают. — Так и есть. Но и я просил тебя не трогать Ынхе, что ты проигнорировал. Сынмин мягко улыбнулся. Все прошло лучше, чем он ожидал. Хенджин довольно влиятелен во многих сферах, так что приятно уладить конфликт. И дело не в том, что Сынмин наговорил про него много гадостей, а в том, что все они притянуты за уши. Хенджин поступил как последний уебок, начав отношения с девушкой, но просить человека насильно остаться с собой? Любому здравомыслящему понятно: Ынхе тоже не права. Упрекать человека в наркотической зависимости матери? Бред, гиблое дело. В том, что отец обеспечен? Но Сынмин не обнаружил ни одного следа непосредственных взяток или денежных махинаций. Хенджин, кажется, вообще ничего с конфетно-булочным бизнесом иметь не хотел. Единственное, что он делал липкого — спал с мужчинами. Это точно придется вырезать, потому что камень в свой огород. Да и попрекать за такое нынче не модно. А уж с учетом аудитории, которую набрал Сынмин… _____________________ Сынмину менеджер Хенджина звонит спустя два дня. Они действительно составили договор, где в сумме оплаты значились одни нули — иных цифр не подразумевалось. С Хенджином, на самом деле, они, наверное, уже все разрешили. Поэтому договор можно было бы пропустить мимо. Но быть лицом бренда — такого Сынмину еще не предлагали. Сынмин всегда все сам, никаких помощников и менеджеров у него нет, только стафф на время съемок. До своего юриста он дозвонился не сразу, день ждал проверки договора, потом подписал, сомневаясь и кривясь. Как бы Хенджин не решил устроить ему ответную подлянку. Возможно, этого делать не стоило, но Сынмин постит фотографию договора с обещанным нулевым гонораром (все тайное блюрит). На удивление, она выстреливает, и Сынмину целый день пишут поздравления и то, что он лох. — Ты совсем идиот? — Хенджин звонит, так как он тоже видел пост. — Да брось, посмотри, как дело залетело. Когда все вскроется, будешь купаться в шоколаде. — Если твой видос не утопит меня в говне. Хенджин сбрасывает, а Сынмин зачем-то улыбается. Фотоссесию назначают на конец мая.