Хэньшен

…Цзинь Гуанъяо чувствовал, как спина от бесконечных поклонов наливается болью. Никакое Золотое ядро не способно было его уберечь от этой назойливой и неприятной тяжести в пояснице. Глава клана Цзинь любил пиршества, а особенно если ему не требовалось самостоятельно заниматься хлопотными и скучными вопросами. Сегодня он как будто бы остался доволен, и взгляд его скользил по примёрзшей к лицу Цзинь Гуанъяо улыбке, не зацепляясь. Он словно и не видел, не замечал, но это куда лучше, чем если бы заметил. Упрёки от него слышались часто, а похвалы было не дождаться. И если уж он решил уязвить и упрекнуть, то приходилось не только согнуть спину, но и рухнуть на колени, едва ли не лбом касаясь пола у его ног, точно он действительно был императором или сошедшим с небес божеством, а не напыщенным пьяницей и насильником, который уже забыл, как стоять на мече и сражаться. Впрочем, это ведь только начало, гости едва собрались. Возможно, Цзинь Гуаншань ещё отыщет, за что сорваться на младшего сына, которого пришлось признать против воли. Цзинь Гуанъяо понимал, что это ему не скоро забудут. Никогда не забудут на самом-то деле, хоть будь он в сотню лян безупречнее и услужливее. Цзинь Цзысюань сидел по правую руку от отца и давно уже ел и пил с другими, но Цзинь Гуанъяо было ещё рано садиться — его задача состояла в том, чтобы всё проверить лично, всем найти место, отдать распоряжения слугам и заставить их послушаться. И улыбаться, бесконечно улыбаться, даже если слышатся в спину неприятные вещи. Только ленивый не удивлялся: «Всего лишь сын цветка из дыма, а как хорошо себя показывает», только самые сдержанные не позволяли себе заметить: «Глава Цзинь знает, как воспитать самое дурное семя», «Если бы не милость главы, этого, конечно, тут не было бы и близко». К ядовитым словам было не привыкать. Цзинь Гуанъяо снова кланялся и улыбался, но запоминал каждого, кто отнёсся к нему с лёгким небрежением или неприкрытым презрением. Имена и лица запечатлевались у него в голове намертво, и вечерами он перебирал их, как глиняные бусины, нанизанные на тонкую нить ненависти. Его время ещё придёт. Шаг за шагом он приближался к цели, восхождение было медленным, и он не раз оступался, но постепенно, ниточка за ниточкой, его паутина охватит весь мир заклинателей. Протянется от сердца к сердцу, от души к душе. Он заставит каждого считаться с собой. Цзинь Гуанъяо вырос в цветочном доме и лучше многих знал, что благородные заклинатели часто прячут в сердцах темноту. Прославляющие путь света, владеющие мечом в совершенстве, они слабели и падали во мрак, нужно было только найти ключ, обнаружить слабое место, чтобы вовремя подтолкнуть. В каждой душе находился небольшой клочок тьмы. Цзинь Гуанъяо видел других насквозь и знал, что главное свойство теней — их желание слиться друг с другом. Все они, все они когда-нибудь поклонятся ему, падут к его ногам, жалкие, и будут просить о пощаде. Ему же останется только вершить их судьбу. Лишь одна душа отличалась от всех, лишь одна, но именно об этом человеке он старался не вспоминать, чтобы боль от усталости не смешивалась с тоской, мгновенно выраставшей в груди. Ведь если позволить ей, этой ядовитой полыни, то и жить станет тошно, никакие цели и грёзы о будущем не спасут… — Эй, ты, — иногда казалось, что глава Цзинь и имени его вспомнить не может. — Отчего у главы Яо кончилось вино? Цзинь Гуанъяо поклонился и тут же послал слуг поторопиться. От голода у него кружилась голова, а спину, кажется, невозможно будет разогнуть к ночи, но улыбка не померкла ничуть. «Я заставлю тебя за всё заплатить, — думал Цзинь Гуанъяо, — заставлю». Как заставит платить и их всех. Тех, кто бросал в спину оскорбления, тех, кто норовил задеть локтем, толкнуть, ударить, просто чтобы показать его, Цзинь Гуанъяо, место. Кого-то он и сейчас представлял захлёбывающимся кровью, но всякую месть ему пришлось отложить на потом. Не время. Однажды он уже поторопился, выпутываться из последствий той ошибки оказалось непросто. Вошёл глава клана Не. Во взгляде его — как всегда — царил лютый холод. Пусть они побратались, но доверять как прежде он не собирался. Цзинь Гуанъяо улыбался ему, снова склонившись, а внутри кипела обида. Разве дагэ сам не первым предал его?.. Что ж, и этот, и этот должен будет заплатить! Наконец гости расселись, и Цзинь Гуанъяо устало опустился за выделенный ему стол. На мгновение он прикрыл глаза, отстранился от смеха и гула. Головокружение не прекратилось, всё в теле наполнилось болью. Он очень устал. И только улыбке своей не позволил померкнуть. «Я ненавижу вас всех, — произнёс он про себя. — Ненавижу». А сердце дрогнуло, потому что не всех, не всех. Один образ отпечатался в нём, в самой глубине, и саднил назойливо, мучил. Не получалось ни стереть, ни забыть. — Эй, ты, — послышалось сверху. Цзинь Гуанъяо вздрогнул, приготовившись к новому поручению, но вдруг зазвучал иной голос: — О, глава Цзинь, позвольте мне переговорить с вашим талантливым сыном. Цзинь Гуанъяо поднял голову и с удивлением увидел, что к нему направляется глава клана Лань. Сам Цзэу-цзюнь. Эр-гэ, как теперь можно было называть его. Для чего?.. Всколыхнулась тут же память. Все те встречи украдкой во время войны, робкая и скромная любовь, нежность, ни разу не пересёкшая черты… И растерянный взгляд, когда он вонзил меч в спину Вэнь Жоханя. Потом они стали братьями, казалось бы, должны были сблизиться, но у Цзэу-цзюня оказалось множество иных хлопот. Больше они не встречались ни разу. Это пиршество, посвящённое Совету кланов, оказалось первым, где Цзинь Гуанъяо снова увидел эр-гэ вблизи. Поднявшись и поклонившись, Цзинь Гуанъяо вдруг понял, что готов обидеться и на него. На того единственного, кто казался ему образцом заклинателя светлого пути. На того, чей облик не собирался покидать сердца. — Отойдём? — предложил Цзэу-цзюнь, приблизившись достаточно. Цзинь Гуанъяо послушался, тут же увлёк его в сад, а там — дальше и дальше, к павильону, где только один бумажный фонарь разгонял тьму, да на столике стоял забытый поднос со сладостями. Некому было тут подсмотреть за ними. — Я скучал, А-Яо, — признался Цзэу-цзюнь, когда они наконец остановились. Голос звучал странно, приглушённо. Цзинь Гуанъяо присмотрелся и удивлённо распахнул глаза. — Эр-гэ, — прошептал он, — отчего вдруг слёзы? — Словно ледяная корка обрушилась с сердца Цзинь Гуанъяо. Он и сам не сдержал слёз, прильнув доверчиво к груди главы Лань. Нежные руки тут же прошлись по спине и забрали боль, рассылая в обмен мягкие токи ци. — Должно быть, я обидел тебя, — звучал тихий голос. — Должно быть, причинил боль. Верно, ты решил, что я тебя оставил. Это не так, А-Яо. Если бы было возможно, тотчас назвал бы тебя супругом. — Су… супругом? — Цзинь Гуанъяо растерянно взглянул ему в лицо. — Эр-гэ? — Супругом, — подтвердил тот. В глазах его горела странная решимость, но слова звучали растерянно и печально: — Это станет возможно, но позже, не сейчас, не после военной смуты. Цзинь Гуанъяо понимал это, но горечь расползалась внутри. Разве его мать не кормили такими же «не сейчас»? В чём между ними разница? Разве не только в том, что он не способен принести Цзэу-цзюню дитя?.. — Не сейчас, — кивнул он и улыбнулся, пряча боль глубоко-глубоко. Он и не надеялся, разве не с самого начала ясно было, что он не достоин ничего подобного?.. Нет, лучше оставить мысли о Цзэу-цзюне и воплощать в реальность задуманное, не отвлекаясь на глупые чувства. *** Лань Сичэнь сразу заметил, что А-Яо не верит ему больше. Надлом, что чудился ещё в то жуткое время, когда вокруг бушевала война, словно стал больше. И услышав «Не сейчас», он в полной мере осознал, что теряет А-Яо. Боль разлилась в груди. Он не желал больше мириться с правилами, не мог больше смотреть на то, как отвратительно относятся к А-Яо все в Башне Золотого карпа. Яд, что лился на него, и небожитель бы не сумел перенести, не пожелав отомстить. А-Яо не был небожителем, не был невинной душой. Лань Сичэнь не заблуждался на этот счёт. Он видел его глаза в тот момент, когда гибкий клинок пронзил сердце Вэнь Жоханя, он слышал Не Минцзюэ, когда тот, однажды захмелев, рассказал, отчего изгнал А-Яо из Цинхэ. Лань Сичэнь, быть может, отдал собственное сердце в ладони А-Яо, но это не сделало его дураком. *** В следующий раз отправляясь в Башню Золотого карпа, Лань Сичэнь заранее отослал послание, приглашение. И готовился к встрече с трепетом. Ох, как страшно было заметить в глазах А-Яо холод и отчуждённость. Он и прежде никогда не мог отказать себе в одной малости — останавливался в чайной лавке в Ланьлине, прежде чем добраться до резиденции клана Цзинь. Лавка славилась тем, что в ней были собраны лучшие сорта чая, и для сопровождавших главу адептов такое решение казалось естественным и понятным. Кому же не ясен изысканный вкус Первого Нефрита? Но, в этот раз, отослав их всех, Лань Сичэнь чувствовал воодушевление и трепет вовсе не потому, что собирался попробовать чай. Он вошёл и кивнул кланяющемуся владельцу, что всегда сам встречал столь высокопоставленных гостей, поднялся на второй этаж, где расписанные журавлями ширмы прятали посетителей от непрошенных глаз, и опустился за стол. Выбранное им место находилось в дальнем углу, оно было укромным и тихим, и ровно в тот момент, когда Лань Сичэнь сложил руки на коленях, из-за ширмы появился ещё один человек. Как всегда А-Яо улыбался, и от его улыбки на сердце Сичэня теплело, а душа начинала петь. Грациозно поклонившись — слишком низко, он опустился напротив и вопросительно взглянул на Сичэня. — Я пришёл к тебе, — подтвердил Лань Сичэнь. — Потому что не собираюсь отказываться от своих слов. Время наступит, и я сумею назвать тебя супругом, а до того… позволь мне называть тебя… А-Яо накрыл ладонью его губы. Внимательные глаза чуть сощурились. — Не говори, эр-гэ, — попросил он. — Не говори, — и вдруг признался: — Глава клана Цзинь страшные вещи собирается творить моими руками. *** Много раз после того Лань Сичэнь наведывался в Ланьлин. Не гостем Башни Золотого карпа, но словно странствующий заклинатель, пряча лицо и скрывая клановые одежды, убирая из волос высокий гуань. Он приходил в чайную и всё так же поднимался на второй этаж. И А-Яо снова кланялся ему низко, а он никогда не мог остановить его. А-Яо опускался напротив и, когда приносили чай, сам ухаживал за ним, разливая ароматный напиток по чашкам, подставляя ближе орехи и засахаренные фрукты. — А-Яо, — говорил Лань Сичэнь, а сердце сжималось от тоски. — Ты так заботлив. — Разве, эр-гэ? — шептал тот, опуская ресницы. — Я всего лишь выполняю свой долг, не так ли? Между ними было множество невысказанных слов, ещё больше — несовершённых прикосновений. Лань Сичэнь берёг каждое мгновение в чайном доме в глубинах сердца, как драгоценную реликвию. Его А-Яо был скромен и чист. Это был не тот Цзинь Гуанъяо, кому выпало таскать каштаны из огня для желавшего всё больше власти главы клана Цзинь. Лань Сичэню не хотелось переходить грани, он изо всех сил удерживал сами мысли о подобном в узде, потому что иначе боялся опять увидеть опасное понимание в глазах А-Яо. И всё равно всякий раз их разговоры звучали всё откровеннее из-за недосказанности, обещали всё больше. Лань Сичэнь знал, что однажды сложит с себя тяжесть полномочий главы, придёт к Цзинь Гуанъяо как обычный проситель. Придёт, чтобы отдать ему налобную ленту, чтобы все их желания наконец-то оказались воплощены в реальность. *** В душе Цзинь Гуанъяо в который раз царили только боль и смятение. Он не мог отказать Цзэу-цзюню, и чувства к нему разрослись ядовитым плющом в бедном истерзанном сердце. Но когда желанные встречи подходили к концу, он напоминал себе, что будущего у них нет, никакого. Главе клана Лань невозможно взять супругом мужчину. Разве ради него, недостойного, тот сумеет переступить правила?.. Несколько дней оставалось до Ночной охоты на горе Байфэн, когда Цзэу-цзюнь снова попросил о встрече. И вот они опять друг напротив друга в привычной чайной, журавли всё так же летят на ширмах, будто кто-то вспугнул их. Цзинь Гуанъяо вновь улыбнулся и опустил ресницы, чтобы в глубине его глаз Цзэу-цзюнь не заметил скорбь. Подлил чай и, подвинув чашку ближе, словно невзначай дождался мгновения, когда их пальцы соприкоснулись. — Эр-гэ, — сказал он, — впереди непростое для меня испытание. Если Ночная охота окажется неудачной, глава не простит мне такого. Он впервые посмотрел вдруг так смело и так прямо. Спросил, не задав вопроса. Глава клана Лань помолчал. Тишина казалась Цзинь Гуанъяо мукой, он едва не поторопил, едва не попросил озвучить слова, которые давно уже произнёс сам. Сейчас, сейчас Цзэу-цзюнь отвергнет его!.. — А-Яо, — наконец прозвучал голос, — на пиршестве в честь Ночной охоты на горе Байфэн я обращусь к главе Цзинь с вопросом.