Творец, что музы лишён.

Лучше говорить или умереть?¹

Джеймс не любил молчать. О, пожалуй, «не любил» – слишком громкое заявление. Окажись он в кругу тех, кто ему близок, да даже если не с ними – именно Поттер станет тем, кто расскажет больше всего историй, кто будет болтать, болтать без умолку, и удивительно только, как дышать не забывает. Но весь этот день тот молчал. Художник вёл его по самым разным выступам острых утёсов, словно это было не больше, чем обыденная прогулка двух давних друзей, которым шум лишний претит. Тишина, вопреки всему, не давила на его плечи, но оставляла с пропастью между шагами, в которую упасть – дело простое. Регулус не любил говорить. Поэтому он всей душой отрицал любые туристические маршруты: ему не нравилось ни рассуждать вслух, ни задавать кому-то вопросы, наслаждаясь затем не видом вокруг и звоном природы, а бесчисленным множеством лиц. Регулус и сейчас не особо хотел говорить, вопреки тому, что сам организовал их поездку. Попытки что-либо себе объяснить были в какой-то степени тщетны: все причины, возникшие в его голове уже после совершённого столь яро поступка, казались ему абсурдными, глупыми, совершенно бессмысленными. — Говорить или умереть? — Что? Джеймс улыбался: он улыбался почти всё время, словно и не было под ногами никаких пропастей вовсе. Словно не билось наново так громко сердце, когда желание нарушить тишину всё же о себе дало знать. — Что лучше: говорить или умереть? Должно быть, в этом есть какая-то хитроумная тайна: должно быть, он должен заметить в этих пейзажах то, что видел визави, но не было в них той ночи глубокой, той затяжной тишины, того буйства, что придавал ей дланью своею художник однажды. Словно все эти скалы ирландские, словно вся водная гладь там, впереди – совершенно не то. — Говорить – значит рисковать умереть. Регулус останавливается у одного из бесчисленных углов, усаживаясь снова там, где впервые подолгу сидел и размышлял обо всём, что накопилось: всём, что пыталось стать позже набором красок. — Но умереть – значит никогда не говорить. Не задумываясь, Поттер становится подле, готовый всегда протянуть руку, дабы ухватить того, кто рискует сорваться. — Жизнь без риска всяко лучше. — Вы потому на краю сидите? — Это другое. Разумеется, это другое. — И, тем не менее, Вы пригласили меня. — это не в стиле младшего Блэка: вещь очевидная настолько, что его и лично знать не обязательно вовсе. Но и сам Джеймс, конечно, некоторые из тех вещей успел понять, пусть Сириус и не говорил ему почти ничего. — Мой брат считает, что Вы внимательны к деталям. — всё дело в формальностях: Регулус сам не замечает, как цепляется за слова Сириуса, лишь бы не признавать для себя, что ему просто вдруг захотелось. Не было никакого повода, кроме самого банального и, казалось бы, такого простого. — Я хотел понять насколько, раз он вторит, что Вы желаете познакомиться. И доказать ему, что он не прав. — Вы испытываете меня? — В какой-то степени. Я не очень люблю новые знакомства, Джеймс, но у меня есть основания полагать, что Вы попытаетесь зайти дальше, чем я того хочу. Но когда дело доходит до тех, кем волей-неволей восхищаешься, то портить о себе первое впечатление вовсе не хочется, опять же. Джеймс правда хотел зайти дальше: картины оставляли в нём след, затрагивали тонкие струны, ещё не знавшие алой крови израненных пальцев. Беспокоили разум, поселяя в самых тёмных участках его золотой клетки желание понять, что же это за человек. — Я не стану отрицать, что стал бы пытаться. — Даже если это бессмысленно? — Даже если. Ветер, что лениво начинает слагать свою повесть, обещает минутами позже взбушевать с ярой силой, вынуждая младшего Блэка подняться и отойти от злополучного края. Солнце зайдёт за горизонт часа через два, а это значит, что у него ещё есть немного времени. — Какая глупость. Это и правда глупость: Джеймс это знает. Он всегда готов разбить себе голову, даже если это лишено смысла. Он не успокоится, пока в груди не утихнет пламя, даже если разум вторит о том, что нет никакого резона во всём. Регулус? Регулус старается игнорировать всё, что он чувствует, и жить так, как жить будет правильно, но чем дальше – тем меньше он понимает, что вообще считается правильным. — Говорить или умереть? — потому и сам интересуется, оборачиваясь и пытаясь понять, как можно ходить и всегда улыбаться лишь потому, что тот это может. — Сегодня я предпочту говорить. — А завтра? — А завтра я, возможно, умру. А то, что будет завтра – Джеймса не особо волнует. Он предпочтёт риск, предпочтёт быть с собой честным, даже если это станет граблями, даже если он знает, что это станет граблями. Скажи, сделай что-нибудь – только не молчи. Это то, что он выбирает. Это то, что он всегда выбирает. И в пещере, где никогда не было света, пробились первые лучи заходящего солнца. Регулус ведёт его туда просто потому, что он может: он уже позвал Джеймса, он уже совершил эту ошибку, о которой когда-нибудь пожалеет. Где тот самый спуск Блэк помнит наизусть, вечно умудряясь споткнуться об один и тот же камень, но именно здесь была старенькая лодка, которой он из раза в раз пользовался: не помнит, как впервые её обнаружил, но, как оказалось, плыть на той самому вглубь – невероятное приключение. — Это тоже из разряда жизни без риска? — с иронией замечает Поттер, вскидывая бровь на саму идею. Нет, он верит Регулусу и его замыслу, конечно, но сама мысль, право, не очень уж безопасна. — Джеймс. — Молчу. Изнутри тянет чем-то затхлым, холодным и едким, что вплетается под кожу и мешает полноценно дышать, покуда свет фонаря не освещает так много, как было бы достаточно в перспективе. Джеймс не жалуется: для него тот самый вопрос безопасности – вещь вторичная. Он в целом занят разглядыванием острого потолка, неровных стен и водной глади, под которой не видно совсем ничего. Он занят тем, как раскачивает лениво лодку, как под водой может быть что угодно: вдруг найдутся там твари из сказок, что утащат их за собой, и никто никогда не узнает? Он смотрит на Регулуса, который дважды отказался от помощи в гребле, и разглядывает черты в новом, тусклом свете совсем. Всё равно не запомнит. Странно получается: он смотрит, смотрит и смотрит, но стоит глаза закрыть – так образ теряется, мешается с тьмой первородной, словно нет его здесь совсем. Там, немного дальше – гора камней, по которой приходится ступать особенно осторожно: один шаг неверный – и голову разбить себе окажется самым плёвым вдруг делом. Но юного Блэка, казалось, то не волнует: он взбирается на самую гору, усаживается и тянется к рюкзаку, что был взят с собой, лишь бы достать блокнот и карандаш. Фонарь освещает практически ничего, но ему, кажется, так даже лучше. Джеймс снова молчит. Вопреки желанию открыть рот, вопреки натуре своей – он молчит, улавливая движения пальцев, улавливая буйный нрав в том, как контур один перебивает другой, как много линий кажутся такими лишними-лишними-лишними, как кажется лишней вся их формальность, которую он тоже так долго хранить не привык. — Почему отчаяние и тревогу? — Что? Регулус, вопреки всему, сегодня решается говорить. А завтра он, возможно, тоже умрёт, вспоминая об ирландских утёсах и том, кого сюда себе позволил пустить. — Вы сказали, что видите в моих работах отчаяние и тревогу. Я думал об этом. Всё ещё считаю, что это глупость, но почему именно они? Возвращаясь к старым заметкам, вспоминается факт о том, что в ясные дни с утёсов видны Аранские острова и долины Коннемары: как принято считать у местных жителей, именно они являются главной достопримечательностью Ирландии. Но Регулус, как правило, прячется на самое дно, и нет ему дела совсем до того, что с утёсов тех видно. Регулус, как правило, всю свою жизнь прячет себя самого так глубоко, что оставляет под солнца лучами лишь бесформенный лик, сотканный уставами родной семьи и их речами о том, как вообще жизнь эту жить нужно. — Вы всегда торопитесь. Даже сейчас, держа в руке карандаш, Вы куда-то спешите. Я молчу о том, что это уже пятый листок за последние... десять минут. О. И правда. Регулус и не заметил. Он никогда этого не замечает: конечно, под конец работы количество смятых листов и парочка оставленных холстов прочь о себе знать дают, но в процессе всё это кажется очень неважным. — Это не отвечает на мой вопрос. Что такого в желании видеть идеальный результат? — В том, что искусство – это не экзамен. Линии можно стереть, мазок на холсте – перекрыть. Но каждая Ваша картина, Регулус, ощущается чем-то, во что вложено только отчаяние. Складывается ощущение, что Вы пытаетесь вложить в работу все свои чувства, но всё это в итоге теряется в желании даже их сделать идеальными для того, кто будет смотреть. — Получается плохо, я полагаю. — хмыкает себе под нос на всё это дело, вновь возвращаясь к блокноту. Мысль чужая, казалось бы, должна раздражать, но она, почему-то, даже с этой ношей справиться не могла. — Получается хорошо, если не всматриваться. Люди высоко ценят Ваше творчество, но, признаться, я так и не смог сопоставить то, что видел, с тем, кем Вы являетесь вне всех этих картин. Я смотрю на двух разных людей, и один из них кажется... — Джеймс замолкает, решая, что столь грубым словом лишний раз усугубит положение, которого, право, и без того чудом добился. — Лжецом? — Грубое замечание, но в какой-то степени, да, именно так это и выглядит. Сириус говорил ему то же самое. Эван говорил ему то же самое. Теперь то же самое ему говорит совершенно незнакомый, казалось бы, человек. Ну и дрянь. — Ясно. Впервые за жизнь молчание казалось Регулусу слишком тошнотворным и давящим: монолит на плечах обещал превратить его в ничто всё больше с каждой минутой, что он молчал. С каждой минутой, что он пытался нарисовать часть той пещеры, которую без чувства стыда покажет обществу, что избегает порой как огня. — Писать картины – это то, что получается у меня лучше всего. Я не хочу думать, сколько лишних деталей появится, если не буду осторожен с работой. — Из деталей состоит мир вокруг. — Их чрезмерное количество может лишь испортить работу. — Остальное можно стереть в процессе. Так же, как можно перекрыть старые мазки. Вы тратите слишком много времени и ресурса, повторяя одно и то самое действие. Это не утомляет? — Утомляет. — он признаётся в этом, поднимаясь с места и ловя себя на мысли, что брать сюда кого-то – всё-таки и правда ошибка. Он так и не смог изобразить это место так, как было бы в перспективе. Может быть, получится в следующий раз. Может быть, дело не в этом. — Я хочу вернуться в город. Дело ведь и правда не в этом.