Прокол колеса Сансары

Вместо того, чтобы стучаться или звонить в дверь, Антон в мессенджере отправляет Арсению стикер с котенком, сидящим у порога, и через десяток секунд в замке проворачивается идеально бесшумно ключ. Мягкий, глазу приятный свет выскальзывает из щели, когда Арсений отпирает дверь, и Антон расплывается в довольной, но усталой улыбке. Ему бы завалиться хоть где-нибудь — можно даже на диване или коврике — и дать себе полчаса на откисание ото дня. — Прости, — мурчит Антон, обнимая Арсения за плечи уже в квартире, а затем сразу тянет с головы шапку и расстегивает черную куртку с высоким горлом. — Папа всех решил трахнуть своими требованиями, и я, как самый, блять, ответственный, попал под горячую руку. — Я знаю, — понимающе кивает Арсений, уже переодетый в пижаму и не снимающий только шерстяных носков, которые носит до включения отопления в квартире. — Откуда? Переставая разуваться, Антон разгибается и глядит с вопросом на спокойного Арсения, опирающегося на стену и выглядящего так по-домашнему нежно, что его хочется прямо сейчас всего зацеловать и обласкать. Но делать это надо явно не в куртке и ботинках, на которых остается еще эта осенне-зимняя слякоть. — Дядя Леша еще утром предупредил, что вам пиздец, если честно. — А ты знал и молчал... Мог бы я соврать, что у меня температура сто, и я не могу огрести на собрании больше всех, хотя бы поровну бы, ну... — Раздевайся, дурак, — Арсений пихает его в бок, куртка шуршит, и он тут же закусывает губу, слыша протяжно-вопросительное из детской комнаты: — Па-ап? Разведя руками, мол, «я одет, руки не мыл», Антон склоняется, чтобы переставить снятые ботинки в сушилку, отряхивает нижние края брюк от брызг той самой осенне-зимней слякоти (пытается), вешает куртку в шкаф, стараясь не греметь дверцами. Остановившись, он прислушивается к разговору Арсения и Алисы в детской и улыбается тому, что Алиса настойчиво просит продолжить читать ей сказку про Элли и Тотошку. Конечно, именно в это Антон решает погрузить ее первым делом. Это же, можно сказать, база детской литературы. Все книги про котов-воителей и бездомных животных забудутся, а «Волшебника Изумрудного города» и его продолжения будут читать даже правнуки и правнучки Антона. Вот как. За прошедшие два месяца они опять переезжают: квартира Антона кажется маленькой для трех человек, к тому же, шумоизоляция Арсению не нравится, и он раздражается до переезда из-за того, что каждый чих будит Алису. Самое понятное и предсказуемое в этом деле то, кто именно вкладывается в их новую трешку. Ну и покупают они ее ближе, чем прежде, к квартире Андрея и Велесского. Причин много — и общие детские прогулки хороши, и ездить далеко не надо в случае чего. И, конечно же, есть еще один нюанс. Они заводят котенка. На ровном месте, переезжая, решают купить какую-нибудь живность, и если Антон настаивает на рыбках, которые будут открывать рот за стеклом, то Арсению в голову бьет идеей о собаке (да, очень ответственное решение, учитывая то, что у них может ничего не сложиться через год или два, а собака с ее привязанностями и требованиями останется). В итоге останавливаются на белом котенке — и Алиса, кажется, в невероятном восторге от того, что теперь у нее есть не только мягкие, пластмассовые, шарнирные, разговаривающие, пружинистые игрушки котов, но и живой, мурлыкающий по утрам, играющийся с бумагами Антона и прыгающий на шкаф каждый раз, когда скучно. Их квартиру нельзя назвать хоромами, которые подойдут для такого цыганского табора (что ж, лошадь они пока не завели, но это, судя по всему, в ближайшем будущем), и все совсем не как у Андрея и Велесского, но Антон и Арсений с помощью дизайнера меняют обои и мебель, устанавливают все разумно, поэтому каждая комната выглядит хорошо. Правда, некоторые вещи благополучно страдают после набегов хана котенка на них, но это мелочи в сравнении с тем, сколько они тратят времени и денег на все это добро. Это еще при том, что Андрей и спонсирует им происходящее, и находит дизайнера, занимавшегося их квартирой, и нанимает бригаду, которая быстро и слаженно все переделывает. В общем, без папы они бы не вывезли — Антон бы покусал кого-нибудь за цвет обоев в кухне, а Арсений бы не согласился на серую плитку в ванной, и никакая квартира не сложилась бы вовсе. Впрочем, все идет своим чередом — они обустраиваются, Алиса зовет Антона папой, не задумываясь особенно об этом и не задавая вопросов, Альт (так зовут кота, потому что череду букв «а» в их семье нарушать нельзя, если это, конечно, не Паша, впрочем, Альтом кота зовет только Арсений, потому что Антон и Алиса в сговоре и не именуют его никак иначе, кроме Кнопки) Арсений поступает на актерские курсы, а Антон благополучно получает повышение (так сказать, «спасибо, папочка»), и денег в дом идет больше, хотя не сильно заметно это с их тратами. — А кто здесь моя маленькая девочка? — зашедший в детскую, сюсюкается Антон, помыв руки и поморщившись от мысли, что ему все-таки нужно прикрутить настенный дозатор мыла. — Кто тут сладкий котенок? А почему котенок не спит? — Папа мне не дочитал про Дровосека. — Какой папа у нас, да? Я тебе могу сам рассказать, хочешь? Он вздрагивает, когда Альт, незаметно подкравшись, цапает его за брючину, и Алиса смеется, свешиваясь вниз с кровати с бортом. У нее совсем по-антоновски кудрявятся темные волосы, и нос становится все большим похожим на его, в отличие от глаз и взгляда. В этом Арсений доминирует — она всегда кажется его полной копией, если насупливается и хлопает ресницами. Невзирая на все попытки запретов и мягкие ссаживания на пол, Альт забирается Антону на брюки, когда тот садится на придвинутый к кровати стул (если он хотя бы на секунду опустится в костюме на край кровати Алисы, Арсений откусит ему нос, как обещает) и щекочет Алису совсем легонько. Она, конечно же, реагирует мгновенно, смеется, и Арсений хмурится, замечая: — Котенку пора спать, и папе тоже пора спать. Всем пора спать. — Давай ты это, — беря Арсения за кончики пальцев и ласково их сжимая в знак уверенной просьбы, Антон растягивает губы в улыбке и бросает заговорщический взгляд на Алису, — по-быстрому мне погреешь чего-нибудь, какой-нибудь котлетки, там, или супа, а я главному котенку Вселенной расскажу про Дровосека. — Почитаешь, — перебивает с характерной им обоим наглостью Алиса, подползая еще ближе к Антону и гладя неторопливыми движениями Альта по спинке. — Да, почитаю. А ты мне три корочки хлеба, — смеется Антон, кивая Арсению. — Или на что там хватит четыре сольдо? — Сварю пельменей, — сдается в итоге Арсений, отмахиваясь, и целует Алису в лоб перед тем, как выйти из комнаты и тихонько прикрыть дверь.

***

Когда Антон заканчивает с чтением, он заваливается в кухню и со вздохом садится на стул, сразу наваливаясь на спинку и давая понять, как он устал за сегодня. Впрочем, этого не нужно — Арсению достаточно увидеть его лицо, чтобы прекратить расспросы и успокоить в себе желание узнать о том, как прошел чужой день. Не отрываясь от методичного помешивания пельменей в кастрюле, Арсений опирается бедром на столешницу рядом с плитой, одну ногу поднимает, упираясь пяткой в колено другой. Нога постоянно соскальзывает вниз, он снова возвращает ее на место, и она опять предательски съезжает. Он молчит, спокойно заканчивая с их поздним ужином, а Антон наблюдает за ним, запрокинув голову и прижавшись затылком к стене. Что-то невероятное случается с Антоном за последний месяц, раз он теперь думает о ремонте в кухне, мысленно оценивая его и возможные траты в будущем, а не рассматривает с удовольствием и вожделением Арсения в пижаме и шерстяных носках. Наверное, это взросление, после которого все стабилизируется и он снова будет каждую минуту разглядывать Арсения, рисуя в своей голове приятные картинки. Сейчас (возможно, это последствия рабочего дня и выноса мозга от Андрея; если в мире есть премия за самый лучший вынос мозга, то ее необходимо в срочном порядке отправлять Андрею, пока он не возмутился ее отсутствию) Антона хватает лишь на то, чтобы, поднявшись, медленно подойти к Арсению, обхватить его пояс своими руками и поцеловать его, наклонив голову, в скулу. От него пахнет маской для лица, гелем для душа, но больше всего — его естественным спокойным запахом, умиротворяющим Антона. Чем больше они живут вместе, тем скорее Антон превращается в размягченный хлеб, вдохнув запах Арсения. — Я соскучился, — признается на сиплом выдохе Антон. — А есть уже не хочешь? — Очень, — в ответ мотает он головой, губами прижимаясь к виску и восполняя тем самым отсутствие Арсения рядом за весь день. — С удовольствием наемся и завалюсь спать. — Без залипаний в соцсетях? А то я знаю тебя, ты как в твиттер залезешь, так там и останешься. — Надо ж почитать, что люди думают... Знаешь, — Антон оглаживает его дальний бок, улыбается только уголками губ, а затем довольно вдыхает запах Арсения вновь, — я завтра никуда не поеду. Давай сходим куда-то с Лисой? Ты занят? — В целом, у меня нет запар по графику, я могу взять выходной хоть с утра. — Везет. — А ты как будто не можешь? — смеется Арсений, бодая его подбородок носом, и возражает после напущенно грустного кивка Антона: — Ой, Шаст, не пизди, я знаю, что ты можешь неделю дома валяться, и тебя только поругают чуть-чуть. Думаешь, я не понимаю, что дядя Леша тебя выгородит в любом случае и ругать тебя никто не станет? Дурак! — пищит он сорвавшимся голосом, стоит Антону ущипнуть его аккуратно под майкой. Хихикнув, Антон забирает из его ладони ложку, сам сливает воду, перекладывает пельмени в одну большую глубокую тарелку, достает из холодильника сметану и довольно плюхается на стул, поджимая одну ногу под себя и смотря за тем, как Арсений наливает апельсинового сока в два стакана и тщательно закручивает крышку. — Плиз, садитесь. — О, вы из Англии? — «отбивает» шутку Арсений, кладя на стол две вилки и ставя два стакана. — Из одной? — А че, плохо? — Да не, считай, что я радуюсь за тебя. — А? — Антон, уже поднесший вилку ко рту, останавливается. — Ну тебе-то мыть меньше, вот и радуюсь. — Пфадла, — уже жуя, шуточно ругается Антон и накрывает его пятку, стоящую на полу, своей. — Люблю тебя. — Я посуду мыть не буду, — фыркает Арсений, накалывая на вилку пельмень и гладя лодыжку Антона пяткой. — Ладно, шучу... Я тоже люблю тебя, Антон. Хорошо, что у нас все хорошо. Кивнув, Антон осторожно двигает ближе к Арсению миску, отпивает сок и вдруг заглядывается на Арсения. С мягкой улыбкой, со стремлением ласково коснуться, поцеловать в щеку, заобнимать в постели и прижать к себе перед сном. И сколько бы Антон ни сомневался прежде в своих решениях, не всегда укладываемых в голове, сейчас он уверен на все сто процентов в том, что у него все складывается правильно, хорошо и приемлемо. Арсений, домашний, довольный, светлый, сидит теперь перед ним, они ужинают поздно вечером пельменями, уложив Алису, и нет ничего лучше, по крайней мере в ожиданиях. Может, конечно, у океана с алкогольными коктейлями лучше, но пока он имеет другое — и это другое тоже неплохо. Арсений жует, крутя вилку между пальцев, и думает о чем-то. Видно, что его тревожит какая-то мысль, и Антон как хороший партнер должен спросить об этом: в совсем идеальном варианте Арсений сам начинает разговор, но если тому трудно, то Антон может и спросить, не сахарный. — Арсень, — он ведет большим пальцем ноги по его голени и, поймав взор, аккуратно улыбается, — тебя что-то волнует? Ты сказать что-то хочешь? — Ну, в общем, есть новость, — Арсений кивает, но скрывает лицо за стаканом сока, торопясь уйти от разговора, но только его искусственно затягивая. — Мне твои родители место одно подыскали, вот... В театре. Там, конечно, не Ромео сразу, да и театр молодежный, почти что импровизационный, но театр же. И я хочу туда устроиться, попробовать... — Попробуй, конечно, — просевшим от понимания, что он сам прямо виноват в том, как Арсений проводит последние годы, соглашается Антон и тоже спешит заткнуть себе рот, только уже пельменем. — Фуфай, я... — он мотает головой, поднимает вверх палец, давая себе времени, чтобы перестать говорить с полным ртом. — Я вообще не могу тебе запретить там что-то. Если хочешь — занимайся. В любом случае домом ты не занимаешься особо, Алису я забирать стараюсь сам. Нравится — попробуй. Тем более, если папы предложили эту идею и навели справки. Что за театр-то? — «Время». — Не знаю такого. — А какой ты знаешь? — со смехом уточняет Арсений, нащупывая вслепую его ладонью и сжимая доверительно пальцы, словно благодарит за то, как складно проскальзывает между ними серьезная новость. — Это не ко мне, это папы любят театры, оперы, балеты. Но я на постановки, где ты участвуешь, буду ходить как штык. Еще цветы буду покупать, дарить после, чтобы все думали, что ты звезда какая-нибудь, понял? — Обязательно, — он хихикает, представляя себе Антона в первых рядах с огромным букетом роз, какие он любит покупать, когда не определяется детальнее. — Нет, я не шучу, Шаст. Ты действительно не... Ну, тебе нормально будет, если я уже серьезно буду чем-то заниматься? Поступить я пока не могу, да и готовиться нужно ко вступительным, но я, может быть, на следующий год попробую... — Арс, пожалуйста, не спрашивай меня о том, чем ты хочешь заниматься. Хочешь шить пинетки — шей, хочешь стоять на голове — стой, только не упади, хочешь в театре играть — играй, хочешь фоткаться для журналов — фоткайся. Это же твоя жизнь, и, к тому же, ты ее уже потратил достаточно на бытовуху, на Алису... Я только счастлив буду, если ты найдешь себе хобби покрупнее, поступишь, отучишься или устроишься куда-нибудь в театр. Я хочу, чтобы тебе было комфортно теперь, поэтому можешь хоть аккаунт кулинарный вести, хоть видео со всякими распаковками снимать, хоть в театре играть. Занимайся, пожалуйста, тем, что тебе нравится. Я тебя поддержу, могу футболку сделать: «Арсений Попов — лучший актер». И буду в ней ходить на работу, м? — Дурачина ты. — И я тебя люблю, Арс.

***

Проходит ровный, позволяющий притереться («Антон, ну не моют голову этой маской, для твоих кудрей надо вот это» — «Бля, Арс, не тащи к нам спать Алису, я боюсь ее придавить, я же огромный») друг к другу окончательно год. Постепенно все устраивается. Алиса рисует их обоих родителями на часах изо в саду, Антон работает меньше, но продуктивнее, Арсений.... Арсений счастлив от того, что он наконец-то занимается приятным, близким ему делом. В отпуск они предсказуемо не едут (и Алису оставлять не хотят, и деньги экономят на ремонт или мебель, и пока что не готовы, в общем), в отличие от Андрея и Велесского, которые добавляют этим им забот — Пашу на две недели передают им под крыло, и Арсений, приезжающий чаще всего поздно, слушает от няни, как она устает с двумя шебутными детьми. Но Алиса, всегда легко воспринимающая новое из-за возраста, привязывается к Паше и потом едва ли не каждый день просится к нему. И если они долго не видятся, то потом на семейном ужине их невозможно усадить за стол, у них, несмотря на разницу в возрасте, находятся какие-то точки соприкосновения — особенно в те моменты, когда Антон садится с ними играть в приставку и учит Алису убивать монстров, пока Паша под руку ему советует, как лучше это делать. Как и обещано, Андрей и Антон судятся с той желтой газетенкой и, как бы это ни выглядело и ни звучало для людей, особенно чувствительных к родственным связям, с Анной. В итоге, и журнал, и она обязаны по решению суда выплатить компенсацию. Впрочем, платить приходится только желтому журналу: любящий красивые и благородные жесты, в особенности в сторону тех, кто этого не заслуживает, Андрей только после решения отказывается от претензий, как и Антон, ему в этом покорно подчинившийся. Впрочем, основной удар уже нанесен, и Андрей как альфа с понятиями чести не добивает ее желанием получить штраф до последней копеечки, к тому же, он знает, что ей его не выплатить. В газетах и журналах адекватного толка все стараются написать про его благородие, и он, конечно, не отказывается давать комментарии, граничащие между язвительностью и понятным раздражением. После окончания всех разбирательств Антон пытается с ней говорить из-за того ясного суждения, что она его мать и она его выносила и родила, но ничего не добивается совершенно, домой приезжает разбитый и жалуется Арсению. Тот его, безусловно, поддерживает, но и признает правоту Андрея, который и до этого инцидента не общался с Анной вовсе и не собирался что-то менять. Смысла нет: он ее знает хорошо, а Антон как человек, в своей жизни бегавший по граблям с довольным лицом, обязан был предпринять эту попытку. И, предприняв, он твердо отказывается в повторении, но не блокирует ее номер и социальные сети, как будто внутренне все еще ждет извинения и просьбы увидеться: все же она его мать. Но, как бы прискорбно это ни звучало, Антон до глубины души до сих пор оскорблен теми словами про Андрея, Велесского и него самого. И если обиду на ушедшего от нее Андрея и бывшего прежде его любовником Велесского можно оправдать, то любые гадкие слова про собственного ребенка — нельзя. Об этом очень хорошо говорит Андрей Антону на следующий день, и эта фраза звучит в голове Антона каждый раз, когда в нем дергается ребенок и нытьем упрашивает позвонит маме с вопросами про жизнь и дела. «Она только хочет казаться хорошей матерью. На самом же деле, ей безразлично все, что касается тебя и Арсения». И звучит это действительно громко где-то за черепом — каждый раз без исключений. И Антон держится стойко, не пишет и не звонит, постепенно теряя желание на это. И после этого как-то все утихает и успокаивается — Антон все же проникается новой, совершенно иной жизнью, не пытается сравнивать прошлое и настоящее (потому что все тусовки и семейная жизнь могут идти параллельно, да и Арсений периодически едет с ним в клубы или бары, когда он собирается с друзьями, но чаще он сам находит время для своего нового окружения и не стремится параноидально ходить за Антоном хвостиком, контролируя каждый шаг) и привыкает к тому, что реально совмещать воскресный ужин семьями, субботний день с Арсением и Алисой и пятничный вечер с Викой, Эдом, Егором и всеми теми, кто подтягивается на часок-другой выпить и потанцевать где-нибудь под софитами. В свободное время Антон ездит на работу к Арсению — и наблюдает, довольный, улыбающийся, чувствующий радость Арсения. И сегодня Антон тоже приезжает — только уже не на репетицию. Алиса остается с няней, что понятно: ребенок ее возраста, особенно такой активный, как она, не способен вынести полтора часа спектакля. Но она пару раз прежде приезжала с Антоном, смеялась от того, как Арсений трагично умирает под конец и падает на колени, чтобы завалиться назад, ходила между рядов, изучала нижние софиты и послушно сидела на плечах Антона во время важных сцен, не мешаясь и не разговаривая. Для Арсения этот день важный и волнительный, потому Алиса может сбить его даже каким-то бормотанием или смехом (он же не может, трагично умирая, хихикать с нее). Поддержать его приезжают и Андрей с Велесским и Пашей, которые до этого намеренно не интересовались постановкой, желая все один раз увидеть, а не сто раз услышать. Впрочем, ни название, ни несколько сцен все равно им ничего не дадут — играет Арсений в спектакле, написанным одним из актеров театра, и только из-за того, что это не какое-то классическое произведение, для которого необходимо уметь правильно заламывать руки и говорить исключительно по правилам произведения, Арсений попадает в спектакль едва ли не на главную роль (еще и Андрей здесь приложил руку, впрочем). Играет, кстати, любовника — и лучше бы он играл Вронского! Но его герой, будучи любовником замужнего мужчины (Антон, если честно, не сразу это понял на репетициях и долго смеялся с того, как это обыграно), абсурдно является гувернером при детях этого мужчины от законной жены. А потом, как любит говорить Антон, начинается заварушка, все всплывает, и, судя по тому, как Арсений валится на колени, в него стреляют не из пистолета, а из настоящей пушки. Даже кровь ему сделали, и она под конец, когда он будет стоять на коленях, будет капать ему на ладони и пол (это было обязательным условием актера, написавшего это произведение и сделавшего по нему сценарий, потому что герой Арсения обязан умереть ярко и запомниться, а не бревном повалиться в руки окружающих и ахнуть напоследок). И Арсения очень быстро учат и правильно падать, и четко и громко говорить, и ходить по сцене, и импровизировать в проблемных случаях — спасибо, естественно, надо говорить Андрею, потому что он его в этот театр направляет, предварительно позвонив владельцу и сказав, что, цитата, «приедет парень, которого вы принять должны, я займусь спонсорством постановок с его участием, желательно в главных ролях». С импровизационным театром у Арсения не получилось — он, конечно, первое время был в эйфории из-за самого факта, что он играет на сцене перед зрителями, что они всем актерским составом собираются репетировать. Но потом все это веселье перестало походить на то, чем хочет заниматься Арсений, поэтому Андрей позаботился о нем опять — и теперь «Hasnuts» спонсирует театр, получая, разве что, рекламную выгоду в виде баннеров в коридорах и на сайтах. И теперь Арсений доволен — а из этого вытекает, что довольны и Антон, и Алиса, и Велесский, ну, и сам Андрей, конечно же. Спектакль идет полтора часа без антракта. У них места в первом ряду, и Антон в мгновения, когда Арсений не задействован, но остается на сцене, ловит его немного взволнованный, влюбленный то ли в него, то ли в дело взгляд. И Андрей как человек, любящий покритиковать либо постановку, либо актеров, ни слова не говорит про этот спектакль, довольно улыбается, глядя на Арсения со склоненной набок головой, и в ласковом жесте сжимает предоставленную ему ладонь Велесского, тоже радующегося за Арсения. Из-за того, что Антон садится между ними и Пашей, он иногда с ним переговаривается — спрашивает, нравится ли ему игра Арсения. И Паше все нравится, судя по тому, как он припечатывается мягким неискушенным взглядом к сцене. Когда-то давно, в самом детстве Антона, шутили, что ему надо податься в артисты балета, но, кажется, такие планы далеко не у него. По крайней мере, Паша очень внимательно за всем следит и спрашивает у Антона, будет ли Арсений играть в чем-нибудь другом, чтобы опять прийти и посмотреть. За эти перешептывания Антон получает от Андрея, сидящего через одно место, недовольный и осуждающий взгляд — и Антон, бегло пообещав уговорить всех на балет, оперу или импровизацию, перестает и дышать. К тому же, начинается эта ожидаемая заварушка, и уже неинтересно говорить о чем-то. Им с первого ряда хорошо видно, как Арсений опускается на колени, прижимает ладони к животу, бьется лбом о сцену и расправляется уже с окровавленными ладонями. А потом он валится набок, и актер, играющий его женатого любовника, оплакивает его под смех застрелившей его жены. Все это происходит очень быстро, но этим не заканчивается — в конце, по всем канонам, умереть необходимо всем. И потом актриса, играющая жену, стреляет в спину своему мужу, выставляет эти убийства самоубийствами из-за нежелания жить порознь и сама застреливается, оставляя детей сиротами. И под тонкое, высокое пение этих детей все завершается, пока тела лежат до полного закрытия занавеса. Уже после первой волны аплодисментов занавес вздрагивает, распахивается посередине, и все актеры и актрисы выходят на поклон. Первый, второй — и Арсений улыбается лучезарно, поймав взгляд Антона на себе. Принесшие с собой цветы зрители начинают подниматься, чтобы пройти к сцене и передать букеты, и актерам приходится задерживаться, чтобы позже раскланяться уже в последний раз и исчезнуть за кулисами. И признаться, Арсений немного расстраивается, когда его близкие люди поднимаются, отходят куда-то за поле его зрения, хотя ему представляется совсем по-другому его дебют. И он даже успевает неплохо так загнаться, посчитав, что он это какой-то неправильный, поэтому не сразу ощущает, как его дергает за локоть коллега, игравший его женатого любовника. — А? — Арс, ну что ты стоишь? — и кивает в сторону зрительного зала, разве что немного вбок, к лестнице слева. Взволнованно запустив руки в залаченные волосы, Арсений бросает торопливый взгляд туда, куда ему указывают. Его губы мгновенно растягиваются в улыбке — и вот эта улыбка способна быть иллюстрацией словосочетания «улыбка до ушей». Он действительно расплывается весь, смягчается внешне, и подбегает, довольный, к краю сцены. К Антону с букетом белых роз, к Андрею и Велесскому со светло-розоватыми лилиями, к Паше с небольшим букетиком оранжевых и красных гербер. И все четверо — в красивых черных костюмах, даже Паша, который и школьную форму-то недолюбливает. Арсений мгновенно склоняется к Антону, хватается за его плечо, принимая букет, и целует его в щеку — и глаза у него в этот момент невероятно блестят. Он торопится, поэтому спешит потянуться в сторону Андрея, но Антон сжимает его запястье, ловит взгляд и жестом свободной ладони просит его наклониться еще. И Арсений наклоняется. — Ты самый лучший, — Антон, видимо, что-то прикинув, бегло прижимается губами к его костяшкам и напоследок сжимает Арсению кончики пальцев. — Самый-самый, Арс. Спасибо. — Спасибо, — немного отстраненно из-за удивления выдыхает Арсений, поправляет ему лацкан пиджака и делает шаг в сторону, к Андрею и Велесскому. — Спасибо. — Молодец, Арс, мы гордимся тобой, — Велесский ловит его ладонь, жмет ласково и, глядя прямиком в глаза, приподнимает уголки губ. — Тебе идет сцена. — Очень идет, — кивком соглашается Андрей, передавая Арсению лилии, и тоже пожимает ему ладонь, поймав и ощутив, что Арсению, несмотря на то, как красиво это со стороны, все-таки неловко от внимания. — Умница. — И я, и я хочу, — мгновенно возникает Паша, когда Арсений прижимает к груди оба букета и неловко хлопает ресницами, тенями отражающимися у него на бровях. — Пап? Остановив Велесского касанием к предплечью, Андрей подхватывает Пашу на руки, усаживает его на руку — видно, конечно, что уже трудно это делать так легко, как прежде — и делает шаг, чтобы встать вплотную к сцене. У Арсения, который предполагает, что для окончания ждут только его одного, щеки заливаются краской, но он присаживается на корточки и, поравнявшись, принимает свой третий букет. Как и два других, он жмет его к своей груди и улыбается на то, как Паша, копируя Андрея и Велесского, протягивает свою маленькую ладошку ему. И ее Арсений тоже пожимает, находя смеющийся взгляд Антона. — Я еще приду посмотреть на тебя, — довольно замечает Паша, когда Арсений, подавшись вперед, целует его в макушку родственным жестом и треплет темные, кудрящиеся волосы. — Мне очень понравилось, как ты в конце, короче... — Я и дома так могу, — смеется Арсений, затем оборачивается на остающихся стоять под затихающими аплодисментами актеров и актрис, выпрямляется и бегом к ним возвращается, чтобы встать на свое место и откланяться уже в последний раз. Каждый раз, когда он расправляется, качая головой, чтобы сбросить с лица выпавшую из прически прядь волос, он ловит ответный, нежный взгляд Антона и, улыбнувшись ему уголком губ, старается не выбиваться из ровной линии поклона, а в конце спокойно уходит со всеми, хотя ему очень уж хочется обернуться, спрыгнуть со сцены и Антона обнять. Конечно же, он его сегодня обнимет: Антон еще утром обещает ждать его хоть до ночи, чтобы вместе поехать домой. Нормально, что Арсению сейчас больше нравится перспектива сбежать с общей посиделки с коллегами и умчаться с Антоном куда-нибудь в ресторан?.. Но он остается на полчаса — и от нескольких коллег слушает, что у него действительно роскошный муж и не менее роскошные свекры.

***

Шурша букетами, чуть не цепляясь за ручку рюкзаком, стукаясь подошвой обо что-то со стороны кресла, Арсений вваливается в салон автомобиля и сразу же тянется к Антону за поцелуем. Отодвинув руку с сигаретой и оставив мобильник с лентой социальной сети, Антон ласково целует его сначала в кончик носа и только потом в губы, перед тем бодая носом чужую щеку и хихикая. В этом поцелуе Арсений очень выразительный, все его чувство перебегает от него к Антону, и, отстранившись, он облизывается и довольно лыбится — и уже непонятно, чему он рад больше: дебюту или вниманию Антона. Впрочем, это не так важно. Рад и рад. Уже хорошо, что кто-то рад. — Назад давай подарки своих поклонников, — стебется Антон, перехватывая его рюкзак (цветы Арсений, кажется, отпускать не собирается до того, как они завянут) и перекидывая его на задние сиденья. — Арс, мне очень понравилось, как это было, и с костюмами, и со светом, и с людьми в зале... Это прям вау. Я в восторге. Все хорошо получилось, даже на репетициях так не получалось, наверное. — Я вообще не нервничал, пока играл, — признается Арсений, открывая окно со своей стороны и укладывая букеты на колени. — В конце чуть-чуть, и все. А в начале даже не думал, что надо бы понервничать для приличия. — Это было видно. Очень уверенно играл. Не зря я по утрам вместо новостей слушал, как ты учишь свой текст, — прикрепляя телефон к магнитному держателю, он открывает карту и кивает на экран. — Выбирай место, надо же по-царски отметить твой первый спектакль. Закажем вина и креветок королевских. — Или тигровых. — Или тигровых, — соглашается Антон, выдыхая сигаретный дым в окно со своей стороны и скидывая сигарету в небольшой пакет из-под кофе, чтобы не сорить по улицам окурками. — И икры осетровой, и устриц. — Фу-у, Антон, только не икру эту гадкую, я тебя покусаю. — Хорошо, сегодня без икры. Тогда тебе селедку. — Шаст, бля, я тебя рисом тогда накормлю! — Я-то от риса ноги протяну, а ты от икорки только пофукаешь. — Если хочешь ехать мыть машину завтра, то можешь хоть молоками меня кормить. — Вот тут и меня уже стошнит, — морщится Антон, смахивая уведомление от новостного канала и пробегаясь торопливо по карте. — Ладно, поехали в наш любимый, там разберемся. Если не будет чего-то, поедем потом в другой. — А Алиса? — Алису папы заберут на ночь, они только рады. — Тогда кутим, — потирая ладони, Арсений все же убирает цветы следом за рюкзаком, подключает свой мобильник к колонкам и залезает в плейлист с любимыми треками, чтобы включить Монеточку на фон. — Кутим, — и, ухмыльнувшись, добавляет. — Молоки, кстати, я тебе потом дома другие дам. — Бля, Шаст, это уже перебор в подкатах, честно. — Че, совсем говно? — Ну так, — Арсений качает ладонью, кривя нос, и мгновенно расслабляется, стоит Антону положить свою большую ладонь с длинными, окольцованными пальцами ему на колено, — уже хуета какая-то. Лучше бы просто предложил вкусно поесть и классно потрахаться. Без вот этих мерзких параллелей с молоками, — честно, он едва-едва сдерживается от смеха! — Ну тогда поехали вкусно есть, — поймав сверкающий, сияющий любовью и смехом взгляд Арсения, Антон сыпется, тыкается лбом ему в плечо, завалившись набок, и целует в щеку. — Все-все, звезда моя, никаких больше подъебов. Честно. — Поехали уже, стендапер. Заведенный автомобиль мягко трогается с места, и Арсений опускает окно со своей стороны, кладя поверх ладони Антона свою. Эта история не про то, как прекрасно и хорошо иметь ребенка, не про то, что необходимо обретать семью ради счастья, не про то, что нужно менять мировоззрение ради получения удовольствия от жизни. Это история про Антона, который все еще не знает, чего ему хочется от жизни, но какие-то желания очерчиваются в тумане, всплывая вместе с Арсением и Алисой. Это история про Арсения, простившего Антона, несмотря на все то, что тот сделал, и поверившего в него снова. Это история про разность взгляда, семейности и правильности. И каждый выйдет после этого таким, каким бы не вышел при других обстоятельствах. Антону было важно пройти определенный путь, чтобы сейчас сжимать пальцы Арсения, пока они едут по темным улицам Москвы. Арсению положено было принимать именно такие решения — и оставлять ребенка, и принимать помощь Андрея и Велесского, и ехать тогда в больницу вместе с Алисой именно в те часы, и отпирать Антону дверь, и прощать его, и намекать ему, давая определиться. Без этого ничего не было бы. А теперь есть — и это лишь из-за того, что предшествовало этому ласковому моменту в огромном «Тахо». Каждый мог поступить иначе, но... Но все индивидуально. И в этом есть жизнь. Нет шаблона. И если кому-то для счастья необходимо было бы избавляться от прошлого и не тратить свою молодость на ребенка, то это тоже правильно. Но Арсений поступает иначе — и Антон тоже, избавляясь от своего потребительского отношения к людям, учась любить по-настоящему и принимать взрослые решения, за которые он готов нести ответственность. Вопреки и благодаря, Арсений сейчас сжимает его пальцы, переглядываясь, и Антон, пока они стоят из-за красного света светофора, целует его в излюбленно подставленный лоб. И они любят друг друга по-новому. Иначе нельзя.