Мой лучший друг

— ...Меня зовут Гавриила Ардалионович Иволгин. У меня к Вам дело одно... Коля просил... Я перестал дёргаться и посмотрел на человека, широко распахнув глаза. Кажется, хотелось узнать про Колю. Какое это дело? Мы, конечно, хорошо общались в больнице, но не так, что бы при смерти вспоминать какого-то Ипполита Терентьева и просить его о чём-то. Гаврила Ардалионович понял, что его собеседник в крайнем недоумении, поэтому опередил все вопросы: — Я брат его. Колю из больницы отпустили домой. Только порог переступил — начал про некого Ипполита рассказывать и всё время твердить:"Да если бы он мне темы объяснял!" — мужчина наконец отпустил меня, — Все же мы понимаем, что недолго ему осталось? Вот, предложение к Вам, Ипполит... Вы к нам как учитель ходите... Конечно, я Вам достойно заплачу! Не переживайте об этом. Я задумался. Человек, которого я мертвым считал, оказался живым. Мне с Колей общаться было хорошо даже без оплаты. Хотелось сказать, что не нужны мне деньги, ведь правда не нуждался, однако решил, что благодетелем не буду. Лишними деньги никогда не бывают. Однако Коля ведь всё равно скоро умрёт, что сломает меня изнутри. Я совсем недолго его знал, а всё равно был разбит. Стоит ли так издеваться над собой? Может, представить, что он умер где-то в больнице и забыть про него вовсе? По итогу своих размышлений было принято, наверное, самое плохое решение — стать всё-таки учителем Коли. Безусловно, смерть его будет крайне болезненной для нас обоих, однако остатки его дней будут чуть менее унылыми. Вот, я уже стою на пороге у Иволгиных. Гаврила мне что-то объяснял, а я кивал, делая заинтересованный вид. На деле же мне было интереснее дом осматривать. Он у Иволгиных неуютный и бедно обставленный. Какие же мне достойные деньги здесь заплатить собирались? Подумать об этом я не успел — меня подвели к Колиной комнате. На этом моменте мужчина оставил меня и заходил я один. Комната была обставлена совсем скудно — просто шкаф и железная кровать, на которой лежал Коля. Он спал на почти пустой подушке и был закутан в крайне грязного вида простынь, которая вряд-ли могла согреть умирающего. Простынкой это даже трудно было назвать — скорее рваная большая тряпка зелено-желтого цвета с бордовыми пятнами. Я какое-то время постоял и посмотрел на больного мальчика. Стоит ли будить? Может, в следующий раз провести урок? Но я уже взялся, поэтому деваться некуда. Нужно было хотя бы попробовать. Я положил руку на плечо мальчику и стал аккуратно трясти: — Коля... Коля, здравствуй... Он поднялся и огляделся сонным взглядом: — Ипполит? А Вы что тут делаете?..— Коля скомкал простынь в руках и сдвинули ближе к стене. Он внезапно прижал эту простынь ко рту и закашлялся. Я подождал, пока приступ закончится. — Меня твой брат разыскал, чтобы учил тебя. Ты что последнее учил? Помнишь? Или повторить что-то хочешь? — я достал свои тетради и толстые книги. Коля на это всё глядел так, как будто бы не бумаги достаю, а конфеты к чаю. Смотрел, как будто хотел утащить хотя бы одну раньше положенного времени. Он просил про организм рассказывать, про болезни и такого рода вещи. Я и рассказывал. Как понял, Коле в принципе не важно о чём слушать и что учить. Ему лишь бы одному не остаться. Только я стал собираться, ученик буквально засыпал меня вопросами, чтобы удержать. Он был уже уставший сильно, но все равно задавал вопросы и очевидно глупые, на которые сам ответ знал. Коля меня этим из себя вывел: — Хватит, Коля, прошу тебя! — я почти закричал, но взял себя в руки и сел рядом с мальчишкой, — Ты поговорить ведь хочешь? Если хочешь, то так и скажи — не мучай меня! Он грустно вздохнул и потупил глаза в пол: — Вы ведь учить меня пришли... Мне Ганя сказал, что бы я Вам не надоедал... — он резко посмотрел прямо в глаза и наклонился в мою сторону, — Вы меня простите. У меня давно получалось с кем-то говорить так много. Ганя с Варей мне только поесть и попить приносят, хотя пытаюсь с ними хоть о чем-то поговорить... — глаза стали блестеть то ли от болезни, то ли от слез, — Маменьку и папашу сам не подпускаю к себе — жалко!.. А отец как будто и не понимает, что я едва живой — рассказывает одни и те же истории про дам и собачек... Коля уже плакать начал, а мне только оставалось прижать к себе и слушать жалобу: — Больше не могу так! — мальчик вцепился бешеной хваткой, но я терпел, — Я едва глаза держу открытыми — он мне опять! Опять про собачку в окне! И ведь... И ведь обижается, когда я засыпаю!... Но, папенька, папаша, я слышал... Слышал уже! Сотню раз слышал, а не помните и будите меня, чтоб рассказать до конца! Мне хотелось сказать Коле, что всё хорошо будет, что лучше станет, как-нибудь успокоить, но ведь лучше не будет никогда!.. Я почти сам там не заплакал, но всё слушал и просто обнимал несчастного. В какой-то момент Коля резко притих, отцепился от меня и спросил своим обычным грустным, но спокойным тоном: — А Вам лучше сделалось? Сколько Вам врачи дали? Меня так трясло, будто бы лихорадочного, что в мои рассказы про выздоровление и простуду, кажется, поверить было невозможно, но Коля просто поздравил и сказал, что мне сейчас Гане надо пойти. Деньги взять. Мы распрощались и я пошёл туда, куда было велено. Этот Ганька мне какие-то гроши дал, на которые я потом пирожок только куплю. Когда он эту "достойную оплату" отдал, я чуть не захохотал при нём. Только вышел от Иволгиных, сразу как сумасшедший плакать со смеху начал. "Я Вам достойно заплачу!", — лучше бы ничего не платил, а то почти что унизил такими "достойными деньгами". Я всё шёл, периодически хихикая, и очутился у питейной. Алкоголь я почти презираю, но тут понимал, что вряд-ли смогу сегодня уснуть без него, поэтому выпил чего-то и побрёл домой, иногда вспоминая то про деньги, то про Колю. От этого я то опять смеялся, то начинал плакать. Дома как можно быстрее прошмыгнул к себе, дабы не пугать детей и не мешать матери. У неё, кажется, опять кавалер сидит. Она на него жалуется, а всё равно впускает. Я даже имя не могу запомнить. На "Ар" что-то у него там... Аркадий, может? Вслушиваться стал в их разговор: — ..двумя пальцами приближаюсь к болонке, беру деликатно за шиворот и шварк ее за окошко вслед за сигаркой! Только взвизгнула! Я опять засмеялся — и тут собачка! Мать, кажется, услышала хохот и сразу начала этого гостя заставлять молчать: — Тише! Сын услышит... А я уже и не слушал. Пытался про Колю думать, да сон взял меня раньше. После этого дня мы с Колей стали, наверное, настоящими друзьями. Я должен приходить к нему по вторникам и четвергам, однако приходил ещё и со своими приятелями в другие дни. Гане это не нравилось, но мы брали его брата с собой, бродили с ним вокруг дома и почти на руках возвращали обратно. Длилось это не больше получаса, ведь Коля на большие прогулки не способен, однако возвращался в постель он довольный. Кто-то ему иногда книги давал, чему мальчик был нескончаемо рад. Я видел эти книги и, если быть честным, считал их глупыми, однако Коле было всё равно и он фанатично прочитывал их. И всё было хорошо до одного дня...