Прокол колеса Сансары

Опрокинув в себя еще один тамблер с виски, Антон запрокидывает голову, жмурится до морщин у глаз и на лбу, мотает головой, перебивая горечь и жар в горле, и прокручивается на барном стуле под смех Егора и Эда. Они действительно хорошие друзья — соглашаются пойти в клуб сразу после предложения и пьют вместе с ним, хотя у них все в жизни относительно хорошо. У Антона не хорошо, даже не относительно. — Ржете? — подталкивая тамблер к бармену, Антон опускает ноги на пол и встает. — Погнали, давайте, я люблю эту! — Ты каждую любишь! — перекрикивает музыку Эд, отставляя пустой бокал и поднимаясь за Антоном. — Булк? — Не, пока сами давайте, я столько не вывезу. Кивнув, Антон тянет Эда за руку в глубину танцпола, сжимает его татуированные пальцы в своих, смеется на ухо от бьющего по разуму удовольствия, за счет своего высокого роста пробивается в самый центр, где ярких огней софитов больше, и хватает его за плечи, раскачивая. Эд тут же включается, подается ближе к нему, чтобы пихнуть в бок, мол, «почему не подпеваешь?», и закрывает глаза, стоит синему лучу ударить прямо в лицо. Отсмеявшись, Антон ловит ритм, начинает подтанцовывать, удерживая Эда рукой подле себя, и наконец находится: — Я снова падаю вниз, как биржевые акции! Это конец дистанции, но я хочу, — он машет Эду свободной ладонью, чтобы тот поддержал его, — остаться, чтобы взять и дождаться всех номинаций! У твоего кино название «Я виновен»! Эд обхватывает его плечи другой рукой, направляя его в медленный танец, чтобы не выбиваться из толпы, но Антон перехватывает его, берет за обе ладони, протискивает между его пальцев свои и совсем легко, одними носками толкается от пола, чтобы подпрыгнуть. Его любая музыка всегда включает, выделяет из всех, и сейчас Антон счастлив быть здесь, пить этот виски и танцевать посреди клуба со смеющимся, но поддерживающим его запал Эдом. Как славно, что Егор никогда не станет ревновать его к Антону: это вообще самое глупое, что можно сделать в жизни. И сейчас он только качает головой под музыку, отстукивает подошвой бит и потягивает свой коктейль, думая о том, что с ним станется утром, когда он проснется после игры с градусом. То вверх, то вниз — они всегда либо пьют основательно, либо не пьют вовсе. Когда Антон мельком осматривается, то видит Егора, машущего его телефоном. Одними губами (он осознает, что не сможет перекричать музыку и подпевающих) он спрашивает, кто звонит, а Егор, не отвечая, спрыгивает со своего барного стула, за раз допивает коктейль, чтобы не оставлять бокал без присмотра, протискивается через нескольких девушек в красивых облегающих платьях, врывается в толпу, проскальзывает, петляя между танцующими, и метра за два до Антона останавливается. — Ну что там? — не переставая танцевать, Антон прищуривается, но, понятное дело, не видит четко сам экран. — Тебе звонят! Это Антон различает по губам. — Кто? — Андрей Андреич, — Егор задевает локтем какого-то танцующего и пьющего одновременно парня, кивком извиняется и приближается к Антону и Эду. — Говорю, Андрей Андреич. — В пизду, — отмахивается Антон, дотянувшись до Егора и за плечо его придвинув к себе. — Какой он, блять, тебе Андреич? Дядя Андрей, — смеется. — Он мой начальник! — протестует Егор чисто из принципа, сцепляя с Эдом пальцы и включаясь в их движения красивым дополнением. — Тебе-то он отец, а мне? — Отец лучшего друга! Давай сюда, — не выходя из зоны танцпола, Антон забирает у Егора мобильник, хочет принять звонок, но он сам по себе заканчивается, как заканчивается любой, и он тут же видит сообщение на экране, словно оно было готово еще до вызова. — Ничего важного, Булк, но спасибо. Давай танцевать!

Get out hysteria, I just wanna try to clean my mind. What you want to say? What you wanna?

***

В голове после вечера и части ночи непередаваемая смута, виски давит невыносимо, тело изредка отзывается дрожью и мурашками от прохлады. Вопрос, жив он или уже мертв, стоит остро. Антон, опираясь плечом на дверной косяк и жалея о том, что вчера уехал к себе в квартиру, наблюдает стеклянным взглядом за завтраком Паши. Мальчишка, поджав ногу под себя и не обращая внимания на сборы родителей, доедает из глубокой миски со слоником овсяную кашу и изредка посматривает на зависающего Антона, улыбаясь своей красивой детской улыбкой. У него чудесные кудрявые темно-русые волосы, глаза, зеленые до такой степени, что почти изумрудные, и высокий лоб с аккуратной родинкой. Антон, часто пересматривая фотографии в альбомах, замечает, как Паша с каждым годом становится на него все больше похож. Обернувшись через плечо на резкий звук, Антон сонно-непонимающе хлопает глазами на Андрея и трет шею ладонью от того, что ему становится неловко наблюдать за тем, как ему завязывает черный галстук Велесский. Он их, конечно, безумно любит и считает семьей, хотя Велесский — лишь отчим, но каждый раз смущается и отворачивается, как будто бы его мать, когда он к ней приедет раз в пару месяцев, сможет осудить всех их одним своим жестким взглядом. Каждая такая встреча убеждает Антона в том, что Андрея нельзя винить за развод с ней — она правда специфическая, и Антон так считает, не переставая ее любить. Да, Андрея можно осуждать за измены, за требование развода, за то, что он после него забрал Антона от матери, но он цветет в новой семье (относительно новой — с Велесским он уже почти десять лет, а Паше совсем недавно исполнилось семь) и искренне любит ее, ничего плохого не говоря про бывшую жену в беседах с Антоном. Антон с ними тоже счастлив, любит Велесского как отца, принимает его с первых месяцев в семье и доверяет ему едва ли не больше, чем Андрею. И рождению Паши, который только своей улыбкой спасает его от тоски, он безумно рад, оттого сейчас соглашается отвезти его в клинику к окулисту (ох уж эта подготовка к первому классу), хотя голова раскалывается, а тело ему, по ощущениям, не принадлежит. Он любит свою семью, но не сильно уж хочет собственную — ему даже страшно иногда думать о том, что когда-то у него будут дети, что придется ими заниматься, что у него будет супруг или супруга, а не девушка или парень, бета или омега — неважно. Пример семьи альфы и беты у него перед глазами, и ему не кажется, что это сложный брак, хотя все браки он считает сложными. Этот — исключение. — Антош, чего ты завис? Вы не опоздаете? С нежной улыбкой выпадая из раздумий, Антон качает головой, подходит к тумбе с зеркалом и облокачивается на стену головой, поджимая губы так, будто ему опять пятнадцать, будто его снова принесли пьяным друзья, будто сейчас его снова отчитают за это ночью в коридоре. — А я говорил тебе, что не надо столько пить, — нравоучительно замечает Андрей, пока Велесский оправляет ему галстук и воротник на белоснежной рубашке. — Такси, может, вызвать вам? — Лучше разреши мне сегодня чуть-чуть, — Антон поднимает вверх руку и показывает указательным и большим пальцами это «чуть-чуть», — не появляться в «Hasnuts'е»? — С чего бы это вдруг, милый? Не смотря на Антона и коротко целуя Велесского в подставленный лоб, Андрей накидывает на плечи пиджак, до того лежащий на сгибе его руки, выпрямляет плечи, оглядывает себя в зеркале и стряхивает невидимую пылинку с лацкана. Под одобрительным взглядом Велесского он, не дожидаясь ответа Антона, заходит в свой кабинет и тем самым зовет его за собой. — Я больше не буду так упиваться. — Я тебя учить не буду, ты уже не маленький, но было бы славно, знаешь. — Так можно? — Отвезешь Пашу, вернетесь, побудешь с ним тогда. Няня приедет к десяти, — он забирает с темного дубового стола красную папку, заглядывает в нее, кладет в кожаный портфель, садится в кресло и закрывает ноутбук, чтобы взять с собой, — но ты с Пашей сам погуляешь, не будем бедную женщину на жаре мучить. К двум придет домработница, встретишь ее. Не забудь только, пожалуйста, сказать ей про отмену на субботу. Мы, если ты помнишь, едем в парк аттракционов, раз уж наобещали ребенку. Пусть хоть порадуется перед одиннадцатью годами заключения. — Андрей, ну! — со смехом кричит Велесский из коридора. — Собирайся давай, шутник, иначе мы опоздаем на конференцию. — Все, Антон, дуйте. Сложив ноутбук и оставшиеся документы, Андрей поднимается из кресла, целует подошедшего Антона в лоб (ему это нравится, он всегда не против, потому что любит чувствовать себя ни за что не отвечающим ребенком), треплет ему кудрявую челку, затем поправляет свою такую же, за плечи выводит его из кабинета, прикрывает дверь и еще раз смотрится в зеркало. Пока он увлечен своим внешним видом, Велесский несколько раз проходит мимо, заставляя Антона уворачиваться, выходит из их спальни уже готовый покинуть квартиру, забирает у Андрея кожаный портфель и с ним уходит в кухню к Паше. Антон молча следует за ним, все еще пытаясь понять, жив он все-таки или мертв сейчас. — Так, Антон, Паш, нормально там все, поняли? Не опаздывайте, ничего не забывайте, дома обязательно почитайте, — Велесский наклоняется к Паше, сидящему за столом и до сих пор мучающему овсяную кашу, целует его в нос быстрым осторожным жестом, оборачивается к Антону и треплет его за плечо, улыбаясь тепло и по-домашнему, словно через час не он будет спорить на конференции с инвесторами. — За рулем осторожно. — Я специалист, па, — кивает Антон, провожая его взглядом по коридору, и садится рядом с Пашей. — Ну что, родной, в приставку порубимся сегодня вдоволь. Говорит он это нарочно громко, сдерживается от смеха и поглядывает в сторону коридора, ожидая. Это его любимая шутка с Пашей, она всегда устраивает всех, никто не обижается и не воспринимает ее никак иначе. — Мы еще не ушли! — предупреждает уже от дверей, судя по отдаленности голоса, Андрей, затем перешептывается с Велесским, смеется, и Антон встает, чтобы запереть замок на то время, когда Паша будет одеваться и собираться (он уже для этого достаточно взрослый). — Все, Антон, мы поехали. Ты, если что, валяешься дома с температурой, уяснил? И Егор с Эдиком тоже, видимо. — Они-то прибегут, им конференция интересна, а я вас и дома наслушался, пока вы готовились. — А жить надо в своей квартире, дурень мой маленький, — Андрей отпирает дверь, пропускает вперед Велесского, вешает на крючок лопатку для обуви, забирает свои ключи с полки и выходит следом. — Не опаздывайте к Федору Алексеевичу там. — Будет сделано, кэп! Смеясь, Андрей отмахивается от него, забирает у Велесского свой портфель, а ключи ему отдает, затем поворачивается к Антону, так и стоящему в открытой двери, посылает ему шуточно-искренний воздушный поцелуй и первым заходит в лифт, уже начиная говорить с Велесским про предстоящую конференцию и ругая спешку в отношении нее.

***

Антон паркует «Тахо» прямо под окнами ему почти родной клиники, в которую они семьей ездят по любым вопросам всю его сознательную жизнь, отстегивает Пашу, упросившегося на переднее сиденье и всю поездку включающего им музыку, и выходит, крутя в руках кожаную барсетку. Пока они поднимаются по лестнице, пока Антон здоровается с девушкой на ресепшене и подтверждает запись, Паша рассказывает ему про то, как ему уже хочется пойти в школу (как же трудно будет разочаровываться ему, потому что, к сожалению, школа действительно на девять или одиннадцать лет, а не на пару недель, пока интересно еще), и его очень внимательно слушают. Планируя ждать в коридоре, Антон просит себе черный кофе, улыбается другой милой девушке, подошедшей на ресепшен, и кивает Паше на коридор, в который им необходимо идти. На стенах развешаны новые плакаты с рекомендациями, работающими здесь врачами, и Антон, слушая Пашу, как-то фоном их оглядывает — вот эта женщина вправляла ему плечо лет шесть назад, вот этот мужчина тоже какой-то знакомый, но имени Антон не успевает прочитать: они уже проходят дальше. Коридор раздваивается и они сворачивают направо, идут до следующего поворота, но Антон замедляется из-за какого-то очень знакомого запаха, вдруг ударившего в нос. Паша идет вперед, не обращая внимания на то, что Антон отстает, и по-детски важно сует ладошки в карманы светлых джинсов. Антон останавливается на очередной развилке, оглядывает полностью пустой один коридор, бросает короткий взгляд на спину Паши, хмурится до морщин между бровей, непонимающе вертится на месте, наконец оборачивается к третьему коридору и замирает, широко открывая глаза. Ему в голову еще сильнее ударяет знакомый запах. Арсений. Повзрослевший, отрастивший волосы до плеч, улыбающийся по-своему ласково, похорошевший, с каким-то странным — счастливым, но усталым — блеском в глазах. С прежними голубыми глазами в обрамлении черных длинных ресниц, с изящными руками, с идеальной талией, с длинными подкачанными ногами. Тот же Арсений, только все равно другой и чужой. Далекий и ужасно близкий по воспоминаниям. Арсений, держащий на руках девчушку лет двух-трех, с черными, как у него самого, слабыми кудряшками, в фиолетовом сарафанчике, в беленьких туфельках с сиреневыми бантами на носках. Арсений, смотрящий в ответ шокированно-безнадежно и делающий предусмотрительный шаг назад. Девочка что-то лепечет ему, но Арсений только глядит на Антона в ответ и губами хватает воздух, нахмурив аккуратные брови. — Антон! Понимающий свою ответственность за Пашу, Антон оборачивается на его голос, видит возле него подошедшую милую девушку с ресепшена, мотает головой, хочет сделать шаг вперед, но, вернув взор на Арсения, понимает, что это бесполезно. По крайней мере, так хочет понимать. Возможно, он лжет сам себе, да и... — Кто тут Алисочка? Заходите, Арсений, — улыбается вышедшая из кабинета, возле которого стоит Арсений, докторка и берет маленькую детскую ладошку на мгновение. — Какая чудесная девочка! Заходите-заходите. Окинувший Антона тяжелым, но все таким же добрым взглядом, Арсений исчезает за дверью и она закрывается за ним с Алисой, и Антон пару десятков секунд тупо пялится на нее, словно от этого она может развалиться или исчезнуть. Паша уже возвращается к нему, дергает за рукав его красной джинсовой куртки, спрашивает, все ли хорошо, и старается заглянуть в глаза. — Паш, иди, пожалуйста, я сейчас... Паша отходит на метр, спустя минуту — на два, а после, поджав губы от мысли, что это он в чем-то виноват, уходит к девушке, которая провожает его до нужного кабинета и оставляет на столике рядом чашку кофе для Антона. Возвращаясь на рабочее место, она видит Антона снова — он так и стоит, глядя на запертую дверь кабинета и перебирая пальцы.

***

— И он, значит, блять, говорит мне, что я неправ! Я неправ, я-то неправ, хотя я эту компанию создал и сделал из нее конфетку, ты представляешь, Антош! Ты слушаешь нас вообще? Отставляя бокал с вином, Андрей склоняет голову к плечу и выжидающе глядит на серого, задумчивого Антона. Очевидно, ни дела компании, ни разговоры с инвесторами Антону сейчас не интересны. Весь день и весь совместный ужин дома у него в носу стоит запах Арсения, а в голове тонна мыслей — у Арсения уже дочь, видимо, сразу после расставания решил выскочить замуж и забыть его; столько лет прошло, а у Антона-то и прошлые отношения закончились тяжелым расставанием, потому что она полюбила другого человека; у его бывшего парня уже семья, ребенок, а у него что? Друзья, пьянки, хорошая работа (и то не от великих заслуг, а от того, что ее владелец и директор — его отец). А у других людей жизнь идет. Это кажется Антону страшным. Еще вчера он учил биологию на переменах, пытаясь разобраться в митозе и мейозе, а теперь его бывший парень растит с кем-то дочку и выглядит как взрослый состоявшийся омега. А что дальше? И у Антона, получается, должны родиться дети от любимого человека, появиться очень взрослые дела? Он тоже будет возить своего сына или свою дочь в клинику? И вообще, почему Арсений именно в этом месте оказался в этот же день и это же время? У него никогда не было средств на частные медцентры, дочь бы он наверняка водил в бесплатную детскую поликлинику, значит, у него альфа еще и богатый? Видимо, Арсений времени зря не теряет, пока Антон только этим и занимается, расставаясь, находя других людей, пьянствуя по пятницам еженедельно и без пропусков, гуляя с Пашей по воскресеньям и ругаясь с левого аккаунта в твиттере (со своего нельзя, все знают, чей он сын и где работает). Арсений только года четыре назад был юный, бесконечно мечтательный, задорный и безответственный омега с коротко стриженными волосами и ярко-фиолетовыми ногтями, а теперь у него дочь Алиса, длинные волосы, видимо, супруг, но глаза... Глаза остаются теми же, и Антон помнит их вспышкой, будто ничего больше не имеет смысла. Да, многие, узнав о том, кто инициировал расставание, осудят Антона и за эти эмоции спустя годы. Только Антон и теперь уверен в том, что у них с Арсением разные планы на жизнь и взгляды относительно семьи. Антону всегда было и будет страшно задумываться о том, что он когда-то станет отцом, а Арсений не скрывал того, что до тридцати хочет родить ребенка и обзавестись хорошей работой. Видимо, у него получилось все к двадцати двум. Три с половиной года назад Арсений был уверен в том, как пойдет его жизнь, а Антон не осознавал, чего ему хочется, и занимался тем, что приятно и приносит удовольствие. А потом они расстались и ушли из жизней друг друга. Впрочем, его адрес Антон помнит до сих пор, хотя он, наверное, больше ему ничего не даст — раз богатый альфа, значит, и отличная квартира в центре, и машина... Это есть и у Антона, но есть нюанс — у него нет мужа и дочери, чтобы сравнивать себя с неизвестным альфой, который стал Арсению семьей. И зачем ему вообще себя сравнивать с каким-то альфой, которого он и в глаза не видел? Он слишком горд, самоуверен и самовлюблен для этого. А еще ему больно думать о том, что Арсения можно было тогда не оставлять. Возможность ребенка и супруга Антона не прельщает, но Арсений так хорош с этой девочкой на руках посреди клиники, что Антон ненамеренно задумывается о том, что их отношения могли кончиться иначе. — Антош? У тебя все в порядке? Заботливый, обеспокоенный голос Велесского вырывает Антона из этих бесконечных, поглощающих его изнутри размышлений, и он тут же смаргивает эту пелену, начинает имитировать увлеченность во взгляде, кивает, но жмурится и мотает головой спустя секунду — ничего не в порядке. — Я Арсения видел сегодня, па, — обращается сразу к обоим Антон, ставя на стол локти (сейчас никто на это внимания не обращает) и зарываясь пальцами в свои кудрявые волосы. — Это твой друг был, да? — наивно спрашивает Паша, отставляя цветной стакан с газировкой и облизывая губы. — Паша! Антон от тяжести, навалившейся на него из-за мыслей и воспоминаний, не видит, как начинает нервничать Андрей, раз уж криком одергивает Пашу, как Велесский закусывает щеку изнутри, как они переглядываются быстро и понимающе, все друг другу передавая через этот взор. И это играет важнейшую роль во всем происходящем. — Три с половиной года прошло с нашего расставания. А у него дочка лет двух-трех, понимаете? То есть, не успело остыть наше расставание, а он уже с кем-то... — Паш, иди к себе в комнату, пожалуйста, нам нужно поговорить по-взрослому, — просевшим голосом просит Велесский, поднимаясь и беря Пашу за плечо мягким отцовским жестом. — Папа тебе потом почитает на ночь, а пока можешь поиграть в приставку. Давай, милый. Выпроводив Пашу за дверь кухни, Велесский запирает ее, на секунду облокачивается на нее спиной, но тут же находится и возвращается к столу. Антон так и сидит, с него можно писать картину об отчаянии, и Велесский, помедлив, обнимает его плечи обеими руками и губами прижимается к его макушке, как будто бы старается разделить ту печаль, которую слышит в голосе Антона сейчас и которую так в нем не переносит из-за мгновенно появляющегося желания защитить и укрыть, подобно ребенку, этого взрослого человека. — У людей жизнь идет, а у меня что? Я, как мне кажется, так и остался в семнадцати годах. У Арсения — дочка, а у меня даже собаки нет, потому что я могу упиться и уехать гулять на всю ночь по Москве, ей никто корма не насыпет! У него уже ребенок, маленький человек, а у меня только квартира и машина, которые вы мне подарили. Это как? Мне двадцать три, а я чувствую себя на все семьдесят, как будто я бабушка с десятью котами и без семьи. — Антон, у каждого все по-своему, какая бабушка с десятью котами? Бывает, и в пятнадцать уже беременные, что ж теперь, надо тоже в пятнадцать семейную жизнь устраивать? — Андрей с извинением в глазах глядит на Велесского, пододвигается к Антону со скрипом ножек стула о пол и кладет ладонь ему на плечо. — Я на твоей матери рано женился, и что хорошего вышло? В двадцать уже ты родился, но ни мне, ни ей не хотелось дома сидеть с тобой. Я еще и компанией занимался, мне было не до семьи, я днями из офиса не уезжал, а мать твоя на бабушку тебя спихивала, чтобы учиться и жить прошлой жизнью. Мы оба были хороши. И что в итоге? Испортили друг другу нервы, слава Богу, я встретил папу, и мы в тридцать начали строить нормальную, желанную семью. Да, много всякого было, но я не жалею ни о чем сейчас. И я даже рад, что такой взрослый, умный парень, как ты, есть у нас, но тогда было трудно и уныло. У кого-то раньше семья складывается, у кого-то позже, никто не становится от этого хуже или лучше. — А если бы я Арсения не бросил, может, у нас с ним была бы семья? И он родил бы ребенка от меня? Может, я бы и захотел... Может, я ошибся? Антон поднимает голову, чтобы посмотреть на Андрея, но взгляд того направлен выше — на Велесского. И ничего хорошего в этом взгляде нет. Осознавая это, Антон утыкается лицом в ладони и горбится еще больше: очень хочется спрятаться от людей, от мыслей и от реальности. Пока он не видит, Андрей приподнимает вопросительно бровь, а Велесский тут же бесшумно шикает на него, качает головой и для лучшего эффекта кивает на Антона. Закативший глаза и вздохнувший так очевидно и громко, что Антон сам чувствует чужую усталость от чего-то неясного, Андрей встает и идет к бару за коньяком — по-другому не получится этим вечером, видимо. Пока его нет рядом, Велесский ласково гладит Антона по голове, целует его в лоб, с которого убирает волосы, склонившись, и вновь обнимает за плечи, разве что делает это крепче. — Пей, — безапелляционно приказывает Андрей, ставя перед Антоном первый попавшийся под руку стакан, наполненный коньяком. — Я так начну пьянствовать основательно. — Пей, я сказал. Пожав плечами, Антон опрокидывает в себя коньяк, разом выпивая весь, и закусывает оливкой, морщась. — Антош, оставайся ночевать у нас, — смотря на Андрея, просит Велесский и взглядом дает ему понять, что это предложение обсуждаться не будет. — На машине уже к себе не поедешь, раз выпил, а у нас гостиная всегда свободна. Завтра на работу втроем тогда. Удобно же, ну? — Спасибо, па, удобно это, конечно, но я один хотел побыть, мне подумать хочется... — А мы что, мешать тебе станем? — Да, вот именно. Антон, мы Пашу уложим, тоже ляжем, ты можешь хоть до утра не спать, хоть прямо сейчас пойти. — Я курить буду ходить в подъезд, греметь стану, разбужу... — Кури в квартире! — соглашается Андрей на неозвученное предложение и кивает на бар. — Но пить больше не нужно. Я надеюсь, ты услышал, ладно? — Антош, — Велесский наклоняется к нему и понижает голос до шепота, — если совсем будет тоскливо, можешь меня разбудить, я с тобой посижу, покурю, поговорю. Договорились, милый? — Да, пап.

***

Двор, который Антон рассматривает в распахнутое окно, напоминает почему-то все самое чудесное и доброе, хоть его детство и проходило в совершенно иных местах. Детские качели — желтые и голубые — заставляют вспомнить ветер в волосах и прохладу, какая всегда обдает качающегося. Маленькая горка во всех цветах радуги, которые из-за темноты сливаются в одно грязное пятно, вызывают у Антона самые первые воспоминания — он с похожей упал в два года. Турники с облупленной краской сразу возвращают его в день, когда Андрей учил его подтягиваться больше трех несчастных раз (так и не научил, если честно). Лавочки по краям площадки оживляют образ уже умершей бабушки по маминой линии, запах ее духов стоит в носу, перебивая запах Арсения, и Антон трет лицо руками, чтобы за закрытыми веками понеслись кадры из детства и юности. Антону тяжело думать, сидя на подоконнике и обращая все увиденное в воспоминания, но лечь в постель еще сложнее: больше ощущения одиночества. У окна хотя бы создается впечатление того, что те редкие горящие окна — это что-то живое и действующее среди ночной тоски. Иногда проезжают автомобили, и Антон с каждой все больше верит в то, что может быть легче и проще жить. А ему жизненно необходимо вернуться во время, когда он не задумывался над смыслом и не оценивал свои поступки, сравнивая с другими людьми. А еще детская площадка напоминает про Алису — ведь так зовут дочь Арсения, ту милейшую девчушку у него на руках в фиолетовом платьице? Конечно же, Арсений ежедневно гуляет с ней на точно такой же площадке где-то в этом огромном городе, поправляет ей бантики на волосах, катает ее за ручку с горки, фотографирует ее у клумб и целует в нос, когда она сама подбегает к нему и просит куклу из коляски. Наверняка у нее есть и куклы, и коляски, и мягкие медведи, которых когда-то любил Арсений (а сейчас он их любит?), и лопатки с ведерками для куличиков. А потом к ним, играющим вдвоем, приходит муж Арсения. А у него светлые или темные волосы? Голубые, зеленые или, может быть, карие глаза? Он высокий или низкий? Любит ли он Арсения? А Арсений его любит? Но, какой бы он ни был, он, естественно, подхватывает маленькую Алису на руки, встречая, целует ее в нос, раскачивает, сажает к себе на плечи и держит за коленки, улыбаясь довольному Арсению. А еще он, конечно, просто обязан после этого подходить к Арсению и целовать его в губы коротким, быстрым, но любящим жестом. И Антону это все не нравится, но гнева не наберется и на грамм, только тупая тоска в груди и подкатившие слезы. Может быть, никакого мужа у Арсения нет? В клинике он должен ему помогать с Алисой, а его там не было — соответственно, очень вероятно, что его нет. Бросил еще до родов, развелся после, умер, улетел на Луну, в конце концов! Нет его — и все, что еще надо? Тогда Антон способен, например, приехать к Арсению, посмотреть ему в глаза, спросить про его дела и погладить по голове Алису. А зачем? Чтобы еще больше разбить ему сердце? Чтобы удостовериться, что Арсений никому не нужен оказался с ребенком, и мысленно прийти к выводу, как хороша его собственная жизнь? Чтобы что? Да и откуда у Арсения деньги на такую элитную клинику? А если муж все же есть? Что тогда Антон скажет Арсению? А вообще-то он мог просто переехать с прошлой квартиры, поэтому искать его там будет бесполезно, и он просто зря расстроится. Зачем расстраиваться, если есть вариант этого избежать? В чем смысл всех этих размышлений? А если у Арсения все-таки имеется муж, но он не приезжает с ним в клинику, чтобы помочь с дочерью, то грош цена такому мужу. Антон бы приехал вместе с ними, будь у них семья, и он в этом уверен так же сильно, как и в том, что любит свою свободную молодую жизнь. А зачем в молодой, гуляющей, гремящей музыкой клубов жизни маленький ребенок, какой бы красоты он ни был, и муж, будь он даже Арсением? И когда вдруг Арсений стал эталоном супруга? В тот момент, когда он его оставил с объяснением, как они друг другу не подходят, или уже после расставания? Когда Антон начал представлять себя в положении чьего-то мужа и чьего-то отца? Это тоже пугает. Так резко мировоззрение у Антона не менялось никогда, а сегодня его можно поздравлять с почином. Так действуют сигареты? Или, скорее, тот выпитый стакан коньяка? Или в этом коньяке передается любовь к семье, какая есть у Андрея, подавшего этот бокал? Что с Антоном происходит после встречи с Арсением, что теперь делать с этими изменениями и каким образом строить дальше свою жизнь, если самый волнующий вопрос — есть ли у Арсения муж, а у малышки Алисы — папа? И какое ему дело до бывшего парня и его новой жизни, в которой есть место для ребенка, хотя ему всего двадцать два? Это не вписывается в жизненную картину Антона. Или все же есть такие же, как для браков (брак — это странно, но брак Андрея и Велесского кажется ему самой идеальной частью этого ужасного мира), исключения?

***

До трех ночи Антон не ложится — думает, по несколько раз проворачивает в голове одни и те же мысли, стараясь найти тот угол, с которого он на них еще не смотрел, курит в распахнутое окно и переходит с подоконника на диван и обратно. Только ближе к рассвету он наконец укладывается, а через полчаса засыпает, поворочавшись и послушав тишину спящей квартиры. Последнее, о чем он думает перед тем как заснуть, — хорошо, что он сегодня ночует здесь, а не у себя в неуютной двушке, которая от количества комнат становится только холоднее и нелюбимее, потому что в такие моменты чем больше пустоты, тем сильнее одиночество. Но и спать ему долго не приходится. Впрочем, будит его даже не семья, а звонящая в домофон няня Паши. Видимо, все так заняты, что открыть дверь сразу не могут, поэтому домофон трезвонит еще с полторы минуты, пока кто-то наконец не обращает на него внимания. У Антона этот звон стоит в ушах еще десять минут, если он задумывается об этом и перестает мучить себя мыслями об Арсении, которые уже с самого раннего утра лезут в голову. Но лежать в гостиной этой квартиры и слушать разговор Андрея и няни в коридоре Антону нравится — сразу ощущается детство, юность, когда это все было обыденностью. Слов он не разбирает, только различает голоса — мягкий, низкий, родной, и смутно знакомый, спокойный, тяжелый. Впрочем, слова Антону и не нужны, ему нравится думать, что за прикрытой дверью гостиной стоит Андрей, наверное, опираясь на стену плечом, а Паша ласкается к его ладони и улыбается пришедшей няне своей умиротворенной улыбкой. Хорошо, что Антон может быть тут в любой момент. Это его настоящий дом. — Антош? — когда стихает разговор, а чужие шаги удаляются в сторону кухни, дверь открывается, и Антон тут же приподнимается на локте, оборачивается и чуть жмурится от света, льющегося из коридора. — Разбудили? — Нет, я не спал. — Ты поедешь с нами? — А надо? — Желательно. — Тогда поеду. Но Андрей не выходит, стоит на пороге, освещая Антона светом ламп из коридора, и чего-то ждет. Скорее всего, думает о чем-то своем. А Антон не возвращается на подушку, глядит на него, обернувшись, и тем самым просыпается окончательно. — Завтракать будешь? — Только кофе хочу. — Тогда дуй на кухню, — и дверь закрывается бесшумно и осторожно, как будто Антон может позволить себе еще десять минут сна.

***

Передняя автомобильная дверь хлопает очевидно громко, на торпеду летят, стукаясь, черные солнцезащитные очки, на мобильник приходит невовремя сообщение, но Велесский к нему не притрагивается и молча смотрит на Андрея, как будто тот должен прочесть его мысли и ответить на все волнующие вопросы. В итоге оба молчат — у них всегда получается разговаривать словами через рот, как это модно говорить сейчас, но в данный момент не находится ни одного слова для всего происходящего. Андрей от нечего делать постукивает пальцами по рулю, тянется за сигаретами и зажигалкой, но вздыхает, качает головой и опускает окно со своей стороны, сразу разочаровываясь в погоде из-за жары. Стекло тут же поднимается, занимая прежнее положение, и Андрей коротко стреляет взглядом в Велесского, после хмурится и уже садится вполоборота настолько, насколько ему возможно на водительском месте. — Что? — Ты не видишь, что происходит? — ровным голосом спрашивает Велесский, отвечая на взгляд. — И что происходит? — Пиздец происходит, — почти выплевывает он, глянув на подъездную дверь и удостоверившись в том, что Антона еще нет. — И что делать будем? Ты понимаешь вообще, что теперь надо действовать очень быстро. Это сейчас ему ничего не нужно и не хочется, а завтра он возьмет и поедет к нему. Что ты тогда делать нам прикажешь? Я сразу говорил, что идея хреновая, Андрей, я говорил же. — Говорил, и что я с этим сделаю сейчас-то? Тогда ты согласился, так и сделали, теперь уже мы этого не поменяем, — в ответ на это Велесский молчит, нервно дергая коленкой, и Андрей, чтобы успокоить, накрывает ее своей теплой ладонью и сжимает. — А что мы можем сделать сейчас? Может, в санаторий их отправим? Квартира будет пустая, он ничего не узнает, пострадает, а потом опять забудет, и все вернется на круги своя. — А если не забудет? — накрыв чужую ладонь своей, Велесский отрицательно качает головой. — Нет, Андрей, так мы точно делать не станем. — Квартиру, может, ему подарить? Он со своей переедет, и там его будет искать бесполезно. Можно сдавать ее, доход у него хоть появится, а квартиранты и знать не будут, кто сдает им квартиру, ничего не скажут дельного. — Ты сейчас шутишь? — подняв с претензией бровь и сразу встретив чуть опешивший взгляд, Велесский сжимает его пальцы до боли и отворачивается в окно: Антона все еще нет. — Он сразу отказался менять квартиру, как мы предложили. Тем более, ремонт сделан, все обустроено, а с переездом ебаться ему явно не захочется. Ты его оттуда не достанешь и клещами. Да и найти его можно в соцсетях, имя, город и возраст вбил — и пожалуйста. — Пусть удалится отовсюду на время... Ну, или поменяет себе имя, возраст. Тоже ведь вариант. С чего ты взял-то, что он не захочет увидеться? — Потому что рот он его ебал видеться, — эмоционально выплевывает Велесский, хватаясь за сигареты, новую пачку которых он каждый раз планирует выбросить, и закуривая в закрытой машине. — Это к нам он привык, потому что в таких условиях любой бы привык и еще благодарил бы постоянно. А тут и время прошло, и слов наговорено слишком много. Не захочет — и все. Позвоним ему сегодня. — Дай мне, — не отвечая, Андрей перехватывает его запястье, подтягивает ладонь к себе, затягивается, выдыхает дым в сторону и опять опускает стекло, чтобы выветрить дым. — Ты бросать хотел? — Велесский кивает, и он забирает сигарету из его пальцев, тут же перекладывая ее в правую руку и уводя к окну. — Вот и бросай, а я покурю. — Ты издеваешься надо мной с утра, да? — Все, Алеш, спокойно, мы все решим, — стряхивая пепел за окно постукиванием пальца, Андрей поворачивается к Велесскому, подается вбок и целует его в скулу, носом проезжаясь по виску и вдыхая запах шампуня с его коротких, темно-русых волос. — Не нервничай, прорвемся. Позвоним ему сегодня, спросим, предложим что-нибудь. Успокаивайся, сердце побереги свое. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — на автомате, но с нежной улыбкой отвечает Велесский, действительно возвращаясь в спокойное состояние и мысленно отрубая себя от беспокойств и переживаний. — Пока ничего не говорим? — Нет, конечно. Подождем. Покивав задумчиво, Велесский отклоняет назад спинку, откидывается и закрывает глаза. Наблюдающий за подъездной дверью, докуривающий и уже считающий, на сколько они из-за Антона могут опоздать, Андрей думает о том, как вообще можно принять какое-то решение и не наделать еще больших ошибок. А ошибок уже достаточно на целый сборник анекдотов. Его, конечно, волнует, как так глупо они прокалываются, но узнать об этом не получается — со знакомым звуком открывается дверь, Антон выходит, в кепке, солнцезащитных очках, но зато в глаженых (спасибо няне Паши, видимо, за деньги, которые она получает, можно один раз стать и няней такого большого лба, как Антон) брюках, рубашке и пиджаке. Если бы не заметная во всех движениях тяжесть и тоска, Антон был бы в разы краше Алена Делона в молодости. Он садится на заднее, коленом врезаясь в кресло Андрея и ойкая, на что тот только хмурится и заводит машину, чтобы наконец уже ехать в «Hasnuts». — Пап, — как в детстве, Антон подается вперед и цепляется пальцами за его кресло, — заскочим куда-нибудь мне за завтраком? — А дома ты зачем отказался? — Ну пап, — давит Антон, непроизвольно выпячивая нижнюю губу и показывая, как он недоволен этим вопросом. — На минуточку. — Заедем, заедем, — за Андрея соглашается Велесский и, обернувшись назад, щелкает Антона по носу, весь поменявшийся из-за его прихода, заулыбавшийся, засиявший приятным блеском и освободившийся полностью от волнений внутри.