Феминизация Майка Уилера

Когда Майк просыпается, его голова раскалывается, срабатывает будильник, а мама кричит ему откуда-то из коридора. В горле першит до невозможности сглотнуть. Он пытается сесть, но не может. Его тело болит. — Майкл! — говорит Карен, распахивая дверь. Она выглядит расстроенной, и он чувствует себя немного виноватым за это. — Почему ты не готов? Машина Уилла уже здесь. — Я встаю, — хрипит он, переворачиваясь на бок и закрывая глаза, каждый мускул протестует движению. Когда он снова открывает их, его мама стоит над ним, ее рука заглушает пронзительный звук, исходящий от его тумбочки. — Что? — Ты заболел? — спрашивает она, ощупывая его лоб и цокая. — Ты горишь. — Я в порядке, — лжет он, все еще пытаясь встать, потому что Уилл ждет его внизу. Он отталкивает ее и говорит, — Мне нужно всего несколько минут. — Нет, — отвечает она, уперев руки в бока. — Ты болен, Майк. Он знает, что она права, знает, что ему следует перестать спорить. Тем не менее, он открывает рот, чтобы сказать ей, что с ним все в порядке, но его тело предает его, и он начинает кашлять, не переставая. — Ты сегодня не пойдешь в школу, — мягко говорит она, убирая волосы с его лица, когда он наконец отдышался. — Иди спать, я сообщу Уиллу, что ты болен. Затем она выходит из комнаты прежде, чем Майк успевает что-то сказать. Он стискивает зубы и выталкивает себя из постели. Путь к окну тяжелый, ноги трясутся, грудь горит. Тем не менее, он делает это, тяжело опираясь на подоконник, глядя на свою маму, наклоняющуюся к окну, чтобы поговорить с Уиллом. Он почти поворачивается и идет обратно к своей кровати, потому что чувствует, что не должен это смотреть; Уилл выглядит обеспокоенным, его рот быстро двигается. Майк знает, какой тон использует Уилл, даже если он слишком далеко, чтобы услышать слова. Это ошеломляет. Понимание, что Уилл беспокоится о нем, говорит сдавленным, приглушенным тоном, чтобы, несомненно, спросить о его благополучии. Майк этого не заслуживает. Он отступает, когда глаза Уилла находят его. Майк замирает, как будто его поймали за чем-то, чего он делать не должен. Его мозг соображает медленно, и он думает, что, может быть, ему стоит просто повернуться и притвориться, что он не наблюдает за происходящим внизу. Но затем Уилл улыбается, кончики его рта тянутся вверх. Желудок Майка переворачивается, что почти похоже на волну тошноты, когда Уилл поднимает руку в знак приветствия. Он действительно не понимает, почему Уилл так добр к нему, почему он всегда так рад его видеть. В последнее время Майк не был хорошим другом, он не был хорошим другом Уилла уже больше года. Тем не менее, он поднимает руку, возвращая жест. Необъяснимо, Уилл улыбается шире. От этого у Майка кружится голова, зрительный контакт кажется почти электрическим. По крайней мере, до тех пор, пока лицо Уилла не меняется, и он не мотает головой в сторону. Майк беспокоится, что это он все испортил, но потом видит Эл, ухмыляющуюся Уиллу. Его мама улыбается, как будто услышала шутку, но не совсем ее поняла. Майк отходит от окна. Он видел достаточно. Он никак не может наблюдать и за остальной частью этого разговора, потому что Майк уверен, что они обсуждают его очевидную любовь. Может быть, ему просто стоит повесить табличку на шею, и это будет менее смущающим, чем то, что он делает. Он шаркает по комнате, останавливаясь, чтобы схватить грязную юбку Нэнси и засунуть ее под свою кровать. Он устал, и его тело болит. Как будто все его тревоги прошлой ночи усиливаются. Его мама права, он болен. Ему нужно лечь и поспать. Он засыпает, как только устраивается поудобней; положение, в котором он находится, опасно, он слишком запутался в своих одеялах, но это единственный способ, которым он может дышать. Может быть, поэтому ему снится, что его сковывают лианы в Изнанке, Уилл вне досягаемости, его крики приглушены, рот закрыт. Глаза Уилла широко раскрыты, полны ужаса. Звуки, которые он издает, безумны, когда он борется, связанный, ограниченный. Он умоляет Майка о помощи. Майк бьется о холодные слизистые щупальца, страх заставляет его сердце биться быстрее, когда ледяная кровь течет по коже. Выхода нет; хватка на его запястьях и лодыжках крепчает каждый раз, когда он двигается. Уилл затих рядом с ним, его движения медленны. — Уилл? — Майк задыхается, его горло пересохло, как будто он кричал. — Уилл?! Такое ощущение, что на его теле лежит тяжесть, что-то цепляется за него и трясет вдобавок к живым веревкам, связывающим его на месте. Его щеки влажные, когда он снова зовет Уилла, чувствуя себя беспомощным. Невидимая сила, сотрясающая его, становится все сильнее, а затем его отрывают от похитителя. Но Майк не свободен, теперь он укутан более полно. Ему сдавливает грудь, и он уверен, что это конец. Рядом с ним умер Уилл, а теперь его очередь. Он рыдает, безобразно и громко, когда понимает, что это не какой-то ужас из другого измерения; это его мама утешает его и говорит, что с ним все будет в порядке. Он не уверен. Майк чувствует, что никогда больше не поправится. Мышцы болят, Уилла нет, горло горит. — Милый, с Уиллом все в порядке, — обещает она, крепко прижимая его голову к своему плечу. Н-да, здорово; он, должно быть, сказал что-то вслух. — Это был просто кошмар. Все в порядке. Верно. Кошмар. Майк мотает головой вверх-вниз, пытаясь усвоить то, что она сказала, глотая воздух. Теперь все в порядке. Они уже больше года в порядке. Векны больше нет; ворота закрыты. Все в безопасности. Майк поднимает руки, хватая маму за локти. Он хочет оттолкнуть ее; то, как он не может перестать плакать, смущает, и он предпочел бы терпеть это в одиночестве, но он не может заставить себя прекратить контакт. Прошло много времени с тех пор, как его так обнимали. В конце концов слезы прекращаются, но он не двигается, пока его мама не отстраняется. В его груди пустота, которой раньше не было. Майк должен сопротивляться желанию продолжить объятия. Его глаза закрываются, когда она вытирает влагу с его челюсти. — Лихорадочные сны — это не шутки, да? — мягко спрашивает Карен, вставая с кровати. Майк делает вид, что не чувствует себя брошенным. — Я принесла тебе тайленол и воду. Ты голоден? Майк берет стакан с водой, который она вкладывает ему в руки. Он немного отпивает, морщась при глотании. Затем его мама дает ему две белые таблетки, выжидающе наблюдая за тем, как он их принимает, проглатывая половину воды в чашке, запоздало понимая, как он действительно хочет пить. — Уже почти время обеда, — бормочет она, забирая стакан у Майка. Раздается тихий звук, когда она ставит его на тумбочку. — У меня есть банка куриного супа с лапшой, я могу подогреть для тебя. — Ага, — говорит Майк, морщась от того, каким маленьким он кажется. — Да, это звучит хорошо. — Хорошо, — мягко говорит она. — Я принесу тебе. Ложись обратно, ладно? Ему не нужно повторять дважды. Теперь, когда паника улеглась, утренняя головная боль вернулась с удвоенной силой. Положение, в котором он лежит, не совсем удобное, но он не думает, что это имеет значение; он все равно скоро будет есть. Но когда начинают действовать обезболивающие, Майк больше не может терпеть это горизонтальное положение. Он садится и допивает остатки воды, прежде чем встать с кровати и, шаркая ногами, выйти из своей комнаты. В доме тихо, когда он идет по коридору; должно быть, никого нет, кроме него и мамы. Спуститься по лестнице в его состоянии проблематично, внизу требуется остановиться, прислонившись к перилам, чтобы отдышаться. К тому времени, как он доходит до кухни, дешевый суп уже наливается в тарелку. Его нос настолько заложен, что он не может разобрать запах. Тем не менее, он говорит: — Хорошо пахнет, мама, — он просто хочет ее утешения и внимания но не знает, как еще его получить. — Что ты делаешь? — спрашивает она, ставя кастрюлю обратно на плиту. — Все в порядке? — Я в порядке, — отвечает Майк, садясь за кухонный стол. — Ничего, если я поем здесь? Она наклоняет голову, оценивая Майка, прежде чем кивнуть и вернуться к чему-то тихо шипящему на сковороде. Он не хочет думать о том, что означал этот взгляд. Это не казалось обвинением. Может быть, она решила проигнорировать все странности, которые он демонстрировал, потому что он болен. Несмотря на все то дерьмо, которое случается по его вине, она очень хорошая мать. И действительно, возможно, он слишком остро отреагировал прошлой ночью. Не похоже, чтобы она нашла что-то слишком смущающее. Конечно, его одежда свидетельствовала о том, что он не хотел бы демонстрировать, но хотя бы трусиков не было. У Нэнси также нет причин рассказывать ей о них. — Почему ты так смотришь на меня? — спрашивает Карен, ставя перед ним дымящуюся миску и маленькую тарелку с жареным сыром. — Ты на меня злишься? — спрашивает он. Это не то, что Майк хотел сказать, и явно не то, чего она ожидала, потому что она говорит: — Что? — Неважно, — отвечает Майк, кончиком пальца придвигая тарелку поближе. — Не знаю, почему я это спросил. — Ты думаешь, я злюсь на тебя? — спрашивает она. И черт, она садится рядом с ним. Майк пожимает плечами, в основном потому, что не верит, что голос его не предаст, но также и потому, что не хочет лгать. Он действительно думал, что она была зла на него вчера вечером. Она молчит, постукивая пальцами по столу, пока кусает внутреннюю сторону щеки. Однако он не может вынести ее молчания, поэтому говорит: — Ничего. Наверное, я просто выдумал это, потому что я болен. Как лихорадочный сон. Однако это не работает. Она делает долгий тяжелый вздох, прежде чем сказать: — Я не злюсь на тебя. Неважно, Майк. Я на тебя не сержусь. Это… странный ответ. Майк жует, макая уголок бутерброда в бульон. В том, как его мама наблюдает за ним, есть что-то тяжелое, но он игнорирует это, потому что слишком устал, чтобы анализировать любую информацию, кроме того факта, что проблема не в нем. Когда он откусывает от бутерброда, вкус становится неприятным, приглушенным. Но в качестве жеста доброты он говорит: — Это хорошо, мама. — Я вижу, что ты плохо себя чувствуешь, — бормочет она, улыбаясь, вставая со своего места. — Обычно ты не такой милый. Майк не думает, что это должно быть издевательством над ним, но похоже. Он мог бы быть немного добрее, если бы постарался. Просто он не может удержаться от язвительных замечаний и закатывает глаза. Майк пытается, очень старается, но его рот всегда шевелится, прежде чем он успевает что-то с этим поделать. — Мне очень жаль, — говорит он, потому что так оно и есть. Нет причин для его упрямства, его резкости. — Милый, — воркует она. — Тебе не нужно сожалеть. Большую часть времени ты выражаешь привязанность по-другому. — Что это значит? — бормочет он, передвигая лапшу в миске. — Ну, обычно, когда тебя что-то волнует, ты… напорист. Майк тяжело дышит носом; «напористый» — не совсем то слово, которое употребил бы Майк. Собственничестский, наверное. Грубый. — Но иногда, когда ты хочешь, — медленно продолжает она, тщательно подбирая слова, — ты можешь быть мягким. Нежным. И Майк смеется над этим. Однако смех превращается в приступ кашля. Когда он наконец приходит в себя, брови его мамы нахмурены, руки подняты, как будто она собирается схватить его. — Ты в порядке? — спрашивает она. — Я в порядке, — бормочет он. Он откашливается, прежде чем сказать: — Я думаю, что ты ошибаешься. — Что ты имеешь в виду? — она спрашивает. — Я не… нежный, — отвечает Майк. — Это совершенно точно неправда, — возражает она, снова садясь рядом с ним. — Ты всегда был нежен с людьми, которые тебе небезразличны. Майк ерзает в кресле, вдруг очень смущаясь. Он занят едой, надеясь, что она бросит это, и в первую очередь сожалея о том, что сказал что-то. Однако мама не оставляет эту тему, на самом деле кажется, что она физически не может. — Майкл, — говорит она, и, черт возьми, он ненавидит звук своего полного имени, — я никогда не встречала никого, кто любил бы так яростно, как ты. — Мама, — говорит он; его лицо в огне. Он хочет, чтобы это закончилось. — Я серьезно, — продолжает она, не понимая намека. — Я видела, как ты ведешь себя со своими друзьями. В тебе есть мягкость, Майк. Он сглатывает ком в горле. Это противоречит всему, во что он верит о себе. Он портит все, ломает все. Его высокомерие вызывает ссоры, напряженность между его друзьями. Дело в том, что Майк постоянно все портит. Она встает, наклоняется над ним, чтобы поцеловать его в макушку, прежде чем вернуться на кухню. — Возьми с собой стакан воды, когда вернешься наверх, — говорит Карен, включая воду в раковине и занимаясь мытьем посуды. — Нужно пить больше жидкости. Майк знает, что она ушла только потому, что видела слезы в его глазах. По крайней мере, она дарует ему эту маленькую милость после того, как надавила на болезненную эмоциональную точку, о которой он не подозревал. Он не совсем доедает, но ест достаточно, чтобы его мама ничего не сказала об этом. Затем Майк возвращается в свою комнату и тут же засыпает благословенным сном без сновидений. В следующий раз, когда он проснется, мир кругом слишком теплый. Полуденное солнце пробивается сквозь шторы, которые он забыл закрыть этим утром; оно попадает ему прямо в глаза. Он закрывает лицо рукой, скуля от дискомфорта. Но рядом кто-то смеется. — Хочешь, я задерну шторы? Майк тут же выпрыгивает из постели, когда понимает, кто говорит. Он падает на пол, а перед этим над ним стоит человек, которому принадлежит голос. — Извини, — бормочет Уилл, опускаясь на колени рядом с Майком, чтобы помочь ему встать. — Я должен был дать тебе время проснуться, прежде чем заговорить. — Все в порядке, — тупо отвечает Майк, не отрывая взгляда от лица Уилла, когда его, по сути, вручную забрасывают обратно на матрас. — Как давно ты здесь? — Пару минут, — говорит Уилл, усаживаясь у изножья кровати. — Я принес тебе домашнее задание. — Вау, — саркастически говорит Майк, закатывая глаза и прислоняясь к спинке кровати. — Это именно то, что я хотел. — Да, я так и знал, — говорит Уилл, улыбаясь ему. Затем более мягко: — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем сегодня утром, — отвечает Майк, возвращая улыбку. — Все равно хреново. — Извини, — бормочет Уилл. — Я не останусь надолго. — Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь, — говорит Майк. — Я скучал по тебе сегодня. Он сожалеет о своих словах из-за того, насколько уязвимым они заставляют его чувствовать себя почти сразу. Опускает голову, пытаясь избежать взгляда Уилла. Однако это правда. Он ищет, чем бы заполнить тишину, когда Уилл говорит: — Я тоже по тебе сегодня скучал. Обед отстой без тебя. Майк не знает, что на это сказать. В его груди снова появляется это глупое чувство надежды, когда он узнает, что Уилл думает о Майке, когда его нет рядом. Он напоминает себе, что, на самом деле, для лучшего друга совершенно нормально скучать по нему, когда он отсутствует. — Как прошел остаток дня? — спрашивает Майк, подавляя головокружение; он чувствует, что это грозит вызвать новый приступ кашля. Собственно говоря, любой разговор грозит вызвать приступ кашля. Он надеется, что вопрос заставит Уилла заговорить, и он сможет посидеть и послушать. Уилл, похоже, счастлив заполнить тишину. Он рассказывает Майку о своем дне, начиная с того проклятого урока английского, который, кажется, вызывает у него затруднения. Приятно, когда Уилл рассказывает ему о сплетнях. Когда они только вдвоем, Уилл больше высказывает свое мнение, заканчивая истории собственными мыслями о разыгравшейся драме, вставая на чью-то сторону, чего он не делает, когда вокруг все остальные. Он почти заканчивает рассказ о том, как чирлидерша публично рассталась со своим бойфрендом-баскетболистом, когда в дверь Майка стучат. Затем она со скрипом открывается, и Нэнси стоит там с тарелкой в ​​одной руке. — Мама говорит, что Майку нужно поесть и вернуться в постель, — извиняющимся тоном сообщает она. — Извините, ребята. Теперь, когда Нэнси пришла с едой, Майк понимает, что немного проголодался, но все равно говорит: — Я могу поесть позже. Я хочу провести время с Уиллом. — Нет, все в порядке, — спешит сказать Уилл, резко вставая после тяжелой паузы. — Наверное, мне пора домой. Поправляйся, Майк. Он проскальзывает мимо Нэнси, у которой любопытное выражение лица, рот сжат в ухмылке. — Между вами все в порядке? — Да, — немедленно отвечает Майк, обороняясь. — А почему бы и нет? — Я не говорила, что это не так, — отвечает она, пересекая его комнату и опуская тарелку на тумбочку. — Я просто дразню тебя. — Точно. Похоже, она собирается сказать что-то еще, и Майк уверен, что это о том, что она знает, что он влюблен в Уилла, что он не скрытен и ему нужно быть осторожнее. Но она этого не делает. Вместо этого она говорит: — Тебе нужно ещё тайленола? — Эм-м-м. Да, — говорит он, медленно моргая. — У меня все болит. — Не драматизируй, — отчитывает она, выходя из комнаты. — Я вернусь за твоей тарелкой. Когда за ней закрывается дверь, Майк наконец просматривает то, что она ему принесла. Мясной рулет, картофельное пюре и морковь. Вероятно, это первая еда, приготовленная с нуля, которую они ели за последние несколько недель. Он не думает, что когда-либо так радовался жареной моркови. Все вокруг не было нормальным в течение долгого времени, что он приписывает это взрослению и травме, полученной в его специфическом детстве. Однако сегодня казалось, что все так, как должно было быть. Он не любит, когда с ним обращаются как с ребенком, но о нем заботились. Такого давно не было. И ему очень нравилось удивляться Уиллу. Все время, пока Уилл был здесь, Майк говорил себе, что Уилл просто делает то, что делают хорошие друзья. Но теперь, когда Уилла нет в его комнате, Майк позволяет себе поиграть с идеей, что Уилл пришел, потому что он любит Майка так, как Майк любит его. Глупо то, как он ухмыляется в свою еду при мысли о том, что Уилл сидит рядом с ним, а не на другом конце кровати; они бы держались за руки, думает Майк — как в детстве. Это был способ утешить друг друга без слов. Всякий раз, когда Уиллу было грустно, Майк хватал его за руку и сжимал, пока не привлекал внимание Уилла. Он не помнит, когда перестал это делать. Должно быть, это было после того, как он начал встречаться с Эл. Он представляет, как Уилл целует его в лоб и спрашивает, чем он может помочь. Есть момент, когда он думает, что это немного странно, что он фантазирует о том, чтобы к нему прислушивались, но он преодолевает это. В любом случае, никто не может заглянуть в его разум. Плюс он болен, так что он думает, что заслужил это. Майк глубоко погружен в свою сконструированную реальность, когда Нэнси возвращается в его комнату. Он вздрагивает, чуть не переворачивая тарелку у себя на коленях, и бросает на нее свирепый взгляд. — Стучи в следующий раз, — ворчит он, отставляя почти пустую тарелку в сторону. — Я постучала, — просто говорит Нэнси, подходя к Майку. — Протяни руку. — Зачем? — спрашивает он, все равно протягивая ее. — Лекарство, — отвечает она, бросая ему в ладонь две белые таблетки. — Ты закончил есть? Майк кивает, отпивая из чашки, стоящей на тумбочке. — Можешь взять тарелку. — Все для вас, ваше высочество, — язвит Нэнси, наклоняясь, чтобы взять его тарелку. Ее голос становится добрее, когда она говорит: — Тебе еще что-нибудь нужно? — Нет, — отвечает он, прячась под одеяло. — Вообще-то, ты не могла бы выключить свет? — Нет проблем, — сообщает она, щелкая выключателем и позволяя тьме заполнить комнату. — Спокойной ночи, Майк. Надеюсь, утром тебе станет лучше. — Спокойной ночи, Нэнси. Он не бодрствует долго после того, как за ней закрывается дверь. Но прежде чем заснуть, он слышит в коридоре приглушенные голоса; он не может разобрать, что они говорят, но приглушенный тон звучит серьезно. Если бы он не так устал, если бы его мышцы не болели так сильно, он мог бы встать, чтобы попытаться разобрать, о чем они говорят. Как только ацетаминофен начинает действовать, разговор становится тише и сходит на нет. Какое-то время мир становится плюшевым и тихим. Приятно. Однако в конце концов он шевелится. Он пытается перевернуться на спину, но сталкивается с чем-то твердым. В замешательстве он перекатывается вперед, но руки сжимаются вокруг его талии, прижимая его к груди человека позади него. — Ты в порядке? — Уилл? — спрашивает Майк, переворачиваясь в руках Уилла. Он ослабляет хватку, но не отпускает Майка. — Что ты делаешь? — Я спал, — отвечает Уилл, улыбаясь Майку и глядя на его губы. — Как дела? — Я, э-э, — запинается Майк, инстинктивно высовывая язык, чтобы смочить губы. — Почему ты в моей постели? Это заставляет Уилла смеяться, тихо и тепло. Это идет прямо к члену Майка, и сейчас действительно не время для этого, не тогда, когда он достаточно близко, чтобы Уилл мог почувствовать это. — Ты специально прикидываешься дураком? — спрашивает Уилл, косясь на Майка в темноте. — Что? — спрашивает Майк. — Нет. — О, — говорит Уилл, видимо, находя смысл, которого не было в ответе Майка. — Так ты просто забыл, что у нас запланирована ночевка. — У нас? — Ммм, — мычит Уилл, раскачиваясь в пространстве Майка. Он чувствует дыхание Уилла на своих щеках. — Ты пригласил меня сюда, помнишь? — Угу, — шепчет Майк. Он не совсем уверен, что слышал, что сказал Уилл; каждый нерв в его теле находится в состоянии повышенной готовности. — Ты помнишь, что ты сделал после того, как я забрался рядом с тобой? — Скажи мне, — спрашивает Майк, его глаза закрываются. — А что, если я покажу тебе вместо этого? — спрашивает Уилл, и тут его рот оказывается на губах Майка. Он целует Майка крепко, горячо и многообещающе. Прежде чем Майк успевает ответить должным образом, Уилл отстраняется. — Я хочу отплатить за услугу. — Услугу? — Да ладно, Майк, — усмехается Уилл. — Ты нарочно прикидываешься дураком. Это игра или что? Это звучит, как объяснение, так что Майк соглашается: — Да. Это игра. Он вознагражден за это; Уилл наклоняется вперед, на этот раз медленнее, прижимая их губы друг к другу. Это мягкое, нежное потягивание и подталкивание, и когда Майк начинает возбуждаться, он не скрывает этого. Он делает наоборот, расслабляясь в руках Уилла, позволяя их бедрам соприкасаться. Уилл проглатывает шум, который издает Майк, когда его находит такая же твердость. Затем Уилл улыбается ему в рот. — Волнуешься? — спрашивает он, достаточно близко, чтобы их губы соприкасались, когда он говорит. Майк вздрагивает и кивает, не доверяя своему голосу и совершенно не находя слов. Однако Уиллу нравится этот ответ, он снова целует Майка и толкает его на спину. Он не совсем уверен, как Уиллу это удалось, но сейчас он сверху Майка. Уверенными руками Уилл обнимает его лицо, регулируя угол, чтобы он мог лизнуть Майку в рот. Он влажный, почти неприятный, но Майк прикасается языком к языку Уилла и задыхается от стона, его бедра непроизвольно дергаются. — Я не помню, чтобы был таким нетерпеливым, — бормочет Уилл, когда через несколько мгновений отклоняется от Майка, его руки ложатся ему на грудь. Он устроился на коленях Майка достаточно далеко, чтобы Майк не мог прижаться к нему для трения, и он проводит глазами по телу Майка, цепляясь за его соски. Руки Уилла поднимаются, чтобы накрыть их, его большие пальцы дразняще пробегают по чувствительной коже. Майк стонет и выгибается от прикосновения, но Уилл скользит руками вниз по телу Майка, явно думая о цели. Все, что может сделать Майк, это лечь и позволить ему. — Могу я? — спрашивает Уилл, останавливаясь и проводя кончиками пальцев по поясу трусов Майка. — Да, — задыхаясь, говорит Майк. — Ты можешь делать все, что захочешь. — Буду иметь в виду, — отвечает Уилл, стягивая нижнее белье Майка до середины бедер. Его член шлепается о живот, из груди Майка вырывается пронзительный стон. Уилл тихо смотрит на него, его руки сжимают мягкую плоть верхней части бедер Майка. — Ты великолепен, Майк, — бормочет Уилл, наклоняясь, чтобы поцеловать его ногу, вызывая мурашки по коже. Майк не может ответить, потому что Уилл говорит именно то, что он хочет услышать, разговаривая с ним так, как он хочет, чтобы с ним разговаривали. Стыдный звук вырывается из его открытого рта, когда Уилл целует внутреннюю часть его бедер. Затем он вцепляется в пятно, нежно посасывая, прежде чем прикусить бледную кожу и вызвать визг Майка. — Извини, — бормочет Уилл низким голосом. — Я сделаю это для тебя. Майк начинает спрашивать, что, но рот Уилла поглощает его член, и из груди Майка вырывается гортанный звук. Он издает похожий звук, когда Уилл останавливается, ухмыляясь Майку. — Приятно, правда? — он спрашивает. — Пожалуйста, продолжай, — умоляет Майк, откидывая голову на подушки. — Хорошо, — говорит Уилл. Однако он не начинает снова. Он ждет, пока Майк посмотрит на него сверху вниз, чтобы сказать. — Посмотри на меня. Майк лихорадочно кивает, не сводя глаз с Уилла, когда тот хватается за основание его члена и наклоняется, облизывая кончик. То, как Уилл поддерживает с ним зрительный контакт, ошеломляет; он тонет в нем, но в то же время это его единственный спасательный круг. Затем, без предупреждения, Уилл наклоняет голову вниз, его губы обхватывают ствол. И это самое порнографическое изображение, которое Майк когда-либо видел в своей жизни. Все его силы уходят на то, чтобы не толкнуться в тепло его рта, но затем Уилл хлопает Майка по бедру и выжидающе смотрит на него. Он дает Майку разрешение. И это горячо, так горячо, что он не может удержаться от того, чтобы сказать это, когда трахает рот Уилла. Он перемещает руки от сжатых в кулаки простыней к волосам Уилла, крепко удерживая голову. Затем он все портит и говорит: — Кажется, я люблю тебя. Майк не видит реакции Уилла, потому что слова потрясают его прямо во сне. Он весь в поту и тверд как камень. Передняя часть его трусов мокрая от предэякулята, как будто он помочился в них. Он тянется вниз, вздрагивая от того, насколько он чувствителен, как его член преследует прикосновение. Все, что потребуется, это несколько движений, и с ним будет покончено. И он тянется вниз, чтобы обхватить себя руками, но фраза, разбудившая его, эхом отзывается в его голове. Это то, что он хотел сказать? Он любит Уилла? Майк действительно любит Уилла, он это знает. Но это кажется большим, чем то, что происходит между двумя друзьями. Это кажется серьезным. Он засыпает, его рука покоится на выпуклости нижнего белья, пока он разбирает в голове разницу между платонической и романтической любовью.