Феминизация Майка Уилера

Итак, Майк понимает, что совершил ошибку. Понимает это намного быстрее, чем кто-либо когда-либо мог себе представить. Во второй раз, когда он надел эти чертовы трусики, он понял, что переходит черту; он больше не мог прятаться за мыслью, что он просто пытался. Но в третий раз он понял, что назад пути нет. Первые два раза еще кое-как можно назвать безопасными. Он был единственным человеком, вовлеченным в его фантазии. Ладно, это не совсем безопасно, он играл с огнем. Он знал это. Надеть трусики — это одно, но это не то, чем занимается Майк. Его возбуждает образ самого себя в девчачьем нижнем белье. Во второй раз, когда он надел их, он рискнул и громко назвал себя красивым, повторяя это как молитву, наглаживая себя во время оргазма. Он кончил так сильно, что не мог встать, и заснул вот так, в трусиках, мягкий член все еще торчал из-за пояса. И да, он должен был осознать все тогда. Он должен был понять, что сильно облажался, когда ему пришлось отдирать ткань от своей кожи, прежде чем он ушел в школу на следующий день. Сидя в классе, немного зудящая, засохшая сперма на его лобке и на животе должна была преподать ему урок. Но это не так. Вместо того, чтобы выбросить их и притвориться, что ему не нравится мысль о том, чтобы быть красивым, он бросил всех, чтобы пойти домой и смыть доказательства своего отклонения. Он выстирал трусики в раковине в ванной, а затем, как идиот, повесил сушиться на заднюю часть дверной ручки. В свою защиту он действительно не думал, что Нэнси ворвется в его комнату, захлопнув за собой дверь. Редко кто приходит сюда, чтобы проверить его, не говоря уже о том, чтобы войти. Но вот она, забравшись на его кровать, с брошюрами о SAT и ACT в руках, с несколькими толстыми книгами на сгибе руки. — Нэнси, серьезно, ты должна стучать, — нервно говорит он, разрываясь между бегом к двери, чтобы сорвать их с ручки, или отвлечением внимания сестры от двери, насколько это возможно. В настоящее время он стоит с раскрытыми ладонями, пытаясь сохранить ровное дыхание. — С каких это пор ты стучишься, прежде чем войти в мою комнату? — спрашивает она, не подозревая о панике, которую вызывает. — Кроме того, это важно. — Это не может подождать? Она пожимает плечами. — Я имею в виду, я думаю да, но тебя больше никогда нет дома. — Я часто бываю дома, — оправдывается Майк. — Пожалуйста, Майк, — бормочет она с хитрой улыбкой на лице. — Тебя не поймать. И в этом есть смысл. Перед тем, как школа снова открылась, Джонатан и Джойс скинулись и купили машину, которую Уилл и Джонатан делят на двоих. Но чаще всего Джонатан зависает с Нэнси, оставляя машину Уиллу. Большую часть времени Тед с радостью раскошелится на бензин или ужин, если это означает, что он может немного побыть в тишине. Итак, Майк и Уилл проводят много времени вместе, едят фаст-фуд и ни о чем не разговаривают. Мило. Майк беспокоился, что из-за того, что им обоим нравятся мальчики, все будет странно. Но это имело обратный эффект, просто сделало их лучшими друзьями, которые снова все друг другу рассказывают. Хорошо. Почти все… Во всяком случае, у Майка нет веских аргументов против этого, поэтому он сдается и присоединяется к ней на кровати, расположившись так, чтобы она случайно не увидела почти высохшее синее кружево, свисающее с его дверной ручки. Разговор ошеломляет, Нэнси как-то больше заинтересована в будущем Майка, чем он сам. Она говорит о книгах, лежащих перед ней, обещая, что пока оставит только одну, чтобы он не был перегружен. Она спрашивает о колледжах, которыми он интересуется, и говорит о важности планирования сейчас, потому что следующий год будет выпускным. Он думал об этом, но он знает одно — что не пойдет в колледж без Уилла, а вот как сказать об этом кому-либо — не знает. Нэнси давит, настаивая на том, что у него должен быть хотя бы один хороший колледж, но, по-видимому, заявление, что он просто собирается поступать в те же места, что и все остальные, не является приемлемым ответом. Это запускает ее в беглый список лучших вариантов штата Индиана, и у него не хватает духу сказать ей, что он думает, что будет подавать документы в целый список университетов в Калифорнии; Уилл не скажет об этом прямо, но Майк уверен, что Уилл ненавидит то, что вернулся в Индиану и скучает по западному побережью. В конце концов, ей нечего сказать. Майк думает, что она догадывается, что он на самом деле не слушает. Какова бы ни была причина, ему все равно; он просто рад, что закончил говорить о своем будущем. Это не кажется таким уж важным, но все, кто старше него, кажется, думают, что если он не начнет действовать в ближайшее время, он бросит всю свою жизнь на ветер. Он берет книгу, которую она сует ему в руки, но не обещает, что просмотрит ее. Она хватает все остальное с его кровати и болтает, но Майк на самом деле не слышит. В его мозгу это оправдано, потому что он пытался оставаться включенным, когда она говорила о колледже, потому что это явно имело для нее значение. Никто не может сказать, что он не пытается. На этом должно закончиться положительным взаимодействием между ними двумя. На самом деле, пока Нэнси не поворачивается, чтобы уйти. Желудок Майка сжимается, потому что уже слишком поздно; он знает, что теперь он ничего не может сделать с трусиками. Может быть, ему повезет, и она их не заметит, но Майку виднее. Он все еще не может найти слов, когда Нэнси останавливается и спрашивает: — Майк, что это? — Что? — говорит он, притворяясь глупым. Он точно знает, о чем она говорит, ему даже не нужно смотреть на нее, чтобы понять, что она смотрит на нижнее белье на его дверной ручке. — Это мои? — спрашивает она немного раздраженно, пересекая комнату. Майк вскакивает, становится перед ней, чтобы сдернуть их с двери. Он засовывает их в карман джинсов и смотрит на Нэнси широко открытыми глазами. Сердце колотится у него в горле, и он не знает, что сказать. Она смотрит на него с отвращением, и он знает, что это потому, что она думает, что он украл их у нее. Но это не так. Если она собирается испытывать отвращение к нему, ей нужно, по крайней мере, знать правду. — Они мои. А потом ее лицо становится пустым; нечитаемое выражение может быть еще хуже. По крайней мере, когда она думала, что они принадлежат ей, он знал, что ей не по себе. Теперь он не может сказать, о чем она думает. — Не говори маме, — просит он, закрывая глаза и желая раствориться в полу. — Они мамины?! — восклицает Нэнси, отступая от него на шаг. — Майк, это еще хуже. — Это не так, ясно? Они мои, пожалуйста, никому не говори, — торопливо говорит он, сдаваясь, потому что уже сказал это однажды. Его лицо горит, когда он чувствует нежелательное и слишком знакомое тянущее усилие в животе. Он не возбужден. Это абсолютно не то, что происходит. Он заставляет себя открыть глаза, и на этот раз Нэнси просто выглядит сбитой с толку. Как будто она верит ему, но не понимает, какая польза Майку от пары трусиков. — Пожалуйста? — повторяет он, нуждаясь в том, чтобы она ушла, прежде чем ситуация станет для него еще хуже, прежде чем он больше не сможет притворяться, что признание того, что они принадлежали ему вслух, не было сексуальным.. — Э-э, — говорит она, качая головой и выравнивая выражение лица. — Я не буду. Я, эм, собираюсь вернуться в свою комнату. — Да, хорошо, — говорит Майк, глядя на ковер, когда она открывает дверь. Всего несколько секунд до того, как он останется один, но, подумав, он добавляет: — Спасибо. — Не упоминай об этом, — натянуто отвечает Нэнси. — Может быть, лучше их спрятать. Есть некоторые вещи о тебе, которые я действительно не хочу знать. Он не доверяет своему голосу, поэтому кивает, уткнувшись подбородком в грудь. Затем дверь с легким щелчком закрывается за ней, и он снова остается один. Когда он слышит явный признак того, что Нэнси входит в свою комнату, он наконец двигается, делая шаг вперед на трясущихся ногах. Шум в ушах не проходит. Это было с тех пор, как он вслух признал, что трусики были его. На самом деле, теперь, когда он один, это чувство угрожает захватить все его тело. Майк знает, что это такое, знает, что это сильное вожделение, знал бы это, даже если бы его член не начал прижиматься к штанам спереди. Однако он этого не понимает. Признание не должно было возбудить, оно должно было прояснить, что он не воровал нижнее белье у сестры. Но, боже, как только он забывает о стыде, который испытывает, он понимает, что признавать, что маленький кусок кружева в его переднем кармане принадлежит ему, на самом деле очень сексуально. Его стояк действительно мог бы иметь смысл, если бы он сказал кому-нибудь, кто не был его гребаной сестрой. И разве это не новая мысль - кто-то другой находит их? Это то, о чем он на самом деле мало думал, не считая угрозы со стороны своих ближайших родственников. По правде говоря, они единственные люди, которые регулярно заходят в его спальню, не считая Уилла... но он немедленно отбрасывает эту мысль, несмотря на то, что его член дергается при мысли о таком же смятении на лице Уилла. Только сейчас между ними все вернулось на круги своя. Конечно, Уиллу необязательно было бы знать о том, что Майк решил подрочить при мысли о том, что он найдет его испачканные спермой трусики, но Майк знает себя. Он ни за что не смог бы вести себя нормально рядом с Уиллом, если бы сделал это. Это не значит, что он не может просто подрочить, поэтому он вытаскивает из кармана все еще влажную ткань и идет обратно к своей кровати. Он разворачивает их, осматривает и хмурится, когда видит, что на них уже видны следы износа. Может быть, если бы он встал и как следует почистил их прошлой ночью, они все еще были бы в порядке, но теперь, даже после того, как их постирали в раковине, видны явные пятна, места, где резинка растянулась. Он был слишком груб с ними, обращаясь с ними так, как будто они не такие нежные, как кажутся. Он мог бы лучше, но он не совсем ясно мыслил. Он никак не сможет сохранить их дольше, если будет продолжать хватать себя через кружево, теперь только нежные прикосновения, если он хочет, чтобы они длились дольше. Майк никогда раньше так не делал, не торопился, слегка касался своего члена дольше нескольких секунд. С тех пор как он открыл для себя мастурбацию, это всегда было грубым и быстрым занятием. Смысл дрочки в том, чтобы кончить, верно? Какой смысл его выводить? Теперь он может придумать, по крайней мере, одну причину, чтобы попробовать не торопиться, и это милые маленькие трусики, которые он почти испортил, которые невинно смотрят на него с его коленей. Его кончики пальцев блуждают по местам, где они уже теряют свою форму, нити ослабевают, и он решает, что действительно еще не готов избавиться от них. Поэтому он переносит трусики на свою кровать, раскладывая их как можно лучше. Несмотря на их износ, он все еще считает их красивыми. Если бы они не были еще мокрыми, он бы их надел; он испытывает искушение, но решает, что просто посмотреть на них будет достаточно. Он снова встает, расстегивая ремень, морщась от резкого шума в своей почти тихой комнате. Где-то в глубине души он думает, что должен включить музыку, что-то, что заглушит звуки, которые он собирается издать, но сейчас он слишком возбужден, чтобы думать об этом; по крайней мере, его дверь заперта. Майк стягивает штаны и трусы, но передумывает быть полностью обнаженным и натягивает нижнее белье обратно; назовем это тренировкой для следующего раза, когда он снимет трусики. По крайней мере, таким образом, если он не сможет раздразнить себя до конца, он сможет дрочить так сильно, как захочет, в том, что на нем надето. Он ждет, пока не ляжет в постель, прислонившись спиной к изголовью, чтобы потрогать себя. Ему требуется вся его сила, чтобы подавить свой инстинкт и направиться прямо к своему члену. Вместо этого он задирает рубашку и проводит кончиками пальцев по животу, глядя на себя сверху вниз. Выпуклость в его трусах не так непристойна, как его член в трусиках. Это знакомо и на самом деле не вызывает такого же волнения, как вид себя, закутанного в тонкое кружево. Подражать своему собственному образу - это не совсем то, что он часто делает. Обычно он натыкается на фотографии мужчин в журналах, думая о том, чтобы отсосать член какому-нибудь безликому парню. Это темные воды для него, нечто неизведанное. Майк проводит пальцами по краю своего пояса, дыхание сбивается, когда мышцы живота непроизвольно дергаются. Как будто и много, и мало. Он хочет покачать бедрами вперед, но заставляет себя оставаться неподвижным, подождать. Экспериментально он скользит рукой вниз к верхней части бедра. Его кожу покрывает тонкий слой волос. Это почти щекотно, когда он двигает рукой дальше, сохраняя легкое давление. Он хочет большего, чувствует, как капает предэякулят из его кончика. Недостаточно, чтобы это было видно снаружи его нижнего белья. Еще. Он позволяет своей руке скользить между бедер, где он более чувствителен. Пальцы его ног сгибаются, когда он втягивает воздух. Прикосновение эхом разносится по его телу, словно призрак оргазма, и он удивляется, почему не сделал этого раньше. Однако было бы лучше с кем-то другим, если бы другой человек дразнил его. Он поеживается от этой мысли. Это слишком далеко, чтобы кто-то другой прикасался к нему вот так. Единственный другой гей, которого он знает, - это Уилл, и ему ни за что не было бы интересно заниматься этим с Майком. Но все же, когда он закрывает глаза, он видит Уилла, склонившегося над ним, касающегося его так, будто он вот-вот сломается. Он пытается положить этому конец, пытается представить, что это кто-то другой, но не может. Мысль о том, что Уилл видит его таким и хочет прикоснуться к нему, опьяняет. Это не может быть нормальным, вероятно, это еще одна из тех вещей, о которых ему следует подумать позже, но ему все равно, потому что воображаемый Уилл медленно проводит пальцем по внутренней стороне бедра Майка, останавливаясь в нескольких дюймах от его яиц. — Пожалуйста, — выдыхает он в пустую комнату, забывая, где он находится, забывая, что он один. Он хлопает свободной рукой по рту, смущение заползает в желудок. Впрочем, это не совсем нежелательно, поэтому он подталкивает это чувство немного дальше. Он воображает, что трусики видел Уилл, а не Нэнси. И, да. Это сработает. Он подносит руку к своему члену, пока не касаясь его. Воображаемый Уилл ухмыляется ему, глядя на то, как топорщится нижнее белье. — Что случилось, Майк? Из горла Майка вырывается вздох, когда он опускает руку, чтобы прикрыться. Он еще не двигает рукой, воображая, что Уилл обхватывает его член, ожидая, что Майк что-нибудь скажет. Однако он не может говорить. Даже если он не пытался молчать, он был слишком подавлен этим, тем, что Уилл одержал верх, чтобы делать что-либо, кроме жалобного хныканья. — Что? — нажимает Уилл. — Ты расстроен, потому что я увидел твои красивые трусики? Майк кивает. Он кивает, как будто Уилл здесь и может его видеть. — Ой, Майк, — воркует Уилл, мучительно медленно двигая рукой. — Все нормально. Ты хотел, чтобы я их нашел, не так ли? Майк шипит, приподнимая бедра навстречу его руке, предварительно намочив переднюю часть своих трусов. Он близко, до глупости близко. Он был уверен, что это займет больше времени. — Ты хотел этого, не так ли? — спрашивает Уилл, ускоряя движения руки. — Тебе даже не нужно это говорить. Я знаю, именно поэтому ты их не убрал. — Близко, — говорит Майк, даже не заботясь о том, что Уилла здесь нет, чтобы услышать, что он говорит. — Уилл, я близко. — Очень плохо, — отвечает он, сохраняя плавность движений и удерживая бедра Майка. — Я хотел видеть тебя в них. Держу пари, ты прекрасно выглядишь. Достаточно. Майк сильно прижимает ладонь к своему члену, его рот открывается, когда он издает сдавленный звук. Его бедра дергаются, а ноги сгибаются в коленях, когда он жестко кончает в нижнем белье. Он держит руку там даже после того, как его сотрясают последние толчки, не открывая глаз. Его лицо горит. Его тело превратилось в желе. Его мозг работает так чертовски громко. Это жужжание, оно все еще там, возможно, даже громче. Стыд, горячий и быстрый, пробегает по его телу при мысли о том, что он только что сделал, о линии, которую он провел в своей голове, которую он только что пересек. Он навсегда влюбился в Уилла еще до того, как узнал, что такое влюбленность. И это нормально, даже прекрасно. Кто мог знать Уилла и не влюбиться в него? Это первый раз, когда Уилл был фигурой в его фантазиях. Конечно, он прокрадывался и раньше, становясь человеком, привязанным к члену, который Майк сосет, но он всегда мог выкинуть Уилла из головы, когда это происходило. Сегодняшний вечер был другим. До него доходит, что он зашел слишком далеко. Он никак не сможет снова смотреть на Уилла, не думая обо всем этом. Придется чертовски держать себя под контролем, но он полон решимости. Он ни за что не облажается, вернувшись к своему лучшему другу. Майк собирается обвинить в этом чертовы трусики. Он хватает их, лежащие рядом с ним, и бросает оскорбительную одежду в ящик прикроватной тумбочки, прежде чем встать. Он ни за что не позволит себе снова заснуть в грязном нижнем белье.