Хэньшен

Пышная и яркая свадьба для наследника Цзинь Гуаншаня была плодом кропотливого труда Цзинь Гуанъяо. Каждое водопадом струящееся полотнище алой или золотой ткани, каждый бумажный фонарь, все блюда, все самые мелкие детали — всё это сначала приходилось осмотреть и проверить именно ему. Казалось, последние месяцы, что осталось отбыть в клане Цзинь, должны были просто переломить ему спину. Непросто было в начале сезона Лидун, пусть и более мягкого здесь, в Ланьлине, присмотреть за покоями множества гостей, за бесчисленными павильонами, где должны были томиться угли в жаровнях, даря каждому тепло, будто бы всё ещё стояло настоящее лето, за музыкантами и танцовщицами, которые не терпели прохлады, за слугами и служанками, что в любое мгновение могли забыть о собственных обязанностях, залюбовавшись засыпающей красотой садов Башни Золотого карпа. Цзинь Гуанъяо сбился с ног, устал настолько, что готов был кашлять кровью, но свадьба удалась, только похвалы за неё возносили хозяину дома и прекрасной и кроткой госпоже Цзинь. Кто же заметит скромного управителя, кто хоть взглядом его удостоит? О собственном браке Цзинь Гуанъяо пытался не думать — даже не вспоминать. Он не виделся ему счастливым избавлением, с каждым днём ощущался лишь странной шуткой, в которую и поверить-то до конца было нельзя. Да и как было довериться, если, условившись о сроках с главой Цзинь, Цзэу-цзюнь, не споря, согласился — чтобы и тени не бросить на будущий всё же странный по меркам мира заклинателей союз, им с Цзинь Гуанъяо запрещено встречаться вплоть до того дня, как они отопьют из одной чаши. Торжество отгремело, молодые заняли свои покои, чтобы наконец познавать друг друга и счастливо разделять каждый миг совместной жизни, а Цзинь Гуанъяо ощутил в себе ужасную ярость. Письма приходили к нему из Облачных глубин исправно — каждые два дня, но он не находил в себе сил открыть хоть одно, прочесть, о чём же пытался сказать ему будущий супруг, как не мог ответить ему. Нестерпимо болело сердце. Занятый делами так, что и вздохнуть было некогда, Цзинь Гуанъяо как будто бы забыл и о мести, и обо всех планах, что прежде его занимали. Теперь же они закричали в уши как озлобленные духи, застенали, напоминая, что он собирался сначала оказаться единственным наследником, а потом повергнуть наконец отца в пыль. «Если глава клана Лань заберёт тебя к себе, разве останется хоть мизерный шанс поквитаться? — нашёптывали голоса его собственной ненависти и долгими годами взращиваемого гнева. — Так-то ты мстишь за мать, единственного человека, искренне любившего тебя со всей силой её простой и бесхитростной души?» «Если ты покоришься, разве сумеешь достичь примирения с собственной душой? — вопрошали голоса старых страхов, отчаяния и недоверия. — Разве не стоит тогда вытащить клинок и перерезать себе горло, раз уж всё равно ни к чему не способен?» И Цзинь Гуанъяо с каждым днём всё мрачнел, раздираемый этими противоречиями. *** Пришёл сезон Сяосюэ, мелкие хлопья снега нет-нет, а срывались с тяжело нависших туч, когда Цзинь Гуанъяо спешил по городским улицам, сопровождаемый двумя телохранителями — а лучше сказать соглядатаями Цзинь Гуаншаня. Приставленные к нему с момента заключения договора о предстоящем браке, они должны были следить, что Цзинь Гуанъяо чист и не уронит честь семьи, пока наконец не настанет день его свадьбы с главой клана Лань. Быть может, Цзинь Гуаншань предчувствовал, что в душе его незаконнорождённого сына зарождается настоящая буря, возможно, просто хотел последние дни ему испортить — трудно сказать, но Цзинь Гуанъяо привык к тяжёлым шагам за спиной, шёл, опустив голову, пока летящие звёздочки снега замирали на его чёрном головном уборе. Но вдруг что-то вокруг изменилось. Обернувшись, Цзинь Гуанъяо осознал сразу несколько вещей: снегопад разом стал гуще, люди поспешили домой, и на улице почти никого не осталось. А воины, что должны были приглядывать за ним, бесследно исчезли. Когда же он вновь взглянул перед собой, увидел безмолвно стоящего буквально в шаге от него Цзэу-цзюня. — Не отвечаешь на письма, А-Яо, — тихо прозвучал его голос. — Неужели и заговорить со мной не захочешь?.. *** …Всё было не так, совсем не так, как он задумывал, как рассчитывал. Он собирался передать полномочия главы брату, прийти к Цзинь Гуанъяо простым заклинателем, просить о милости, но оказалось, что нужно торопиться. Разве у него был выбор, как забрать наконец себе того единственного и драгоценного?.. Лань Сичэнь не видел иного пути — не теперь, когда узнал, что Цзинь Гуаншань жаждет отнять тёмную печать и собственного сына толкает плести козни ради этого. Не теперь, когда его А-Яо сказал: «Глава клана Цзинь страшные вещи собирается творить моими руками». Но когда там, на пиршестве, при всех Лань Сичэнь объявил о своём искреннем желании, во взгляде Цзинь Гуанъяо не увидел ничего, кроме принятия. Словно и не воссоединение влюблённых была эта свадьба, точно союз оставался лишь возможностью двух кланов заручиться поддержкой, и иначе воспринимать его было нельзя. О, безусловно, Лань Сичэнь понимал, как хорошо Цзинь Гуанъяо умеет прятать чувства, как лицо его сохраняет любезное и мягкое выражение, что бы ни случилось, как он меняет маски. Но в тот миг — Сичэнь был уверен — в тот миг его глаза не лгали. Цзинь Гуанъяо не был рад. Лань Сичэнь надеялся переговорить с ним, узнать, что случилось, отчего сердце его А-Яо тоскует, о чём оно тревожится, но глава клана Цзинь оказался настойчив, запретил им всякие встречи, приставил надсмотрщиков. Будто догадывался о чём-то или до последнего не желал выпускать Цзинь Гуанъяо из рук. Виделось за этим и кое-что другое — глава клана Цзинь определённо в любой момент мог разорвать договор, и тени на себя притом не бросив. Чего уж проще — обвинить собственного сына в ненадлежащем поведении, сетуя, что от дурной матери не родится хорошего дитя. О Цзэу-цзюне никто не посмел бы сказать ничего подобного, но кто бы встал на защиту Цзинь Гуанъяо, если за его спиной всё ещё не стихли злые голоса, вспоминавшие, сколь недостойную жизнь вела его мать. По сути, Цзинь Гуаншань обратил А-Яо заложником. Оставались письма. Лань Сичэнь поначалу возлагал на них большие надежды, заклинал так, что только А-Яо мог бы вскрыть ланьскую печать. Но ни одно из бесчисленного множества так и не получило ответа. Наконец нечего стало изливать на рисовую бумагу. Вспомнив, как Ванцзи поднялся посреди пиршества и заявил о том, что желает видеть собственным супругом Вэй Усяня с таким видом, будто это оговоренный и одобренный кланом шаг, как его глаза горели решимостью, Лань Сичэнь устыдился. Он сидел перед столиком для каллиграфии, собираясь растирать тушь, а за окном хмурился день, ветра тревожили кроны высоких сосен, напоминая, что вот-вот опустятся снега. Холодно. Лань Сичэнь отвернулся от подготовленного листа траурно белой бумаги. Что все эти письма?! Холодны, как опускающиеся с небес хлопья снега. Разве может им поверить А-Яо? Неужели он думал, что сумеет успокоить его жалкими чёрточками?! В тот миг ветер усилился, а Лань Сичэнь решился — взял пример с собственного брата, не иначе, а заодно и его самого попросил стать сообщником. Ему нужно было поговорить с А-Яо! …Теперь же он замер напротив. На плечи им обоим опускались снежинки, небо расщедрилось, и их становилось всё больше и больше, того и гляди полностью выбелят светлый клановый наряд Лань, сделают блеклым и невыразительным золото клана Цзинь, Млечным путём расцветят тёмную ткань головного убора. А-Яо перед ним смотрел в землю. Изящное его сложение казалось особенно хрупким, точно он был истощён, бесконечно устал, лишился всякой надежды и веры. Как хотелось немедленно прижать его к себе, руки согревать в ладонях, поймать срывающееся с губ дыхание!.. Но Лань Сичэнь не смел. Может, его и вовсе уже отвергли? — Не отвечаешь на письма, А-Яо. Неужели и заговорить со мной не захочешь?.. — спросил он. Цзинь Гуанъяо медленно и с достоинством поклонился. Выпрямился — строгий и чужой. Взгляд — холоднее опускающегося снега. — Цзэу-цзюнь, разве мои слова — не то же самое, что шелест листвы? — произнёс он спокойно. — Разве от них что-то зависит?.. Зачем слушать мой голос? — А-Яо… — растерялся Лань Сичэнь, сердце охватило болью. — Разве мне не следует лишь безмолвно подчиняться воле глав Великих кланов? — Цзинь Гуанъяо лишь плечами пожал. — Разве моего мнения спрашивали? Я — лишь одна из безделиц, вещиц, которых в залах Башни Золотого карпа отыщется множество. Если глава решил подарить меня кому-то, разве же это не в его праве? — А-Яо, я никогда… никогда бы не посмел думать о тебе, как о вещи! — выдохнул Лань Сичэнь. Но Цзинь Гуанъяо снова смотрел в землю, не желая встречаться с ним взглядом. Они по-прежнему стояли друг перед другом на улице. Сколько глаз могло их видеть прямо сейчас?.. Пусть Ванцзи выполнил свою часть договора, остановив следовавших за А-Яо по пятам воинов, сколько других языков готовы пересказать Цзинь Гуаншаню подробности этой встречи?.. Не место было объясняться вот так, под снегопадом! И Лань Сичэнь шагнул вперёд, призвал меч и, подхватив А-Яо, взмыл в сеющие снегом небеса. *** …Можно ли было справиться со своей любовью, с жаром, который таился внутри и мгновенно вырвался из-под контроля, едва любимые руки обняли, бережно прижимая спиной к груди? Цзинь Гуанъяо закрыл глаза, не желая ни вырываться, ни шевельнуться. Может, это сон? Может, он уснул в день снегопада, забыв оставить в покоях жаровню, и теперь в окно залетает холодный ветер, тревожит полог, а ткань легко задевает лицо, будто снежные хлопья?.. Вовсе он не летит на заклинательском мече, который повинуется чужой воле. Да только сердце бьётся так отчаянно, оно всё понимает, видит истину. Глупо прятаться в темноте закрытых век, отчаянно отталкивая правду. До чего же он довёл безупречного Цзэу-цзюня молчанием, раз он поступился собственной репутацией и явился похитить его, точно разбойник?.. В какой-то миг полёт завершился, и когда Цзинь Гуанъяо всё же открыл глаза, оказалось, что они с Цзэу-цзюнем стоят перед уединённым домом среди леса. Чей то был дом, и спрашивать не хотелось. Деревья окружали площадку сплошной стеной, но кроны лишились листвы, а та усыпала землю выцветающим осенним ковром. Редкие снежинки сеялись сквозь обнажённые ветви, местами выбелив лесную подстилку. Место казалось уединённым и тихим, будто они далеко-далеко от Ланьлина. Едва спрятав меч, глава клана Лань опустился перед Цзинь Гуанъяо на колени, немало не заботясь о том, что мёрзлая земля черна и наверняка оставит пятна на дорогой ткани светлого ханьфу. — А-Яо, — голос дрожал — едва заметно, но Цзинь Гуанъяо слышал и дрожал с ним вместе, — стремясь уберечь, я забылся, унизил тебя, сам того не желая. Но хочу, чтобы ты знал, чтобы понял наконец — не младшим супругом я собираюсь взять тебя в собственный дом, но равным мне. Не ради выгоды для кланов я так поступаю, но только ради собственного эгоистичного сердца, что и мгновения не желает больше биться без тебя. Ты — тот, с кем я жажду отпустить себя, и в знак того прими мою ленту. И та действительно тут же оказалась в его ладонях, будто сама собой вспорхнула со лба, услышав пожелания хозяина. Цзинь Гуанъяо судорожно вздохнул. Терзавшие его сомнения, ненависть, ярость, злоба — что бы там ни было — всё стихло разом, как улёгся вдруг и ветер. Белая лента клана Лань на протянутых к нему ладонях значила больше, чем все сокровища мира, взятые вместе. Разве можно было её отвергнуть? Разве можно было её принять? Разве он её достоин? И вдруг Цзинь Гуанъяо вспомнил, как давно ещё, когда ветра сезона Дахань бушевали в Облачных глубинах, а мир как будто не собирался меняться, он сам себе сказал, что не следует отвергать протянутую руку. Прямо сейчас Цзэу-цзюнь снова сам тянулся к нему с отчаянием заплутавшего в пустыне путника, умоляющего о глотке воды. Но даже не это было главным. Что в тот далёкий ныне день, что прямо сейчас сердце самого Цзинь Гуанъяо мечтало лишь об одном — довериться этому человеку, принять его защиту и покровительство, принять и разделить даже его одиночество, остаться с ним рядом во что бы то ни стало, даже от мести — единственном, что было прежде важно, отказавшись. Ради самого себя Цзинь Гуанъяо решился и взял ленту из чужих пальцев, сжал что было силы. И как только он сделал это, Цзэу-цзюнь поднялся, обнял, увлёк к крыльцу. — Читал ли ты мои письма, А-Яо, или нет, но все те слова, что в них были, я должен сказать тебе лично… — Что же будет, если я не вернусь в Башню Золотого карпа вовремя? — спросил Цзинь Гуанъяо, вдруг замирая. Осознание обрушилось холодом, даже горло перехватило. — Что же случится? Цзэу-цзюнь взглянул ему в глаза, мгновенно побледнев, вздохнул глубоко. Они понимали друг друга. — Что ж, тогда возвращайся, — в руке у него оказалась чистая бумага. Надкусив палец, собственной кровью начертал он на ней линии талисмана перемещения, тут же наполняя их силой. — Возвращайся. И жди меня. Потому что завтра утром я нанесу визит главе клана Цзинь. На этот раз Цзинь Гуанъяо верил ему, но стоило ступить на ступени золотой лестницы, как дурное предчувствие всколыхнулось в груди волной горечи. «А состоится ли наша свадьба, эр-гэ?» — спросил он, вскинув голову к небу. Ответом ли был тут же начавшийся снегопад?