Хэньшен

Каждую ночь шёл снег, выл ветер, горы пели о холоде, а утра начинались с воды для умывания, покрывшейся тонкой корочкой льда, согреть которую можно было только талисманом. Под шорох и шелест — младшие ученики выходили убирать тропинки — Цзинь Гуанъяо поднимался с постели и подбрасывал углей в жаровню, надевал светлые ученические одежды, на которых никакая вышивка не подсказывала, к какому же клану он принадлежит, умывался и выходил, чтобы смести нанесённое с вечера с крыльца. Потом наступал момент, когда следовало идти на завтрак, и он ступал по тропе следом за учениками, глядя лишь себе под ноги. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи, учитель Лань и несколько старейшин неизменно занимали один стол, в то время как ученики рассаживались по старшинству за другие. Для Вэй Усяня и Цзинь Гуанъяо было выделено отдельное место. С первого дня они садились друг напротив друга, одетые одинаково, и в тишине ели пресный рис с овощами. Впрочем, оказалось, что Вэй Усянь, не меняясь в лице, тихонько досыпает в свою миску перца, да столько, что рис становится красным. На вторую трапезу он предложил и Цзинь Гуанъяо — подмигнув и не проронив ни слова. Цзинь Гуанъяо не отказался, хоть использовал обычно совсем не так много специй. И пока они в безмолвии вкушали ужин, он всматривался в Вэй Усяня, пытаясь понять, что в том изменилось. Конечно, прежде они не были близко знакомы, но Цзинь Гуанъяо столько раз смотрел на него в те ещё времена, когда мир не развалился на части, когда клан Вэнь ещё только лелеял во тьме мысли о кровавом объединении земель. Тогда ему казалось — между ними много общего, ни раз и не два он искал ответ, отчего же тогда Вэй Усянь столь улыбчив, откуда в нём эта лёгкость и бескорыстность, юношеская горячность и наивность, которые Цзинь Гуанъяо растерял прежде, чем вошёл в возраст подростка. Ему так и не удалось разобраться тогда, как теперь не удавалось понять, что за горечь затаилась в глубине чужих зрачков, почему у губ залегла тяжёлая скорбная складка, которую пусть не заметишь сразу, но всё же можешь угадать в вечернем свете. Дни здесь были похожи один на другой. Следом за завтраком наступал час для тренировки, а после младшие ученики устремлялись в Зал Просвещения, а Цзинь Гуанъяо и Вэй Усянь следовали в библиотеку, где учитель Лань рассказывал им о правилах, впрочем, не заставляя записывать или заучивать наизусть. Лань Цижэнь был, казалось, всё тем же, и в то же время во всём его существе внезапно заметна стала усталость, будто тяжесть придавила плечи. Голос его, прежде звучавший громко, теперь был тихим шелестом. Непримиримость, с которой он спорил с Вэй Усянем, исчезла, и обращённый на него взгляд чаще был не гневным, а печальным. С этой загадкой Цзинь Гуанъяо тоже справиться не сумел. В Облачных глубинах не было места тревоге и беспокойству, но с каждым днём Цзинь Гуанъяо чувствовал всё большее напряжение, всё чаще оглядывался в сторону горных пиков, за которыми где-то там далеко лежал Ланьлин, высилась Башня Золотого карпа. Оставаться в неведенье тяжело, но и отправлять послание, стремясь вызнать новости, было опасно. В первые дни Цзинь Гуанъяо не удавалось увидеться с Цзэу-цзюнем наедине. Невозможно было не завидовать Вэй Усяню, к которому Лань Ванцзи приходил сразу после занятий. Всё такой же молчаливый, он кивал и уводил Вэй Усяня прочь, и тот шёл следом, не упрямясь, и в глазах его было что-то кроткое, что-то столь странное, отчего и сердце самого Цзинь Гуанъяо сжималось. Однако Цзинь Гуанъяо не спешил печалиться. Может, это чистое везение, что старейшины не позволяли Цзэу-цзюню прийти к нему? Чуткий глава Лань непременно заметил бы смущающее волнение, непременно задал бы вопросы, а лгать ему — лишняя ноша. И всё же каждый раз глядя вслед Вэй Усяню, Цзинь Гуанъяо опускал голову и сжимал кулаки. И здесь его считают недостойным? И тут молчаливо показывают, где его место? Как одному из них получилось проскользнуть, отчего сам он остался в стороне, почему никак не выходит отбросить прошлое и стереть даже память о нём? Так прошла декада, и вот однажды сразу после завтрака, как раз когда все покидали столовую, к главе клана Лань подошёл старший ученик. Поспешно поклонившись, он сообщил, и звонкий голос далеко разнёсся в морозном воздухе: — Глава, прибыл посетитель. Молодой господин Цзинь желает видеть вас! — Проводи его в Малый зал, — велел глава Лань и взглядом нашёл Цзинь Гуанъяо. Этот взгляд… он словно всякий раз обнимал солнечным теплом, да только Цзинь Гуанъяо никак не решался согреться, напротив, задрожал, как будто с гор пришёл поток ледяного воздуха. — Полагаю, нам следует вместе встретить гостя. Цзинь Гуанъяо поклонился, не решившись перечить, а старейшины не возразили, так что скоро они направились к Малому залу вдвоём. Свет уже залил Облачные глубины, и всё вокруг сияло и искрилось, белизна рассыпалась радужными бликами, но красота эта нисколько не услаждала взор, не успокаивала. Цзинь Гуанъяо смотрел лишь себе под ноги, сжимая ладони в замок под прикрытием длинных рукавов, и чудилось ему, что ступает он по траурному полотну ещё и собственной смерти навстречу. Слишком много было вокруг любопытных глаз, оттого Цзэу-цзюнь ничего не сказал ему — и ни о чём не спросил, и сам Цзинь Гуанъяо ничего не решился сказать, даже глаз не поднял ни разу. Когда они вошли, в Малом зале уже расставили жаровни, а Цзинь Цзысюань стоял у одной из них и согревал над углями ладони. Он был в белом. Совсем не роскошное платье, никаких украшений, ничего, что указывало бы на его высокое положение. И в первый момент Цзинь Гуанъяо поймал себя на недостойном ликовании — значит, Цзинь Гуаншань мёртв. Тиран и главный виновник всех бед его жизни наконец-то сражён в самое сердце, пал, рассыпался прахом, и тень его больше не будет омрачать будущее. В следующее же мгновение сердце сжалось от ужасающего предчувствия — да, пусть он мёртв, но зачем здесь Цзинь Цзысюань, отчего не прислал письмо, а явился сам? Неужели Сюэ Ян выдал себя, а заодно — и того, кто воспользовался им будто орудием, и теперь будущий глава клана пришёл покарать того, кто истинно виновен в смерти Верховного заклинателя? — Глава Лань, — поклонился тем временем Цзинь Цзысюань, — младший брат, — в лице его не отражалось скорби, но вместе с тем оно было похоже на фарфоровую маску, застывшее выражение оказалось на редкость бесстрастным, столь же спокойным и бесстрастным был голос. — Молодой господин Цзинь, — ответил Цзэу-цзюнь с лёгким поклоном. Тёплые ноты на миг приласкали слух Цзинь Гуанъяо, но он немедленно отбросил мысли о том, что сердце дрожит от переполняющей любви. Разум ведь всё так же был сосредоточен и остр, выискивая малейший намёк на подвох. — Что случилось?.. — Жизнь моего отца трагично оборвалась, — голос Цзинь Цзысюаня оставался холодным, как тот ветер, что ночами спускался с ледников и посыпал Облачные глубины снегом. — Обстоятельства его смерти… недостойны упоминания, однако из уважения к его прежним заслугам весь клан Цзинь надел траур, а моя мать ушла в затвор. Цзинь Гуанъяо вздрогнул, ожидая продолжения как приговора. Что теперь? Разорвёт ли Цзинь Цзысюань на правах нового главы соглашение о браке с кланом Лань? Заставит ли его вернуться в Башню Золотого карпа? Что теперь? Вытащить Хэньшен и убить? Но кого? Цзинь Цзысюаня? Себя самого?.. Отчего нисколько не стало легче, хоть обидчик мёртв и месть свершилась?.. Почему не пришёл дух матери, чтобы обнять и утешить? Разве не ради неё он старался? — Молодой господин Цзинь, — прервал молчание глава Лань, — я… — он сделал небольшую паузу, как будто пытался подобрать слова, чтобы принести соболезнования. — Прошу прощения, — прервал его Цзинь Цзысюань, — не торопитесь говорить о том, что сердце ваше полнится сочувствием. Я пришёл к вам с дурными вестями. — Цзинь Гуанъяо закусил губу, заставил себя встать ровнее, развернуть плечи. Если сейчас прозвучит обвинение, принять его следует достойно. Но Цзинь Цзысюань смотрел только главе Лань в глаза. — Как известно, траур по родителям носят три года, и я не могу разрешить младшему брату нарушить его. Что о нём скажут? И без того в спину ему до сих пор летят сотни злых слов. Но, глава Лань, уверяю вас, едва истечёт срок — и я сам устрою свадьбу для вас. — Цзинь Гуанъяо удивлённо моргнул, даже нахмурился, случайно прокусив губу до крови. Так, значит, Цзинь Цзысюань не станет… не разрушит… не… Он не обвиняет его? — Младший брат, — обратился между тем к нему Цзинь Цзысюань, — отец неизменно был для тебя источником боли и горя, но прошу, не держи больше зла в сердце. Нам следует вернуться, чтобы соблюсти традиции, но едва с этим будет покончено — и я сам отведу тебя в Облачные глубины, ни дня не заставлю пробыть в Башне Золотого карпа, ничего от тебя не потребую. И снова Цзинь Гуанъяо потерялся, не в силах ответить на это. Глава Лань заговорил за двоих: — Полагаю, вам следует поговорить наедине. Оставлю вас, распоряжусь, чтобы подали чай, — на краткий миг Цзинь Гуанъяо послышалось — в голосе Цзэу-цзюня затаилась глубочайшая печаль, огромная тоска. Он отступил, и вскоре в Малом зале воцарилась немая тяжёлая тишина. Цзинь Гуанъяо с трудом сумел задать вопрос, ответ на который на самом деле знал даже лучше, чем Цзинь Цзысюань: — Как это случилось? Что… произошло… с ним? — От стыда мама заперлась в собственных покоях и никого не желает видеть, только Яньли может войти к ней, — странно ответил на это Цзинь Цзысюань. И тут в нём будто бы что-то сломалось, голос зазвенел высоко и яростно, переполненный необыкновенным гневом: — Достойно ли заклинателя уйти из жизни от чрезмерных утех в цветочном доме?! Если об этом узнает хоть кто-то, такая новость опозорит весь клан! Цзинь Гуанъяо закрыл глаза, пережидая бурю в душе. Всё сложилось ровно так, как он планировал, вот только… вот только теперь нужно заткнуть рот Сюэ Яну. Ещё одна смерть. Он снова окажется убийцей. Можно ли сказать, что это — последнее его злодеяние?.. Как ему не жалеть, что он появился на свет, если весь его путь наполнен подобными поступками?! Но однажды ступив на эту дорогу, как повернуть назад?.. И снова на миг вспомнилось лицо Вэй Усяня, горечь в глазах, строгость в чертах. Однажды ступив на тёмный путь, он точно так же не мог вернуться на светлый?.. Это так печалит его?.. Но тут же пришлось сосредоточиться на себе. — Госпожа Цзинь, боюсь, не захочет видеть меня, — прошептал Цзинь Гуанъяо. Разгневанная госпожа Цзинь могла бы потребовать лишить его имени и выбросить прочь, как приблудную собаку. Разве бы сын отказал ей в такой малости?.. — Потому я и не стану запирать тебя в Башне Золотого карпа, — пояснил вдруг Цзинь Цзысюань, и его ладонь опустилась на плечо Цзинь Гуанъяо. Он заговорил тихо и печально: — Душа моей матери омрачена скорбью, стыд выжигает её изнутри, она никого не хочет ни видеть, ни слышать. А я не хочу, чтобы в этом помрачении она причинила зло тому, кто вовсе не виноват в дурных поступках моего отца. Кто пострадал от него едва ли меньше. — Благодарю, — поклонился Цзинь Гуанъяо — низко, так низко, как прежде склонялся перед Цзинь Гуаншанем, но Цзинь Цзысюань немедленно удержал его за локти. Взгляды их встретились — Цзысюань не таил ничего, смотрел бесхитростно. — Мне долго искупать грехи — и собственные, и моего отца. И ты будешь первым, кому хочу я принести извинения, — проговорил он. К несчастью, эти слова не оказались благодатным дождём, что успокоил бы душу Цзинь Гуанъяо, взращивая в ней цветы. Нет, он по-прежнему был полон тревог и волнений, всё так же выстраивал в голове чёрные и белые камни вэйци. И партия пока не казалась выигрышной.