number 13

Видео выходит за день до субботней премьеры Хенджина. Он, нервно грызя ногти, смотрит его с дрожью в пальцах. Сынмин обещал — Сынмин сделал. Про Ынхе ни слова, про то, что Хенджин гей, — тоже. По отцу с матерью катком прошелся, но это не столь критично. В общем, Хенджин даже рад. В такси по дороге из театра, после контрольной репетиции, просматривает комментарии, и находит их не столь плохими для себя. Видео уже оказало положительное влияние на продажу оставшихся билетов — полный солд аут, акции бренда чуть выросли. Это ненадолго, конечно, но Хенджин доволен, потому что ждал противоположного результата. Он отправляет Сынмину короткое «Спасибо», и на душе становится как-то спокойней. Это временно, поскольку ночь перед постановкой он проводит бессонно. Зачем-то думает о Сынмине и о том, что тот все-таки, вот прямо самую малость, хороший человек. Не такой, который не совершает плохих поступков из благоразумия, а внутренне. С четкими установками и определенной, пускай немного серой, моралью. Хенджин смотрит на тени и проблески, скользящие по побелке потолка. Вспоминает абрис Сынмина. Нейтральный — так бы он его описал. И внешность напитывается красками благодаря его харизме и чему-то еще. Смутный, невесомый. Хенджин понимает, что хочет увидеть улыбку Сынмина. Не ту ухмылку, не тот оскал, которыми он одаривает всех без стеснения. А смущенную, по-настоящему искреннюю смешливую улыбку — зачем Сынмин прикрывает ее ладонью? Ощущается какое-то странное притяжение. Наверное, оно появилось еще в тот момент, когда Хенджин впервые услышал голос Сынмина. Но внутренние тревоги и гнев заглушили, заставили пойти против природной физики. Ощущение столь же размытое, сколько очевидное, и Хенджин не может вычленить его из остальных смешанных чувств, которые он испытывает к Сынмину. И тем не менее он думает о нем. Удивляется, увидев в партере, потому что самое неожиданное место, где можно представить себе Сынмина — современный театр. Театр, сотворенный Хенджином. И он покидает свое место в зале, чтобы подсесть к Сынмину просто потому что. И Сынмин улыбается ему, но не совсем той улыбкой, о которой думал Хенджин. Они сидят, смотрят выступление молча, и Хенджин пропускает все мимо, все через себя. Он видел движения актеров и танцоров сотни раз, он сам их продумывал, сам двигал их руками, стараясь добиться нужной плавности или резкости. Хенджин знает обо всем, что происходит на сцене, но не знает, что происходит внутри. У него, у Сынмина, смотрящего на сцену с блаженно-чарующей улыбкой. — Твоя пара не пришла? — Хенджин, когда остальные зрители уходят на антракт, акцентирует внимание на пустовавшем месте рядом с Сынмином, которое он и занял. — Вообще, я не планировал приходить, — Сынмин откидывается на спинку, сжимает подлокотник, смотрит на опустевший зрительный зал, потом на Хенджина. Взгляд не отводит, и багровость бархатных занавесей отражается в глубине его глаз. — Мой друг хотел прийти со своей девушкой, но как-то не срослось. И я, считай, отжал у него билеты. Захотелось увидеть вживую, чем ты занимаешься. Понять, за кого я смахнулся со своими принципами. — И как тебе? — Сложно сказать. Я ведь не особо в таком разбираюсь. Конструктивной критики тебе не скажу. Но выглядит красиво. Ты тоже так умеешь? Умел. — Лучше. Это лишь мои ученики, представь, каков учитель. — Покажешь мне как-нибудь? — Сынмин склоняет голову набок, и Хенджин слышит в этой просьбе нечто более интимное, чем подразумевают слова отдельно от тона Сынмина. Никакого пошлого подтекста, просто неожиданное предложение к душевной близости от неожиданного человека. Хенджин кивает. Наверное, Сынмин ощущает тот же странный магнетизм, основанный на зыбком предчувствии. Какой-то ватный ком гудит в груди, набухает, подкрадывается к горлу. Все, что между ними было, — недолгое знакомство, наполненное в основном негативом. И откуда бы, спрашивается, взяться этому комфорту, который Хенджин ощущает, досматривая представление рядом с Сынмином? Наверное, это что-то интуитивное. Хенджин не особо ловко лавирует между реальными чувствами. Одно дело, когда они очевидны, потому что человека знаешь от и до. Родство ощущается за счет пережитого вместе. Ненависть — за счет потерь. Другое дело, когда нечто назревает и собирается вырваться наружу, а вот что это нечто значит и принесет — непонятно. Стоит задушить на стадии ростка? Или позволить обрести четкий образ? Сынмин добра ему делал не много — презирать? Сынмин зла ему не хотел — тяготеть? Хенджину одиноко почти всегда, даже когда он встречается с друзьями или закапывает себя в работе, но не когда переговаривается о чем-то неважном с Сынмином, выходя из партера. Когда они расстаются, наступает какая-то странная тоска. Вот Сынмин сыпал обидными, порой неуместными, но смешными шутками, а вот Хенджин уже ловит такси в полном одиночестве. И нет необходимого удовлетворения от успешной премьеры, что-то аквариумное и стеклянно-пустое. Сынмин искал с Хенджином встречи. Хенджин тоже ищет встречи с Сынмином. Но как-то неловко было бы просто позвать его — а, собственно, куда? Неловко, потому что Хенджин же вроде как в обиде, и они вроде как не друзья, и уж тем более вроде как не намечается ничего большего. Поэтому Хенджин придумывает дополнительные примерки уже в начале мая, звонит Сынмину, просит прийти на студию — а тот, Хенджин по голосу слышит, усиленно пытается сделать вид, что он удивлен и не шибко рад. Но Хенджин знает, что Сынмин улыбается. Хотя, наверное, не настолько широко, чтобы спрятать улыбку жестом, уже ставшим привычным. ______________________ Сынмин приходит, и Хенджин выгоняет удивленный стафф: обычно он лишь оценивал фотографии и видео к рекламным кампаниям, а тут лично решил подогнать одежду на модели. Да еще и кого-то нового привел, собственноручно отобранного и выуженного. Хенджин вспомнил себя несколько лет назад, его покровитель также имел неопределенные мотивы. — Одевать меня тоже сам будешь? — усмехается Сынмин, когда Хенджин вынимает из чехла первый комплект. — Ты против? Сынмин лишь хмыкает и забирает одежду из его рук. Хенджин ведет себя с ним иначе, не опасается теперь и говорит все, что думает. А думает он много. Сынмин, переодеваясь, видит, как Хенджин отводит взгляд. Наверное, так проявляет смущение и благосклонность, мол, посмотри, я уважаю тебя и пялиться без разрешения не собираюсь. — Тут чего-то не хватает, — Хенджин протягивает Сынмину кожаный пояс, подразумевая, что тот сам должен его повязать. Сынмин честно пытается, но так, как хочет Хенджин, не выходит. — Тут еще ушить надо будет. Хенджин зажимает губами булавки, садится на колени перед стоящим Сынмином и сначала протыкает ткань иглами, аккуратно соединяя ее в нужных местах. Сынмина поражает легкость, с которой он четко, быстро, безошибочно вгоняет булавки. Наверное, это настоящее искусство, если ему удается не касаться Сынмина. Волной движения проводит по ткани, и никакого соприкосновения кожи к коже или даже через ткань. Тактично. Закончив, Хенджин повязывает пояс и едва ощутимо дотрагивается до поясницы Сынмина через грубую ватолу. Поднимает на него извиняющийся взгляд, а Сынмина прошибает насквозь. И вряд ли это разряд тока. Скорее что-то непонятное, витиеватое, завязавшееся в нерасплетаемый узел. Сынмин ощущает себя жертвой сломанной швейной машинки, которая прошивает его иглой в одном и том же месте, навязывает петли и нити. Что-то щемит, обрывается, когда Хенджин, не отводя взгляда, все же спрашивает, в порядке ли Сынмин. Нет, не в порядке. Он, кажется, начинает чувствовать что-то к человеку, перед которым виноват за необоснованную агрессию и за вспышку гнева. Выводить людей из себя — побочный продукт деятельности Сынмина. Он привык к этому. Но перед Хенджином действительно стыдно. Хенджин — человек ведомый, но не другими людьми, а своими сиюминутными желаниями. Вот он хочет танцевать, а вот сиять лицом на рекламных обложках, потом — самостоятельно создавать шедевры. Хенджин не сосредотачивается на чем-то одном, но везде добивается успеха. Хенджин захотел — Хенджин получил. Несмотря на свои внутренние раздоры. Сынмин знает, что Хенджин что-то увидел в нем, иначе не наплевал бы так просто на свою обиду. И отказывать ему было нельзя. А теперь Сынмин чуть ли не дрожит, потому что Хенджин — умный, талантливый, красивый — стоит перед ним на коленях. Шевелиться нельзя, чтобы булавки не выскочили и не распустили оборки. Руки Хенджина помогают снять рубашку, чтобы все труды не пали напрасно. Сынмин чувствует себя нагим рядом с ним, что теперь отчасти верно. Но Хенджин смотрит в глаза, взгляда не отводит. Или боится отвести. Сынмин знает, что Хенджин хочет его. И лишь один Сынмин в праве решить, продолжит ли великий Хван Хенджин получать желаемое или в его копилку побед закрадется неудача. Сынмин любит быть неудачей. Любит быть ошибкой, проколом, тем, кого вспоминают с содроганием (а делать это можно по разным причинам). Сынмин обязан стать неудачей Хенджина, потому что таков порядок вещей. Ватола падает на пол, Хенджин отступает назад. Сынмин, перешагивая через скомканность ткани, сокращает расстояние между ними. Хенджин чуть выше, но не намного. Сейчас же он как-то несобран, сгорблен, и Сынмин приподнимает пальцами его подбородок — напоминает: глаза в глаза, и все, что кроме, сейчас быть важным не должно. Пальцы Сынмина скользят по мягкой коже выше, отбрасывают спавшую на бровь прядь. Хенджин резко выпрямляется, и позвоночник ощущается чем-то инородным. Собственное тело неудобно — разум покидает его, бросая на произвол судьбы. Сынмин видит, как Хенджин сглатывает, поэтому мягко улыбается и опускает руку. — Ты что это, смущен? — Сынмин не был бы Сынмином, забудь он про ехидство. Хенджин краснеет, пунцовеет, и это чертовски очаровательно, не оставляет шансов забыть про напускное коварство. — Что ты делаешь? — чеканит, и вопрос практически не ощущается. Ведь Хенджин и так прекрасно знает, что делает Сынмин. — Я могу обойтись без банальностей? — Сынмин, — гравирует его имя в стальном воздухе, и оно стрелой пронзает что-то внутри. Так приятно. Сынмин. Мин. Минни. Нечто не так. Слишком четко. — Я могу сейчас сказать, что ты красивый, талантливый, целеустремленный и перечислить еще тысячи приятных слов, которые тебе подходят, — Сынмин ощущает прохладный металл между ними и дрожит, потому что он до сих пор в одних штанах, босой и внутренне обнаженный. — Но, кроме того, ты изворотливый, грубый, ворчливый, склонный к злорадству и безжалостности. Поэтому я хочу пригласить тебя на свидание, — «хочу раздеть так же, как ты раздел меня». Хенджин молчит и отступает с каждым словом, произнесенным Сынмином, пока не упирается спиной в зеркала. Оставляет отпечаток ладони на чистом стекле. Теперь Сынмин далеко, он не подходит. Смотрит, глаза темные, на лицо падает блеклый холодный свет. Хенджин тоже может сказать ему пару ласковых, может составить список его достоинств. Он все это видит. И Сынмин тоже все о нем знает. — Да, — Хенджин прикусывает губу. — Что значит твое «да»? — Сынмин делает шаг вперед, и он снова рядом, снова умасливает тягучим взглядом, и Хенджин жалобно трепещет внутри. Насекомые задыхаются, когда масло наполняет их трахеолы. Хенджин старается смотреть непринужденно, свысока. Вспархивает, пока его ловят в сачок. — Да, я пойду с тобой на свидание. — Но я лишь сказал, что хочу пригласить. А не то, что приглашаю, — цокает языком. Светлячок мигает в банке, и Сынмин протыкает в крышке пару отверстий своей полуулыбкой, чтобы светлячок вдыхал свежий воздух. — Боже, ты… — Хенджин понимает, что от него хотят. Проиграй по чужим правилам и выиграй. — Сынмин, ты пойдешь со мной на свидание? — Я подумаю. Светлячок перегорает. — Архг. Что тут думать? — Хенджин уворачивается от взгляда Сынмина и начинает метаться по залу, зло вскидывая руки и что-то бурча. Ударяется о стеклянные стены. — Завтра в Thyme, который напротив моей студии. Свободен в шесть? — О, да, дай я тебя расцелую, — Хенджин не по-детски радуется, потому что достиг хоть чего-то в диалоге с Сынмином. А вы вообще пробовали совершить этот героический поступок? И Хенджин налетает на Сынмина, обнимая. Никаких мыслей, только радость — они пришли к соглашению. Сынмин похлопывает его по спине, отстраняется, и выходит скорее дружески, чем романтично. Хенджин уверен, что вскоре это исправит. — Зная тебя, я должен уточнить, в шесть утра или вечера? Какой догадливый. Сынмин смотрит на плеск воодушевления в глазах напротив и думает, что Хенджин будет беситься и терпеть. Себя нужно подавать дозировано, без перебора, чтобы Хенджин привыкал медленно. А без Сынмина — ломка. Хенджин смотрит из-под полуприкрытых век, и зрачки расплываются по мути радужки. В нем больше плохого, чем хорошего — так говорят за спиной. А Сынмин для себя зачем-то все плохое в хорошее превращает. И весы ударяются чашей об пол, звеня ослабленными цепочками. Они встречаются напротив Thyme, потому что оба опаздывают на их первое свидание. И решают не ходить. Бродят по улицам, ловят косые взгляды — их узнают, и не понимают, почему они идут вместе. Сынмин впивается в пухлые губы, когда они протискиваются в узкой улочке меж двух многоэтажек. Целует на пробу, а потом просто чмокает и посасывает, не встречая сопротивления. Хенджин отвечает как-то запоздало, и ему пиздец нравится целовать Сынмина, потому что тот теряет всю свою колкость, становится полым внутри и от того легким. Поцелуй целомудренный, без языков, укусов, слюны и прочей прелести, к которой оба привыкли в прошлых отношениях. Почему-то сейчас это кажется каким-то неуместным. Их сознание привыкает к присутствию чего-то нового, к умению прощать, говорить и вовремя затыкаться. Спешить не хочется, хочется ждать и ловить. Сынмин поймал, Сынмин отпускает, но Хенджин остается рядом, мерцая и блеща неопределенным счастьем. Губы касаются лба Сынмина, и поцелуй тянет вуаль мыслей, оставляя желанную Хенджином наготу. Когда слышит едкую шутку в свой адрес (зачем что-то менять?), Сынмин улыбается; руки его остаются на чужих плечах. Хван Хенджин — сахарный мальчик, и он растворяется в терпком тепле.