Феминизация Майка Уилера

Утро понедельника странное; не потому, что будильник Майка разбудил его в то самое время, когда Уилл в его сне наклонялся для поцелуя, а потому, что, когда он подходит к заднему сиденью машины Уилла, Эл уже там. Еще более странным является абсолютно непроницаемое выражение лица Уилла и пустое пассажирское сиденье, все еще теплое после Эл; она, должно быть, вышла, когда они подъехали. — Доброе утро, — радостно говорит Эл, когда Майк усаживается на сиденье. — Доброе утро, Эл, — бормочет он, возясь с пряжкой ремня безопасности, слишком уставший, чтобы думать, почему их места в машине изменились. Как только он садится на место, он глядит на Уилла, который уже смотрит назад. — Доброе утро, Уилл. — Привет, Майк, — говорит Уилл, мягко улыбаясь, прежде чем сделать свой обычный маневр, чтобы выглянуть в заднее стекло, и его рука останавливается рядом с головой Майка. Хватка крепкая, под ногтями краска. Майк возится со своим рюкзаком, зная, что если он сейчас посмотрит на Уилла, Эл сразу это увидит. Он отказывался от поездок в школу специально для того, чтобы его бывшая девушка не заметила его интереса к ее брату. Сейчас, по какой-то причине, он на переднем сиденье, в опасной близости от Уилла, а Эл наблюдает за ним. Одно неверное движение, и он может взорвать свое тщательно сконструированное прикрытие. Он действительно чувствует ее взгляд на себе, как будто она знает что-то, чего не знает он, как будто она высматривает какую-то странность. Уилл, должно быть, сказал ей, каким мудаком был Майк; может быть, она знает, что он был странным по отношению к Уиллу из-за своей любви. Его реакция, вероятно, задела Уилла, он заслуживает смертельного взгляда, который она, несомненно, бросает на него. Майк почти уверен, что заслуживает гораздо большего. Он посматривает на свою сумку даже после того, как Уилл убирает руку с подголовника. Он не знает, как начать разговор и стоит ли вообще. Он знает, что Эл ничего не скажет; ей всегда было комфортно в тишине. В конце концов, Уилл начинает разговор под мягкие гитарные ноты, доносящиеся из динамиков. — Я еду в Индианаполис с Джонатаном на этих выходных. — Что? — спрашивает Майк, бросая рюкзак на пол. — В субботу они собираются на концерт группы, — уточняет Эл, все еще не сводя глаз с лица Майка. — И сходить в художественный музей, — говорит Уилл, глядя на нее в зеркало заднего вида. — Может быть, зоопарк. — Подожди, — говорит Майк, и шестеренки в его голове крутятся, — как долго ты собираешься быть там? — Мы уезжаем в пятницу после школы, — отвечает Уилл. — Мы должны вернуться в воскресенье днем. И по какой-то причине это вызывает у Майка комок в животе, как будто Уилл отказывается от него или что-то в этом роде. Так быть не должно, у них с Уиллом даже нет планов. Но вчера он решил, что будет хорошим другом, собирался попросить Уилла переночевать в эти выходные, чтобы он мог услышать об этом парне, который нравится Уиллу. Честно говоря, он должен чувствовать облегчение, что смог немного отложить этот разговор. В каком-то смысле так оно и есть, но его больше расстраивает то, что Уилл не будет принадлежать ему одному. — О, — бормочет Майк через несколько секунд, пытаясь сохранять спокойствие. — Звучит круто. Напряжение охватывает всех, и Майк понимает, что он виноват. Он ищет, что бы сказать, думает спросить, какой концерт, но не верит, что его голос может скрыть странную смесь эмоций, бьющую в его груди. Однако Эл спасает его. Вроде. — Ты должен заехать к нам на этих выходных, — говорит она. Коротко, по делу. Это резко. И Майк хочет сказать «нет», придумать оправдание, почему он не может, но затем Уилл говорит: — Я думаю, это отличная идея. Майк хочет сделать Уилла счастливым, ему нужно исправить то, как он вел себя несколько дней назад, поэтому он говорит: — Да, конечно. Он не обращает внимания на то, как у него переворачивается в животе, когда Уилл улыбается ему. Вместо этого он наклоняет голову и спрашивает свои колени: — На кого вы идете? Уилл сразу же оживленно начинает рассказывать о группе, о которой Майк никогда не слышал, или, может быть, он слышал, потому что Уилл упоминает кассету, которую они слушали в субботу. На самом деле он не слушал, слишком отвлекаясь на непреодолимое желание протянуть руку и прикоснуться к Уиллу. Ему все еще больно держать его за руку. К чести Майка, он решил, что будет работать над этим, даже если прогресса пока не наблюдается. — Ты слушаешь? — спрашивает Эл, потянувшись вперед, чтобы похлопать Майка по плечу, вырывая его из задумчивости. — Ага, — говорит он, пытаясь сделать вид, что точно знает, что происходит. — Конечно, я слушаю. — Я спрашивал, понравилась ли тебе песня, которую я тебе включал, — терпеливо говорит Уилл. — Э-э, я… — заикается Майк, вглядываясь в лицо Уилла и совершенно не в силах вспомнить ни одного разговора, слишком отвлеченный пальцами Уилла на руле. — Ага. Она хорошая. Действительно хорошая. Уилл, кажется, доволен ответом, но Майк знает, что Эл может что-то сказать. Она смотрит сквозь него так, как она делала много раз, прежде чем в конце концов сказала ему, что между ними не все в порядке и что им было бы лучше остаться друзьями. Теперь, когда он думает об этом, она, вероятно, уже знает всю правду о нем. Школа в поле зрения, когда Майк прерывает болтовню Уилла о Бостоне — банде, а не городе. Вообще-то, Уилл говорил о гитаристе; Майк почти уверен, что его зовут Том. Он должен прикусить свой язык; он хочет сказать Уиллу, что тренируется, что он может отыграть несколько песен. — Я могу… — начинает он, прежде чем тут же вспомнить себя. Эл прямо здесь. — Ты можешь что? — спрашивает Уилл. — Ничего, — говорит Майк, чувствуя, как горят его щеки. Наступает тишина. Прежде чем становится неловко, Уилл спрашивает: — У тебя все еще есть гитара, верно? Все, что Майк может сделать, это издать утвердительный звук, а затем Эл фыркает. Она фыркает, и Майк уверен, что она заметила румянец на его щеках или то, как он не доверяет своему голосу. Боже, он совсем прозрачный. Он держит голову опущенной, радуясь, что они подъезжают к стоянке, и он может убежать от созданной им атмосферы. Если он сможет просто дойти до школы, не сказав больше ни слова, ему, вероятно, удастся свалить вину за свое странное поведение на общую усталость, которая приходит по утрам в понедельник. Когда они паркуются, Эл выпрыгивает из машины и подбегает к тому месту, где Лукас толкает инвалидное кресло Макс в здание. Теперь это просто Майк и Уилл, оба неподвижны. Наконец, Уилл поворачивается на своем месте и тянется к своему рюкзаку, спрятанному на полу позади Майка. — Я хочу послушать, как ты играешь, — говорит Уилл, теребя молнию на переднем кармане. — Что? — спрашивает Майк, поворачивая к нему голову. Уилл смотрит на него, сжав губы. В его глазах такое решительное выражение, что Майк почти отводит взгляд. И щеки у него почему-то розовые. Он, наверняка, тоже знает. Эл хмыкнула, и Уилл понял в чем дело, а Майк не может дышать. — Гитара, — говорит Уилл, потому что Майк задал вопрос. — Я имею в виду. Если ты готов. Я просто подумал — я не знаю. Я не слышал, как ты играешь. В голове Майка крутится куча вещей, и он не может уловить ничего связного. Он не может придумать вескую причину, по которой Уилл попросил бы послушать, как он играет; не то, чтобы причина была важна, и не то, чтобы Уиллу нужна была причина. У них всегда были общие интересы. Вот и все; Уилл просто пытается сгладить ситуацию. Оливковая ветвь. — О, — говорит Майк, понимая, что теперь его очередь сделать это менее неловким. — Ага. Я, эм. Я не очень хорош, но я тренировался. Я могу сыграть кое-что для тебя. И это, кажется, не помогает снять напряжение, но Уилл улыбается, так что Майк думает, что все будет хорошо. Затем Уилл говорит: «Круто» и открывает дверцу машины, побуждая Майка сделать то же самое. — Круто, — бормочет Майк, закидывая сумку на плечо и выходя. А затем, поскольку он не хочет, чтобы Уилл думал, что он избегает его, он добавляет: — Если хочешь, можешь прийти сегодня вечером. Уилл переминается с ноги на ногу и, по-видимому, неохотно говорит: — Сегодня я не могу. — Семейный ужин, — вспоминает Майк, чувствуя себя глупо из-за того, что забыл. Уилл и Эл были заняты по вечерам в понедельник с тех пор, как вернулись в Хоукинс. — Может быть завтра? — предлагает Уилл, когда они идут к толпе студентов, направляющихся в школу. — Я могу отвезти нас туда после школы. — Ага, — отвечает Майк, изо всех сил стараясь не обращать внимания на стук своего сердца в груди. — Да, это звучит хорошо. — Хорошо, — говорит Уилл, и если бы Майк не знал ничего лучше, он бы подумал, что Уилл нервничает из-за этого так же, как и он. — Я, гм. Я должен идти в класс пораньше. Я действительно не понял задание. — Английский, верно? — спрашивает Майк, не нуждаясь в утвердительном кивке Уилла. — Я мог бы помочь. — Я знаю, — бормочет Уилл, пожимая плечами. Его голос теплый, как будто он предлагает Майку одеяло, хотя Майк и не знает, почему, когда он говорит: — Но мне просто показалось, что тебе нужен перерыв. Увидимся за обедом. А затем Уилл поворачивается и идет по коридору, не говоря больше ни слова. Движения Майка замедляются, он наблюдает за Уиллом так долго, как только может, чувствуя, как странная ямка растет в его животе. Это зашло слишком далеко. Майк знает, что должен признаться, но не знает, как сказать Уиллу, что он отдалился из-за собственных грязных фантазий. Это не пойдет хорошо, он уверен. Эй, Уилл. Я ценю твою заботу, но это действительно моя проблема. Просто каждый раз, когда я смотрю на тебя, я думаю о том, чтобы встать на колени и позволить тебе трахнуть мой рот. Я работаю над тем, чтобы справиться с этим, и пока что я не нуждаюсь и не заслуживаю твоего сочувствия. Он вырывается из своих мыслей, когда мальчик намного крупнее его сильно стучит ему в плечо и кричит: — Смотри, куда идешь, пидор! У Майка даже нет сил спорить, в любом случае, он заслужил это. Он стоит посреди коридора и думает о члене своего лучшего друга во рту. Он опускает голову, хватается за лямки и тащится к классу математики, пытаясь прогнать из головы образ Уилла, стоящего над ним. Утренней викторины в понедельник достаточно, чтобы выкинуть из головы любые мысли, не связанные с алгеброй. На самом деле, у Майка был один из самых продуктивных школьных дней за долгое время, может быть, за всю его школьную жизнь. К концу дня мозг Майка превратился в кашу; по дороге домой он отвлекается, позволяя Лукасу заполнить тишину историями из классов, которые он делит с Эл и Макс. Майк знает, что его прощание скомкано, но Лукас этого не замечает и съезжает с подъездной дорожки, как только Майк закрывает за собой пассажирскую дверь. Он бредет на крыльцо, вздрагивая, когда слышит повышенные голоса, доносящиеся изнутри. В последнее время его родители ссорятся. Несколько аргументов, которые он подслушал, касались денег. Раньше с этим никогда не было проблем, и не похоже, чтобы он заметил какие-либо изменения. Ну и никаких изменений, кроме ругани. В конце концов это пройдет; это всегда так. В доме становится тихо, когда он входит. Майк думает окликнуть кого-нибудь, но предпочитает прокрасться к лестнице. Он делает первые два шага, прежде чем голос матери останавливает его. — Майк? — говорит она странно спокойным голосом, как будто не она только что кричала. — Это ты? — Да, это я, — отвечает он. — Ты уже дома? — спрашивает она, ее голос становится ближе. — Э-э, — говорит Майк, переминаясь с ноги на ногу, когда из-за угла появляется ее голова. — Уже почти четыре. — Правда? — она спрашивает. — Должно быть, я потеряла счет времени. Майк кивает, не зная, что сказать. Она кусает щеку, руки скрещены, плечи напряжены. Он борется с желанием уйти, не говоря ни слова. Наконец, она качает головой и проводит рукой по лицу. — Ты сможешь забрать свое белье с нижнего этажа? У меня не было времени добраться до него. — Ага, — говорит Майк, застыв на месте. — Да, я могу это сделать, мама. Она движется к нему, и на мгновение ему кажется, что она собирается обнять его, но она этого не делает. Мама проходит мимо него, медленно поднимаясь по лестнице. Только когда дверь в ее спальню закрывается, Майк шевелится, достает свою еще теплую одежду из сушилки и исчезает в своей комнате. Корзина для белья стоит на его кровати до конца вечера; он не прикасается к ней, даже не смотрит на нее, пока не залезет в постель. Если бы он мог спокойно спать, не двигая ее, он бы не стал. Но он не может, поэтому бросает ее в угол. Одежда вываливается наружу, и он решает, что это проблема завтрашнего дня. Но что-то бросается в глаза. Из-под черных джинсов и синей фланели торчит ткань, которую он узнает как что-то от Нэнси. Юбка, думает он, розовая и с оборками. Должно быть, ее постирали вместе с его бельем. Это не первый раз, когда одежда путается. Майк наклоняется, чтобы поднять ее, намереваясь лишь сложить ее и отложить в сторону, чтобы вернуть завтра. Однако он этого не делает. Он держит ее, потирая пальцами слои кружева. Он видел, как Нэнси носила ее только один раз; их отец сделал замечания о том, что это было слишком коротко, слишком провокационно. Выглядит достаточно невинно, на его вкус немного пафосно. Не то чтобы у него был вкус к такого рода вещам; не похоже, чтобы он когда-либо думал о том, чтобы надеть юбку до этого самого момента. Он знает, что это не совсем правда: мысли об этом приходили мимоходом. Иногда Эл носит что-то слишком короткое, едва прикрывающее ее задницу, и Майк задается вопросом, каково это, быть таким незащищенным. Это не то, что он когда-либо пытался изо всех сил попробовать. Однако в его руках есть шанс. Прежде чем он успевает подумать об этом, он запирает дверь и стягивает треники. Он сбрасывает их и надевает юбку, натягивая ее на бедра, а затем останавливается, его большие пальцы все еще зацеплены за пояс. Майк знает, что ему следует опустить юбку; снять ее, сложить и притвориться, что она никогда не была в его комнате. Он помнит выражение лица Нэнси, когда она думала, что он украл ее трусики. Она, вероятно, сделала бы такое же лицо прямо сейчас, даже учитывая, что он ничего не крал. Это не делает происходящее правильным, но мысль о том, что это не его вина, не совсем, подстегивает его. Кроме того, Майк собирается снять юбку после того, как посмотрит на себя в зеркало. Это любопытство, простое и понятное. Он не позволит этому выйти из-под контроля. Он медленно открывает дверь шкафа, втягивая воздух, когда видит свое отражение. Его ноги кажутся длинными, обнажёнными так, как он не привык. Обычно он думает, что его ноги худые, без какого-либо мышечного тонуса, который делал бы их желанными. Однако сейчас он думает, что они хорошо выглядят; они увлекательны. Это вообще подходящее слово для такого? Майк не уверен. Все, что он знает, это то, что ему нравится, как юбка облегает верхнюю часть его бедер; ему даже нравится, что, когда он смотрит ниже на свои ноги, его волосы на ногах теперь стали еще более заметными. Очевидно, что он не должен носить такое, но именно поэтому оно ему и нравится. Его член, который он пытался игнорировать, приподнимает юбку спереди. Где-то между надеванием юбки и разглядыванием ног он стал твердым. Он даже не может точно определить, что так на него повлияло; наверное смесь всего происходящего. По правде говоря, он слишком занят желанием узнать, как материал юбки ощущается на его члене, чтобы думать о чем-то еще. Майк уже не думает о своих действиях, слишком поздно, он сдался в момент, когда надевал это. Поэтому он снимает трусы, накидывает их на выброшенные штаны, не сводя глаз с выпуклости на юбке. Она тонкая, но оборки скрывают что-либо компрометирующее. Если бы он носил ее при посторонних, они бы и не догадались, что он твердый. Затем его посещает мысль, которую он не может игнорировать, и он хватается за пояс, подтягивая юбку еще выше. Появляется головка его члена, тяжело висящая между ног. Несколько вещей происходят после этого одновременно. Майк задыхается, потому что, хотя он и ожидал этого, это гораздо более порнографично, чем он думал; его член дергается в поисках трения, подпрыгивая вверх и трется о подол; и шарик предэякулята пузырится с кончика, смачивая край юбки. — Дерьмо, — выдавливает Майк, наклоняясь и смахивая жидкость подушечкой большого пальца. Он судорожно вздыхает, прежде чем полностью опустить руку. — Какого хрена? В спешке он снимает юбку и отбрасывает ее в сторону, словно ткань обжигает его кожу. Прикосновение к себе, каким бы приятным оно ни было, напоминает ему, что это не просто чья-то фотография в журнале. Это он. В юбке сестры. Он смотрит на скомканную вещь, боясь поднять ее. В конце концов, однако, он подходит и тычет в ее ногой. Его носок соединяется с краем юбки там, где он просочился. Стыд нахлынул на него, но то, что заставило его член немного смягчиться, странно отличалось от того, что он почувствовал, когда признал, что трусики принадлежат ему. Он не может заставить себя поднять юбку, предпочитая пнуть ее в угол рядом с корзиной для белья. Однако куча грязного белья, которая была там сегодня утром, пропала. Но она не пропала, она чистая. — Дерьмо Майк запускает руки в волосы и отворачивается от одежды, когда осознание того, что его мама не только вошла в его комнату, но и забрала его затвердевшее, испачканное спермой нижнее белье, охватывает его. Из-за этого она вела себя странно рядом с ним раньше? Его отец знает? Поэтому они заказали пиццу во второй раз за четыре дня? Теперь, когда Майк об этом думает, он понимает, что ссоры в доме участились после того, как он украл эти дурацкие трусики. На самом деле все ведут себя странно. Ему интересно, знают ли они. Они должны знать, верно? Может быть, Нэнси рассказала им; может быть, поэтому она спросила, все ли в порядке с Майком. Теперь его член снова мягкий, откровения о том, что его сексуальное отклонение вызывает напряжение в доме, достаточно, чтобы убедить его одеться и притвориться, что он не собирался дрочить в юбке, которая ему не принадлежит. Он держит голову опущенной, зная, что дверца шкафа все еще открыта, а зеркало все еще указывает на него. От мысли увидеть свое отражение прямо сейчас его тошнит. Его руки трясутся, когда он натягивает нижнее белье, а затем и спортивные штаны. Потом он просто стоит там, упираясь пальцами ног в ковер, чувствуя себя худшим человеком в мире, собирая душевные силы, чтобы закрыть шкаф. Через несколько минут он понимает, что не сможет этого сделать. Он не может смотреть на себя прямо сейчас. Майк понимает, что лучшее решение сейчас — выключить свет, погружая комнату во тьму. Он шаркает к своей кровати, забираясь спиной к зеркалу, прежде чем его глаза успевают привыкнуть к слабому освещению. Сон не дается легко, в животе крутится чувство вины, потому что он не знает, как остановиться. У него ужасное чувство, что что-то грядет, что во всем будет виноват он сам. Он часами воспроизводит каждое взаимодействие со своей семьей, разбирая их на составляющие. И когда он, наконец, засыпает, это не тот сон, который помогает отдохнуть.