Прокол колеса Сансары

— Как вчера отдыхалось? Забрав бумажный стаканчик кофе из автомата, Егор разгибается и шутливым взглядом осматривает Антона, закинувшего на плечо пиджак и опирающегося на стену рядом, видимо, чтобы она случайно не рухнула без него. Сквозь стаканчик чувствуется неприятный для кожи жар, он берет его в другую руку и морщится — лучше не становится, впрочем, чего он ожидал от этого? Антон молча пилит его глазами. Егор с вызовом наклоняет голову к плечу, и взгляд его меняется на серьезно-деловой, словно от их дружбы мало что остается теперь. — Хуево. — И все-таки не хуевее, чем тут в восемь утра с мигренью. — Да лучше бы я вчера поработать бы приехал, — вздыхает Антон, морща лоб так по-отцовски, что Егору кажется, словно он сейчас разговаривает с Андреем, а не с Антоном. — В рот я ебал эту жизнь. Хотя... скорее она меня выебала. Когда Антон говорит эту фразу, вздыхая и потирая шею от внутреннего волнения, образующегося каждый раз при мыслях об Арсении, мимо них проходят две девушки из креативного отдела и улыбаются, сдерживая смех. Им-то слышно только про то, что Антона, вообще-то важного человека в компании, сына владельца и директора, выебала она, и это звучит весело рано утром перед работой, как ни переворачивай. Антону, конечно, не смешно, но он выдавливает несчастное подобие улыбки и провожает взглядом девушек. — Осталось только узнать, что какой-нибудь мой дикпик слили, и тогда я точно обойду папу по популярности. У него, правда, репутация, несмотря на все, почище моей будет... Но популярность любая хороша. Правда? — с надеждой перевести тему спрашивает Антон. — Так случилось у тебя что? Антон кивает на коридор, отрывается от стены и идет вперед, смотря на носки лакированных туфель, и Егор молча устремляется за ним, отпивая на ходу глоток горячего кофе и морща губы от того, как неприятно их обжигает. — Помнишь Арсения? — Ээ, — Егор заминается, перебирая за мгновение всех парней и девушек Антона, и все же кивает, — да. — Я вчера Пашку отвозил в клинику, в первый класс собираем его, и мне кажется, что меня просто за парту посадили и всунули словарь, а теперь вон как... Как будто он не в школу собирается, а на ракетно-космическое предприятие. Короче, это неважно все. Я в коридоре клиники Арсения видел. — И чего? — С дочкой, видимо... Мы с ним расстались, и он сразу по х... — Антон поджимает губы, встречаясь взглядом с идущим навстречу секретарем Андрея, и кивает ему в знак приветствия. — Девочке года два-три. Алисой зовут, я слышал. Вот как это так, Егор? — Ну, слушай, вы не расстались, ты его сам бросил из-за того, что вы друг другу по мировосприятию не подходили, что жить ты так, как он, не мог, что ты другой и тебе нужно другое. Пацан-то, может, нашел как раз того, кто подходил ему по всем параметрам. И ты найдешь тоже. — А загвоздка в том, — не давая Егору договорить, Антон цокает языком, — что я считаю себя наебавшимся дураком. Я думал всю ночь об Арсении, о дочке его, о семье... Это странно для меня. Я боюсь заводить семью, потому что мне иногда в отношениях дышится трудно, а тут в ЗАГС, потом в роддом. Я к этому не готов, а этой ночью я почти пришел к мысли, что было бы классно иметь такого мужа, как Арсений, и такую дочку, как Алиса. Это же бред. Это влияние момента. Мне все эти заботы с колясками-пеленками-бутылочками-кашками не нужны, я живу иначе, но вот ночью в мою голову это лезло безбожно. — У многих так бывает, почему нет? — Егор старше его всего на три года, а разумности у него, по ощущениям Антона, в сто раз больше. — Я в твоем возрасте вообще считал, что никакие отношения мне не нужны, что только работа и карьера для меня важны. Арсений мог быть просто катализатором. Ты так не считаешь? — Я уже никак не считаю. Я расстался с Сашей, хотя она была милой, хорошей, доброй, вытянул себя за волосы из получившейся дыры, а тут мне жизнь Арсения с дочкой подпихивает, чтобы что? Еще и в клинике, где мы всей семьей наблюдаемся, там приемы бешеных денег стоят, откуда они у него? Мужа побогаче, чем я, нашел? — В тебе говорит ревность или ты ущемляешься с того, что кто-то богаче тебя существует на нашей планете? У Антона на лоб лезут глаза, он хлопает ресницами непонимающе, останавливается, разворачивается к Егору всем телом и складывает руки на груди в недовольном жесте. Все в нем напрягается, пальцы нервно постукивают по пиджаку, а морщины проступают на гладких участках кожи. Даже его легкая щетина кажется угрожающей и неприятной Егору, но он продолжает смотреть и ждать ответа. — Глупости не говори, — через минуту дуэли взглядов выплевывает Антон, хмурясь. — Лучше иди работать. У меня документов много, все, я пойду, мне надо там... Он как-то неопределенно обводит рукой пространство, мотает головой, беспокойно осматривает Егора с головы до ног, хлопает его по плечу, чуть не расплескивая кофе, и быстрыми большими шагами удаляется вперед по коридору, затем заворачивая налево и исчезая из поля зрения.

***

Впрочем, работать собираются не все. Пока в отделах закипает работа и начинаются дискуссии, пока залы для крупных обсуждений занимаются, пока девушки с ресепшена утверждают списки гостей на сегодняшний день, Андрей и Велесский бесконечно долго и бессмысленно спорят о том, как им поступать. Обсуждаются даже самые нелепые и глупые варианты, один раз с кожаного черного дивана в сторону Андрея летит подушка, потому что Велесский не может понять одного — как в человеке, создавшем и поставившем на ноги большую компанию, оказывается столько совершенно идиотских предложений для урегулирования семейно-личного вопроса? — Нет, Андрей, это бред, это просто бред, я не буду заниматься этим, тебе сорок три или четырнадцать? Ты думай, а потом уже говори. — Ну так предложи что-нибудь, гений, — раскачиваясь на кресле из стороны в сторону, Андрей барабанит пальцами по подлокотнику и неотрывно наблюдает за ходящим по кабинету Велесским. — Что делать нам? Вот придумывай сам, раз у меня нет нормальных идей. — Давай просто пока что ему позвоним? — И что ты спросишь? «Милый, как твои дела, какие планы? Куда бежать планируешь, в Германию или в Австралию сразу?», — но под настойчивым взглядом он все-таки сдается. — Звони. Легким движением вытянув из кармана брюк мобильник и разблокировав его, Велесский пролистывает контактную книгу, находит нужный номер, нажимает на зеленый значок трубку и сразу включает громкую связь, обходя стол и садясь на него прямо возле Андрея. Тот машинально накрывает его колено ладонью и прекращает качаться на кресле, внимательно осматривая чужое лицо взглядом снизу-вверх. — Здравствуйте. — Милый, привет, — как только Андрей закатывает глаза, Велесский пихает ладонь со своего колена и сдерживается от смеха, чтобы не смущать кого-то по ту сторону звонка. — Мы уже знаем, что случилось. Нам надо как-то это решить, мы с Андреем ни к чему не пришли, а что думаешь ты? — Я уже ничего не думаю, дядь Леш, — слышится вздох, затем какой-то шорох. — Да и что может произойти? Он так сильно... обеспокоен случившимся, да? — Можно и так сказать. — А как он? — У нас ночевал, пытался сожалеть обо всем, но вряд ли это искреннее сожаление. Мне кажется, что это от эмоций, от воспоминаний. — Да ты спроси, что делать, Алеш, — шикает Андрей, протягивая руку к его мобильнику, чтобы забрать и поговорить, как он считает, нормально. — Дай сюда. — Здравствуйте, дядь Андрей. Что делать? А зачем что-то делать? Он слишком переменчив, чтобы зациклиться на случившемся. — А если он к тебе приедет? — под давлением руки Велесский пересаживается со стола на чужие колени, закрывает ладонью Андрею губы, чтобы не вмешивался, и между словами бесшумно целует его в лоб. — Но он не догадывается. Это странно, но факт. Он может приехать к тебе. И вряд ли вам будет легче жить после этого. Андрей предлагает и в санаторий вас отправить на месяц, и квартиру тебе другую подарить, и соцсети твои почистить от упоминаний имени, фамилии, чтобы не нашел он ничего. — Не буду я в другой квартире жить! Это моя, меня из нее только ногами вперед вынесут, понятно? И пусть приезжает, я ему тогда все выскажу, это вам понятно? И говорить ему ничего тоже не надо, пусть живет дальше в неведении и прекрасном мире розовых пони! — Нет, мы говорить-то не собираемся, конечно, милый. Просто он может приехать, а хватит ли тебе сил на то, чтобы все ему высказать? Лучше перестраховаться сейчас, и... — Пусть приезжает! Я могу хоть в этот самый, как он, блять, называется, в мегафон ему все высказать! — Тише, все, мы поняли, — умиротворяет Велесский, глядя на Андрея сверху-вниз и поднимая брови, мол, «и чего мы добились?». — Всего достаточно там? Ничего не нужно? — Спасибо, дядь Леш, все есть... Извините, что я так эмоционально, просто у меня тоже нервы сдают, я тоже не был готов к этому. Спасибо, всего хватает. — Может, мы на днях приедем? — встревает Андрей, убрав со своих губ чужую ладонь и сжав ее в своей. — Или погуляем все вместе? Ну... Конечно, вчетвером, ты понял. — Приезжайте, я только рад, — спокойно соглашается, словно это то, чего хотелось добиться этим эмоциональным выпадом. — Да, вчетвером, я понял. Только, пожалуйста, ничего ему не говорите. Никогда. Если я решу, то сам скажу или вам передам, что надо бы уже вскрываться. — Милый, мы понимаем, — смеющимся взглядом смотря на Андрея, пытающегося забрать мобильник, Велесский бодает его лоб своим и этим отвлекает от разговора. — Я напишу тебе, когда мы будем свободны. — Я буду ждать. — Все, давай, только ты подумай еще, ладно? — Я подумаю. Давайте, да... — звучит потеряно, слишком потеряно. — Целую обоих, — наконец расцепив пальцы Велесского и забрав мобильник, произносит Андрей, тепло улыбается юному радостному смеху по ту сторону, кивает несколько раз от наполняющей его любви и сбрасывает звонок, встречаясь с утрированно недовольным взглядом. — Ну чего ты? Нормально все. Иди сюда, тебя тоже надо целовать же. Картинно вздохнув для вида и расколовшись в то же мгновение, Велесский целует его со смехом, наклонив голову и слыша, как мобильник стукается (тут фраза «ломай-ломай, мы же миллионеры» не работает, ломать можно, если очень хочется) о дубовый стол. Обе свои ладони Андрей укладывает ему на бедра, скользит выше, поднимая пиджак, и прерывает поцелуй. — Все будет хорошо, Алеш. Настрой у него боевой, тут даже я бы спасовал. — Ты? Спасовал бы? Мне подменили мужа, верните моего, пожалуйста. — Прекращай, дурень, — Андрей пробегается пальцами по позвонкам, носом трется о гладкий подбородок и ухмыляется коротко, стоит Велесскому понимающе запрокинуть голову для поцелуя. — Люблю тебя. Но надо поработать для приличия. — Какой ты жестокий, оказывается... — О, прям Иван Грозный? — А я тогда, по-твоему, Басманов? — Это ты так намекаешь на исторические ролевые игры? Я в деле. — Кто-то, кажется, планировал работать, — одергивает Велесский, сдерживая рвущийся наружу смех, но испытывая радость от того, как они друг друга чувствуют и понимают. — Все, Андрей Андреич, работать, отпускайте меня. — Алексей Александрович, как же мы без работы-то? Конечно, будем работать, пойдем в креативный отдел заглянем, посмотрим, как там у них дела идут... Только Велесский хочет найти ногой опору и спуститься с колен, Андрей цепляет его подбородок двумя пальцами, направляет его лицу к своему, целует сразу с напором, а другой рукой оглаживает поясницу и ради «Вот мне теперь заправлять, ты, блин, руки свои контролируй!» тянет чужую рубашку из-под брюк и ремня. Не ради того, чтобы коснуться обнаженной приятной кожи, а ради шутки. И Велесский эти его шутки понимает, принимает и любит, хоть и показательно морщится почти каждый раз. Сейчас он, правда, не реагирует на это никаким псевдогневным восклицанием и только продолжает поцелуй (конечно, чтобы растрепать Андрею кудри, куда же без этого? Такие кудри грех не хотеть растрепать, особенно если они еще и супружеские).

***

Только из-за того, что машина с утра была оставлена у дома, Антон едет вместе с Андреем и Велесским. Сначала честно планирует просто пересесть в свой автомобиль и вернуться в свою квартиру, но потом, уже в подъезде, поддается на уговоры, поднимается с ними, ужинает, играет с Пашей, сам вызывается его уложить и только ближе к десяти уезжает, когда небо еще совсем светлое и мягкое, когда улицы еще наполнены молодежью, когда все живо и прекрасно, как должно быть. В пустую квартиру ему легче вернуться после семейного ужина — ему остается тут только заснуть, проснуться и вновь уехать на работу. А спать из-за долгих размышлений прошлой ночью хочется безумно. Антон запирает за собой дверь, цепляет задники лакированных ботинок носками, разуваясь без рук, пиджак бросает на пуфик у двери, рубашку расстегивает наполовину и только после ладонью ударяет по выключателю. От яркости он жмурится, но все-таки подходит к зеркалу, осматривает себя оценивающе-устало, вздыхает полной грудью и поворачивает к кухне. За черной барной стойкой он выпивает стакан воды, открывает окно и курит, зажав сигарету зубами и пролистывая новостной канал. Не то чтобы это помогает, потому что в новостях редко пишут про радугу, розовых пони и счастливых детей, катающихся на аттракционах. Но Антон хотя бы отвлекается от собственной жизни, находит силы раздеться, сходить в душ (да, там он основательно подвисает под включенный на мобильнике трек Пугачевой) и доползти до спальни, где грузно падает на огромную кровать, раскидывает руки, чувствуя стекающие по плечам и шее капли воды, и бессмысленно глядит в белоснежный потолок. У него нет сил ни на что, и он лежит так, балансируя между сном и реальностью, еще полчаса, пока не хлопает себя по бедрам и не садится на кровати, растирая лицо ладонями. Зачем вообще заправлять кровать, если вечером в нее опять ложиться? Особенно если в квартире нет никого, кто бы мог за весь день оценить умение Антона ее заправлять. Думая об этом, Антон стягивает плед не вставая, но не обнаруживает телефона ни на тумбе, ни на постели. В ванной комнате, сидя на бортике, он пролистывает чаты, умывается еще раз и только после возвращается в кровать. Ему неудобна подушка, а одеяло слишком жаркое, и Антон еще полчаса ищет удобное положение, то закидывая ногу сверху на одеяло, то раскрываясь, то укутываясь, вопреки температуре и ощущениям, то крутя его в попытках определить длинную сторону, то замирая на пару минут, чтобы понять, хорошо ли теперь. Потом, когда он все-таки находит неплохую позу, начинает тянуть ногу, и он почти уверен, что, если он заснет, ее схватит судорогой — и проснется он тут же от боли и начнет корчиться. Плюнув на все, Антон поднимается, босыми ногами шлепает по коридору, без света наливает себе стопку коньяка на кухне, выпивает, крутясь на барном стуле, и возвращается в кровать. На этот раз уснуть получается.

***

В квартире тихо и темно. Тихо и темно, как положено в засыпающей квартире. За окнами город заканчивает сегодняшнюю жизнь, как однодневная бабочка, машины еще едут, но, по ощущениям, едут они в бесконечность, без понимания того, что им не остановиться больше. На стеклах все больше мелких капель дождя, который и не начинается, и не кончается, потому что он просто есть, просто существует. Никто из людей не открывает зонтов — зачем, если не вымокнут и так? Этот накрапывающий дождь не пугает и не радует, но является неотъемлемой частью этого вечера, становящегося ночью. А люди идут, меняются и снова идут, переходя дороги на зеленый свет, исчезая за дверьми магазинов или подъездов. И дождь тоже идет. Но ни те, ни тот не заметны — они все сами по себе. У каждого свои дела, но как прекрасен мир перед ночью, когда город еще не спит, но уже дремлет! В этом мире столько истины и красоты, что нельзя его игнорировать. Все хорошо и свежо в эти минуты. Больше такого не будет, потому что этот же дождь вновь не пойдет, эти же люди не пойдут снова теми же компаниями по этим же улицам в этих же одеждах, потому что машины больше не сложатся в эту цветовую последовательность. Все будет другое, и нужно ловить момент жизни именно сейчас, наслаждаясь каждым вдохом и выдохом. За приоткрытой дверью кабинета слышатся тихие осторожные шаги, и Андрей отвлекается от города, раскинувшегося перед окном, и встречается взглядом с вошедшим Велесским. Поздно, пора бы и им спать, но нет никакого желания. — Ты чего не ложишься? — А ты? — вопросом на вопрос нельзя, но Велесский именно так и отвечает, обходит крепкий дубовый стол, легко садится на свободную часть подоконника и поджимает ноги к груди, оглаживая тут же вытянутую Андреем ногу. — А я думаю. Будешь? — он встряхивает пачкой сигарет. Велесский отрицательно качает головой, откидывает голову на стену, вышагивая пальцами по чужой голени. — Давай, — Андрей похлопывает по своему колену, и Велесский послушно выпрямляет обе ноги, за которые тот сразу берется, скользя пальцами вверх и отстраненно массируя. — Антон грузится слишком. Я давно его таким не видел. Мне тяжело делать вид, что все нормально, что все как всегда. И сделать я ничего не могу с его состоянием. Может, намекнуть ему на психолога? — Можешь и намекнуть. — А с мелкими что делать? — Что делать, что делать... Андрюш, я тоже не знаю. Съездим, может, он надумает к тому моменту чего-нибудь. — Там у нас в Питере нужно открыть офисы на неделе, отправим Антона? Развеется, отвлечется, на культурную столицу посмотрит, поработает заодно. — Давай отправим, — кивает Велесский, мысленно замечая, как их ноги переплетаются между собой, а пальцы изредка касаются друг друга. — И как раз съездим к мелким в эти дни. Удобно получается. — И правда удобно. Отвернувшись в окно и вернувшись к созерцанию засыпающего города, Андрей перехватывает его ногу за лодыжку, подтягивает ближе к себе, проводит большим пальцем от пятки до пальцев, сжимает их и чувствует, как Велесский в ответ повторяет все его движения. Смотрит — и он тоже отвернут к городу, красивый, легко улыбающийся, с влажными от умывания волосами, с редкими морщинками у темных глаз. Когда в них мелькает сонливость и какая-то бесконечная усталость, Андрей легонько тормошит его за голень, спускает одну свою ногу на пол и похлопывает вдобавок по чужому колену. — Спать пойдем, Леш, — он, выпутав вторую свою ногу и опустив ее на пол, спускается с подоконника и лишь ради улыбки подает Велесскому ладонь. — Давай-давай, завтра опять рано вставать нам. Когда уже выходные-то начнутся? — Это мы еще позже всех приезжаем, — посмеивается Велесский, слезая с подоконника и сразу же попадая в объятия. — Плохое начальство из нас. Нет бы показать пример ранних подъемов, продуктивности... — Знаешь, какое самое лучшее начальство? — прижимаясь губами к его виску и мелко целуя между фразами, спрашивает Андрей и, видя вопрос в поднятых на него глазах, отвечает: — То, которое поздно приезжает и не видит опозданий. Ну и то, которое зарплату поднимает. Велесский, смеясь, морщит нос, и его отрывисто целуют в него. У него в глазах все та же сонливость, но усталость куда-то мгновенно улетучивается с появлением ласки и нежности. Андрей любит на него смотреть, но сейчас он просто не может оторвать глаз, хотя тот стоит у него в объятиях домашний, в бордовой шерстяной накидке поверх белоснежной шелковой пижамы из брюк и майки на тонких лямках. Не сдерживается и целует его в губы, приглаживая волосы ладонью и опуская ее на шею, чтобы направлять и совсем незаметно, двумя пальцами, массировать чувствительные места. Голова у него болит часто — и Велесскому наверняка приятно, что Андрей так чуток к нему даже в таких мелочах. — Все, спать, — выпуская его из объятий, Андрей похлопывает его по плечу и пропускает вперед к дверям, чтобы последовать за ним.

***

от кого: Папа «Антон, зайди ко мне»

от кого: Антон «Что-то случилось? Я на совещании у креативщиков»

от кого: Папа «Нет, не случилось. Завтра в Питер поедешь, там нужно открыть офисы»

от кого: Антон «В какой Питер, блин? И почему я?»

от кого: Папа «В Петербург. В Санкт-Петербург, культурную столицу»

от кого: Антон «Я понимаю» «Почему я?»

от кого: Папа «Потому что ты мой сын и будешь наследовать руководство компанией» «Зайди потом все равно ко мне»

от кого: Антон «Ладно» «Приду»

***

Антон любит поезда — пропадает связь, оттого нет возможности уткнуться в экран мобильника и листать в десятый раз однообразные ленты разных соцсетей, и можно просто по-человечески подумать, послушать те редкие скачанные треки и принять какое-либо трудное решение. А еще Антон любит принимать участие в распространении и росте компании Андрея, потому его не грузят предстоящие мероприятия. Петербург, благодаря Андрею, он любит тоже. Иногда он ездит туда, чтобы отдохнуть от московского ритма, от жизни и ее проблем. В Питере у него не получается грустить и тосковать. И Антону радостно, что многие его радости совмещаются — он едет на поезде в Питер, чтобы открыть офисы. Но тяжесть все равно накатывает быстрыми, мощными волнами, топит Антона и заставляет его, отхаркиваясь и мотая головой, выплывать. Мелкие станции появляются и за мгновения исчезают за окном, иногда Антон даже не успевает прочесть их названия, но всегда что-то внутри приятно екает — вот человеческое тепло, вот деревеньки у этих станций для электричек, наконец не заборы, не едущие навстречу поезда и не бесконечная зелень. Ему нравятся поля с цветами, заросшие маками дорожки у самых рельс, а еще он, как в детстве, про себя считает тех редких-редких животных. Антон много думает обо всем: об этих станциях, которые для кого-то являются целой жизнью, о тех внезапных поездах, идущих навстречу, с чьими-то любимыми людьми, о той невероятной природной красоте, которую замечают только с выключением интернета, и почему-то об Арсении. Его все не отпускает дурацкий вопрос — действительно ли он так плох и дурен во всех проявлениях, что Арсений, говоривший о искренних чувствах, так быстро находит замену и даже решается родить от этой «замены» ребенка? Зачем тогда было лгать и выдавливать слезы при последнем разговоре? Как бы Антон ни был умен с точки зрения школьных и университетских наук, которые ему легко поддавались, в жизни и любви он остается профаном. Ему многое далеко и неясно, а искать ответы он не хочет, хотя склонен к бесконечной рефлексии. Антону нужно говорить в лоб, иначе он так и не придет самостоятельно к той или иной мысли. А Арсений ему, очевидно, не говорит ничего и не собирается. Но это не мешает Антону загоняться, приходить к каким-то совершенно дурным мыслям и хмыкать, опять отметив про себя, что он все больше и больше чувствует себя сумасшедшим. И сейчас его разум буквально разрывается от непонятных идей и додуманных фактов. Ему нужны искренние разговоры, но пока он может поговорить разве что с откинутым столиком, расположенным на кресле впереди, и кошкой, мяукающей из своей переноски, через несколько рядов. Мог бы Арсений, чисто теоретически, намеренно с кем-то начать встречаться, чтобы заткнуть дыру в сердце, и решиться на рождение ребенка? Наверное, мог бы. Это же Арсений. Все, чего он не может и не хочет, — есть рыбу. Остальное он вытянет и вывезет, хоть и омега (стереотипы — дурь дурацкая, но Антон в своих размышлениях иногда в них ударяется). И почему Арсений, так волновавшийся за институт, в который он поступил на актерское мастерство, рожает ребенка именно сейчас? Не после окончания учебы, а сейчас? Это ведь Арсений так волновался за собственную успеваемость, и Антон это отлично помнит, будто это было вчера. Получается, Арсений рожает Алису примерно в девятнадцать — и это чрезвычайно мало по меркам Антона! Не будь в его жизни отца, Антон в девятнадцать пинал бы балду, еле-еле учился в университете, не работал бы нигде, пил каждый вечер и с жопой в мыле сдавал бы сессии. Благо, Андрей (сейчас Антон благодарен за это ему) заставлял его учиться лучше, вечно куда-то пристраивал на работу в компанию и покупал ему все для хорошей жизни. А у Арсения в девятнадцать лет уже ребенок, и это с учетом того, что денег у него и его семьи всегда мало! На что он содержит Алису? На что они живут сейчас? На деньги того, от кого она родилась? Может, Арсений работает на трех работах, чтобы давать ей самое лучшее, а его мама сидит с Алисой? Но тогда вряд ли бы они ходили в элитную клинику... Что-то в этом пазле не сходится, но Антон не понимает что.

***

Работа спасает. Антон несколько дней думает об Арсении только по утрам: днем он занимается очередными новыми офисами, посещает мероприятия по их открытию, режет красную ленточку под щелчки камер, улыбается и машет ладонью в кольцах и браслетах, вечерами отмечает это в ресторанах с работниками, ночью либо спит в огромной отельной кровати, либо пьет в барах, танцуя плечами под какую-то незамысловатую, но качающую музыку. Ему некогда думать о том, как же складывается жизнь Арсения после их расставания, но это ждет его впереди — и в поезде, и в Москве. И именно здесь, в Питере, он решается на то, что к Арсению нужно съездить. Даже если там будет муж (объелся груш), даже если у него в квартире окажется табор цыган и конь, Антон войдет и будет просить поговорить — вариант, что Арсений пошлет его, по глупости не рассматривается. Но больше ничего об Арсении не думается — Антон вернется в Москву, соберется и поедет к нему, чтобы разрешить собственные внутренние метания. Сейчас Антона больше занимают коктейли в баре, танцующие компаниями девушки в роскошных облегающих платьях и музыка, бьющая по ушам и вышибающая любые мысли из головы. Бармен что-то у него спрашивает, сверкнув пирсингом в языке, и Антон кивает, не расслышав, чтобы через пару минут опять взяться за очередной коктейль и улыбнуться необычному вкусу, оседающему на языке.

We'll never get free. Lamb to the slaughter. What you gon' do, When there's blood in the water? The price of your greed Is your son and your daughter. What you gon' do, When there's blood in the water?

За один подход допив бокал, Антон спрыгивает с барного стула, ныряет в танцующую толпу, врывается в самую гущу и, случайно задев плечом белокурую девушку в темно-синем платье, улыбается ей с извинением, глазами указывая на бар. Та согласно кивает, но танцевать не перестает, подпрыгивая изредка, несмотря на каблуки и опьянение, и Антон разом включается — музыка, красивая девушка, алкоголь, что может быть лучше? Ему нужно расслабиться — и он расслабляется. И ничего ужасного в этом нет. Только свобода, только ощущение того, что он управляет своей жизнью. Он ловит ее талию рукой, растягивает губы в лучшей из имеющихся улыбок, чувствует запах ее мягких духов, пальцами ощущает тепло ее тела под одеждой, на мгновение притягивает ее ближе, и она смеется, мотая головой, отчего русые пряди красиво ложатся на лицо и прикрывают вечерний макияж. Она тут же сбрасывает их взмахом ладони, цепляет тонким пальцем с красным маникюром воротник его рубашки, щекочет кожу, опускается ниже и расстегивает одну его пуговицу, открывая взгляду светлую кожу и впадину между ключиц. Перехватив ее руку, Антон быстро, коротко целует ее пальцы, словно в нем вдруг собираются лучшие качества цесаревича, и увлекает ее в резкий танец. Она смеется его аристократичному выпаду, но приобнимает за шею в ответ и кивает подругам, которые намереваются вернуться на диваны. — Угостить тебя? — А угости, — легко бросает она, когда они выбираются из танцующей толпы, и оправляет волосы, складывая их на левое плечо. — Выбирай. Пока она переговаривается, улыбаясь, с барменом, Антон проверяет экран мобильника, выключает его зажатием кнопки и сует в карман брюк, ликвидируя отвлекающий предмет. — Как я могу к тебе обращаться? — Алина меня зовут, — постукивая ногтями по поверхности барной стойки, сообщает она и одаривает Антона долгим, оценивающим взглядом. — Один здесь? — Да, а ты, я так понимаю, нет? — после ее лаконичного кивка Антон усмехается. — Это не проблема. Я Антон. — Приятно, Антон, — Алина получает коктейль от бармена, ловит губами в яркой помаде зеленую трубочку и потягивает алкоголь, каблуком постукивая в такт музыке по полу. — Впервые здесь, да? — С чего ты взяла? — сразу видно, что в ней есть что-то цепляюще-высокомерное, но Антону только больше она нравится от этого. — Да, впервые. Я из Москвы. — Здесь обычно так легко не знакомятся, — поведя плечами, Алина улыбается ему и добавляет уже с легкостью и простотой в голосе: — Для тебя я сделала исключение. — Пойдем покурим? — когда она допивает коктейль за несколько больших глотков, не оставляя при этом следа помады на бокале, предлагает Антон и заправляет ей прядь волос за ухо, склонив голову. — Я не курю, — но, обратившись взглядом к его глазам, блестящим намеком, она ухмыляется с пониманием, облизывает губы и первой направляется к выходу из бара походкой от бедра. Расплатившись тремя пятитысячными купюрами и не обращая внимания на бармена, спрашивающего о сдаче, Антон удаляется за Алиной следом и сталкивается с ее улыбкой уже в своеобразной курилке на улице. Алина стоит, оперевшись о стену бедрами, и молча глядит на него. В этом взгляде есть какое-то невероятное понимание — впервые кто-то так же сильно, как Антон, чувствует эту свободу внутри, и это привлекает. Она, впрочем, и без этого его привлекает — любая девушка прекрасна во всем, и Антон постоянно в этом убеждается. Подойдя ближе, Антон кладет одну руку ей на талию, ладонью другой оглаживает ее щеку с аккуратной родинкой, хмыкает с удовольствием и подается вперед, целуя и смазывая ей помаду. Алина тут же обнимает его шею руками, запрокидывая голову для удобства, и ощущает его горячую ладонь, скользнувшую в разрез платья на ноге. Он гладит кожу, но останавливается, продолжая напирать в поцелуе и пальцами путать ее русые, немного вьющиеся волосы. Как только она подается вперед бедрами, дразня, Антон замирает, отстраняется от ее губ, слизывая со своих помаду, но этим только сильнее размазывая, и качает головой: — Я не могу, — под ее удивленным взором он добавляет тише: — У меня... У меня есть муж. И дочь. Я не могу. — Не можешь или не хочешь? Антон тут же отстраняется от нее и телом, как ошпаренный, и мечется взъяренным взглядом по ее лицу, по губам со смазанной помадой, затем делает два шага назад, на мгновение закрывает глаза («Господи, почему я придумал себе именно мужа и именно дочь, что я за кретин?!»), но тут же возвращается в реальность и разворачивается, чтобы вернуться в клуб, смыть с губ ее вкусную помаду и уехать в отель за ноутбуком, а потом и на вокзал. — Удачи с мужем, Антон. В поезд ему будет пища для раздумий. Антону это понятно ровно в тот момент, когда он оборачивается на Алину, оправляющую платье и приглаживающую волосы ладонью. Она понимает эту жизнь намного больше, чем он. Стоя в туалете и слушая грохот музыки из залов, Антон трет губы ладонями (эта помада, которой уже нет на них, но которая ощущается вечной печатью, мешает ему жить так, как прежде), окрасившимися в слабо-алый цвет, и продолжает думать о том, почему же он, ища причину ей отказать, останавливается именно на муже и дочери? И как на это влияет Арсений, сам того не понимая?

***

Уже в поезде, съездив на такси до отеля и потом сразу же уехав на вокзал, Антон наконец приходит в себя настолько, чтобы вернуться к размышлениям и самокопанию. У него теперь достаточно времени на раздумья: ехать часов восемь, большая часть которых пройдет без связи и интернета. И надо вот прямо здесь, прямо сейчас определиться, почему Арсений так настойчиво лезет в голову и как от этого избавиться. Желательно, конечно, быстро и без трудностей, но тут уж как пойдет. Соседи по вагону, когда Антон возвращается из туалета, смотрят на него чересчур пристально, и он тут же трет ладонью губы, подумав, что следы еще остаются на лице и выдают все его петербургские путешествия и нынешние метания. Пальцы оказываются чистыми, когда Антон опускает на них взгляд, и он выдыхает громко, устало, садится в свое кресло и откидывает голову настолько, насколько это возможно с его ростом. Петербург, конечно, ничего в нем не успокаивает, а на это была надежда. Желание отвлечься ударяет только сильнее, допуская до Антона новые уровни внутренних метаний. Если Антон был на дне и пытался подняться по гладкой стене, то теперь под ним провалился пол, а небо и солнце еще выше, чем были. И ничьей, кроме его, вины в этом нет. В порыве забыться он подцепляет что-то внутри себя, не замечая того, рана начинает кровоточить, пропитывает насквозь одежду, а он ее только-только замечает, но уже поздно пытаться все ушить и перебинтовать — тоска уже расползается вокруг и внутри него, тянет бестелесные руки к его шее, намекая на логичный конец, и с этим надо что-то делать. По крайней мере, надо принимать решения, которые способны ему помочь. И Антон, наблюдая за окном темноту и пустоту, оттого испытывая какой-то непередаваемый, почти бредовый ужас (нет, он не боится темноты, он боится неизвестности и того, что может оказаться в этой темноте), принимает решение — он поедет к Арсению, как только найдет в себе силы. А их он точно вытащит из самого сердца, чтобы уже завтра, может быть, послезавтра приехать к Арсению, поговорить с ним хотя бы отчасти душевно и еще раз посмотреть на Алису, если ему, конечно, будет дозволено. Почему-то эта девочка чрезвычайно сильно цепляет его душевные струны, и о ней он сказал Алине как о своей дочери. У Антона такое впервые: он никогда еще не отказывался от секса без обязательств, особенно с красивыми девушками или омегами, особенно в чужом городе, отчего вероятность любой случайной встречи в будущем сводится едва ли не к нулю. Антону от Андрея передаются и ум, и идеальная, почти киношная внешность, и невообразимая любовь к девушкам и омегам. Все самое лучшее, так сказать. Только вот Андрей, найдя того самого и искренне захотев настоящую семью, от этой любви смог отказаться — да, ему все еще приятно посмотреть на великолепных женщин в обтягивающих платьях, но у него не срабатывает в голове тумблер «с ней было бы интересно провести время наедине», потому что он любит одного-единственного бету, а на красоту смотрит как эстет, как художник на чужие картины — неинтересно их покупать или писать похожие самому, можно с удовольствием лицезреть и забывать на следующий день. А Антон к этому еще не приходит и во время всех отношений, случавшихся у него за его двадцать три года, смотрит на привлекающих его людей с изучающим интересом, с углубляющимися мыслями. И ничего с этим не делает. Будучи в отношениях с Арсением, он тоже заглядывался, иногда заигрывал, но никогда не давал номера телефона или соцсетей, потому что контролировал себя из-за тяги к Арсению. Потом случилось расставание, и Антона унесло в череду быстрых романов, которые он прерывал через неделю-две после начала. Так, впрочем, было не в первый раз — свобода всегда развязывает ему руки, и он хочет урвать ее самый большой кусок, нагуляться вдоволь. Антон вступал в отношения с кем-то, кого считал истинной второй половинкой для себя, потом расставался болезненно, но уже через пару дней оказывался в пучине коротких встреч на пару ночей, может быть, на пару недель, если везло, а после — снова какие-то отношения, расставания, романы... И этот бесконечный круг прервался сейчас. Антон не смог переспать с Алиной из-за какого-то внутреннего барьера, хотя тело откликалось и соглашалось на приятный для обоих секс где-нибудь в VIP-комнате за бешеные деньги. Когда он теперь, сидя в поезде, распутывает жизненный клубок и ищет, где и что его превращает в Антона, отказавшегося от секса с привлекательной, искушающей девушкой, вывод находится неутешительный. Виноват Арсений, точнее его случайное появление в элитной клинике, где всегда, чуть ли не всю жизнь обследовался и лечился Антон. Арсений, попавшись ему на глаза с той милейшей девочкой на руках, заставляет его — немыслимо! — отказаться от приятного времяпрепровождения и лезет в голову, хотя этого сам, очевидно, не желает. Просто Антон, увидев его тогда, совсем теряет себя. Ничего хорошего в этом нет. Совершенно точно нет, и Антону жизненно необходимо изобрести машину времени, вернуться в тот день и опоздать с Пашей на десять минут — тогда Арсений с Алисой уже будут в кабинете, когда они с Пашей пойдут по коридору, и эта история даже не начнется. Но Антон не гений, тем более не физик, и ничего с машиной времени у него не сложится — хоть ножками топай, хоть кричи, хоть угрожай, хоть предлагай кому-то свыше деньги, ничего не сложится. И Антону стоит решать проблему в настоящем времени — то есть, поехать к дому, где Арсений жил три года назад и, было бы славно, живет сейчас. Если ему не откроют, то, в целом, есть возможность сидеть под подъездом и неадекватно выжидать, осадив «крепость»: когда-то же Арсению придется выйти. План звучит неплохо, пусть и киношно до безумия. Но Антон, преследующий цель встретить Арсения, просто не понимает, о чем с ним будет говорить. Кажется, если он пойдет успокаивать свою зависть и спросит про мужа, его зарплату и должность, Арсений даст ему по лицу — так уже было, когда Антон признался в том, что не видит их вместе из-за существующей социальной дифференциации. Если Антон попробует узнать об Алисе, ее возрасте (ну чтобы хоть немного убедить себя в том, что он не был настолько ужасен и плох, что ему тут же нашли замену) и отце, то исход будет таким же. Остается просто приехать с букетом цветов, позвонить в домофон, затем в дверной звонок и импровизировать: в стрессе точно что-нибудь годное придумается.