Глава 3
18 июля 2023 г., 12:12
Кэмури решила не спешить выйти за границы особняка Кадзиясики этим же днём. Слишком много впечатлений и работы накопилось в течение нескольких тревожных суток. К тому же нужно было выполнить все обыденные поручения, отданные матушкой и сестрой: почистить им одежду, наполнить бани для купания горячей водой, успеть приготовить ужин, который должен был включать в себя полезные продукты для беременной женщины. Сакура постоянно жаловалась, что ей что-то не докладывали или наоборот перекладывали, отчего слуги относились к её пожеланиям с осторожностью, хватаясь за голову каждый раз, когда она отказывалась есть приготовленные явства. И было весьма естественно скинуть все обязанности по выбору блюд на бедную девушку, которой и так доставалось больше всех. Именно поэтому Кэмури не спешила покидать особняк, зная, что матушка обязательно припомнит ей, если она отклонится от своих обязанностей, даже по поручению бабушки. Сестра была поспокойнее в этом плане, но переняла привычку матери оскорблять старшую за еду или за какие-то мелкие, совершенно немыслимые проступки. Хотя бы одна пылинка замечена на мебели — весь день нельзя притрагиваться к еде; частичка грязи или выдернутая по случайности нитка из кимоно — лишали прогулок и заставляли трудиться до тех пор, пока ноги не ослабеют, а руки не станут мозолистыми, без перерывов на отдых, обед и сон. По этой причине Кэмури боялась уйти из дома в разгар дня. Матушка с сестрой могли придумать любые наказания в любое время, их ничто не останавливало, и их нередко жестокие фантазии приносили вред девушке.
Поэтому Кэмури с предвкушением дожидалась следующего дня, хоть и нетерпение, которое она ощущала в течение прошлого, угадывалось в каждом движении: в заламывание рук, отчего хрустели суставы; в нервном, как на иголках, и неосторожном хождении, которое привело её к нескольким неудачным падениям на пятую точку; в беглом взгляде, который постоянно с надеждой поглядывал на сёдзи, выходящие на улицу. Кэмури ужасно переживала, но не потому, что боялась выйти на улицу и направиться в деревню, а потому, что предстояло перед этим пойти к отцу. Она дрожала потому, что ей предстояло посмотреть ему в глаза и высказать желание бабушки.
Каждый раз, когда девушка с ним разговаривала, она встречалась с огромной стеной из шипов, через которую не перелезть и не обойти, а если попытаться приблизиться, то обязательно можно было пораниться. Отец был тем человеком, к которому ей было страшнее всего подходить. Он разговаривал с ней только по нескольким поводам: про пожелания к готовке или про уборку в своей комнате. Всего пару дежурных фраз в приказном тоне за всю прожитую жизнь в этом особняке. Никаких других, содержащих в себе хоть каплю любви или нежности, заботы или банального недовольства, не было. Кэмури даже не видела, чтобы он когда-либо злился на неё. Конечно, господин Кадзиясики поднимал на неё руку пару раз, но… никогда не из-за ненависти, похожей на то, что испытывали мачеха или сестрица. Он просто показывал свое истинное к ней отношение в этом доме, никак не демонстрируя гнев, как все остальные. Тецуя и бабушка Чинетсу просто считали её пустым местом, тенью, а потому никогда не обращали должного внимания на неё. Безразличие — чувство, которое они поделили между собой по отношению к Кэмури. Но, если бывшая старая мечница могла поинтересоваться в редкие моменты здоровьем или какой-то чепухой, да и то, когда у неё появлялось хорошее настроение, то отец никогда ничего не спрашивал, оставаясь с ней молчаливым до самого ухода девушки.
Кэмури из-за сильного беспокойства не сомкнула глаз ночью, уставившись в окно с каким-то непередаваемым чувством. Чего она ждала увидеть в ночной мгле? Или точнее: кого? Не надо было даже гадать, ведь девушка уже несколько дней мечтала увидеть того ночного самурая, которого встретила под светом полумесяца. Это было не желание сентиментальной девушки, которая вдруг прониклась чувствами к загадочному незнакомцу. Нет. Кэмури из-за некоторого легкомыслия желала поговорить с ним, возможно, подружиться и… поблагодарить за оказанную доброту. Конечно, она одёргивала себя от подобных глупых мыслей, потому что понимала, что человек… мог пожалеть её. Но как же было приятно ощущать себя нормальной, совершенно обыкновенной девушкой! Его слова были тем, что она жаждала услышать на протяжении всей своей жизни.
Кэмури не видела сон в эту ночь, но грезила на ходу, вглядываясь в тьму деревьев и пытаясь разобрать движущиеся тени, в которых хотела увидеть того самого самурая со статной и выточенной походкой. А потом наступило раннее утро и первые лучи солнца залили её бледноватое лицо. У неё разболелась голова, тело требовало отдыха и крепкого сна для себя, однако девушка, настроенная решительно, не дала себе ни секунды на промедление. С большим неудовольствием провела взглядом по соблазнительной постели. Старшая дочь полностью подготовилась к выходу в деревню: одета в другую, не рабочую, черного цвета юкату с таким же поясом, обхватившим её худую фигуру; заплела лентами каштановые волосы в мощную косу, которую перекинула на плечо; и взяла с собой сумку на случай, если отец попросит что-нибудь прикупить в городе. Выйдя, Кэмури проверила на месте ли её фиолетовый платок, с привычным рвением пригладив его к голове, словно он, вплетённый в косу, мог куда-то деться. Иногда она желала, чтобы платок навечно к ней приклеился, чтобы ни у кого не обнаружилось соблазна его сорвать.
Девушка спешила скорее покинуть особняк, чтобы никто из слуг или домочадцев её не заметил. Она знала, что сейчас отец находился не на втором этаже с матушкой. Тецуя всегда поднимался раньше всех, даже опережал в этом свою старшую дочь. У каждого в доме возникало ощущение, что он вообще никогда не спит. Тем не менее, Кэмури понеслась в построенную отцом собственную крепость — маленький дом кузнеца, в котором он проводил всё свое рабочее и свободное время. Он никогда не выходил из него без лишних на то причин. Последний раз отец вышел из убежища, когда Сакура родила ему дочь. После этого события отец семейства больше не появлялся, исключая совместные приемы пищи или какие-то особенные вечера, например, по случаю встречи гостей. Больше господин Кадзиясики нигде не появлялся, и, кажется, каждый, кто жил в особняке, привык к безразличному и меланхоличному настроению хозяина.
Кэмури помялась на входе в дом, острым слухом распознав, что отец уже работает со сплавами и оружием, колотя по ним кузнечным молотом. Она с шумом приоткрыла дверь, чтобы обнаружить своё присутствие. Девушка увидела его слегка поседевшие волосы и напряженную спину, склонившуюся над очередным произведением искусства. Отец не обратил внимание на издаваемые звуки, полностью погрузившись в работу. Кэмури слабо улыбнулась, вспоминая довольно дурацкую привычку господина Кадзиясики настолько увлекаться делом, что не слышать даже собственного желудка, умоляющего закинуть в него немного риса. Она опустилась на колени и поклонилась в пол, подав голос:
— Дорогой господин, вас приветствует ваша дочь, — Кэмури не ожидала, что у неё выйдет произнести эту фразу так громко и настолько мужественно. Когда она чуть приподняла голову после недолгой тишины, то увидела, что отец всё же изволил повернуться к ней. В его тёмных глазах не отражалось ничего: ни любви, ни интереса. Он отложил работу на некоторое время, и, вспомнив о правилах приличия, старшая дочь поспешила извиниться. — Прошу прощения за то, что помешала вам и отвлекла от работы.
— Что нужно? — грубо спросил отец, отводя взгляд в сторону.
Кэмури прикусила губу, с удивлением понимая, что голос отца за долгое время успел выветриться из её головы. Когда он вообще разговаривал со своей дочерью? Она не помнила. Собравшись с духом, лисичка выпалила на одном дыхании:
— О-баа-сама разрешила мне выйти в деревню, чтобы выполнить её поручение, — быстро выдала всё, ощущая, как уверенность в разговоре с отцом тает. Кэмури слишком боялась последствий, слишком боялась, что за какие-то незначительные решения её подвергнут пыткам. Спина девушка ещё страдала от тупой боли, если она случайно переворачивалась во сне на бок. Она не хотела сильнее усугублять и так шаткое положение. Высказывать свои желания в этом доме было настоящей глупостью. — Я не вру…
— Что за поручение? — Наверное, тон отца был настолько невообразимым, что девушка не сдержалась и подняла голову. Он выглядел ошарашено, словно только что увидал призрака во плоти. Тецуя поглаживал подбородок, сморщив лоб в недоумении.
Кэмури впервые видела отца таким: задумчивым, нервным и немного заинтересованным. Весь спектр разнообразных эмоций вылился на его обычно каменное и неподвижное лицо. Наверное, потому, что она никогда не просилась за границы поместья в деревню. Все привыкли держать её подле себя, словно она часть этого дома как тот же стол или чайник. И господину Кадзиясики было непривычно, да и любому, кто здесь живёт, слышать, что Кэмури куда-то собралась. Наружу. Туда, где для неё путь закрыт. В люди, где она всегда будет изгоем, над которым можно потешаться и в которого можно потыкать пальцем. Кэмури всегда это знала, а потому страшилась толпы; ненавидела праздники, где собирается много людей; не любила многоуважаемых гостей, которых так лелеяли сестра с мачехой. Девушка привыкла жить в затворничестве, свыклась с постоянным одиночеством и чувствовала себя некомфортно среди нормальных людей, которые не обременены такими проблемами, как у неё. Она любила проводить время в лесу, в котором наслаждалась окружающей природой, а ещё обожала смотреть на луну из своей комнаты. На то, как её маленький лик рос и превращался в белое, чистое блюдце и обратно. Она любовалась природой и всей душой презирала огромные скопления людей. И в данный момент Кэмури осознавала, что слышать от неё сказанные слова было как минимум в диковинку.
— Госпожа Чинетсу попросила меня купить ей веер на рынке, — улыбчиво ответила наконец старшая дочь, легко выдавая ложь за правду. Конечно, стоило найти более адекватную причину, чтобы выйти в мир, но бабушка сама предложила ей пройтись по магазинам. Она не имела в виду именно веер, но намекнула, что на одолженные деньги внучка должна купить ей какую-нибудь интересную вещичку.
— У нас достаточно слуг, чтобы выполнить это поручение, — сказал, как отрезал отец, приготовившись развернуться и взять в руки молот. Если Тецуя так делал, то это означало, что разговор окончен и продолжения в скором времени не последует.
— О-баа-сама попросила помочь именно меня, — настойчиво проговорила Кэмури, сжав кулаки до боли в костяшках. Ногти неприятно впились в протёртую ладошку, отчего девушка слегка поморщилась от боли. Её тон звучал впервые так решительно и без запинки. Она не могла позволить себе проиграть в этом словесном сражении. — Никому больше этот приказ не был отдан.
— И что? — скрипнув сжатыми зубами, задался вопросом отец, потихоньку теряя терпение. Кэмури удивилась этой перемене: господин Кадзиясики был спокоен, как огромное озеро в ущелье, а сейчас в этом водоеме вода повелась рябью: отец вообще редко злился, что на слуг, что на родных. — Тебе нельзя выходить на улицу. Люди не должны видеть твои… лишние конечности, — его жёсткий и рассерженный голос чуть было не лишил девушку чувств. Тёмные глаза отца метали молнии, а в лице появилась злоба, которую она никогда в своей жизни не видела. Тецуя отчаянно старался подбирать слова, и это было для него непростой задачкой. — Кэмури, ты родилась уродом.
Девушка часто слышала, как бьется посуда и разбивается на тысячу осколков. А сейчас она услышала, как разбивается собственное измученное сердце, в которое втыкали и иглы, и ножи, которое, что только не пережило за последние семнадцать лет. Кэмури смотрела на отца во все глаза и не узнавала его, будто бы перед ней стоял не тот человек, которого она знала все годы. Слезы непроизвольно потекли из её опухших от постоянной влаги глаз. Она всегда предпочитала отмалчиваться, принимать оскорбления с опущенной головой, не смотря в это время на собеседника. А сейчас она подняла очи и увидела, что отец нисколько не тяготился от сказанного. Он не выглядел так, будто сейчас назвал собственную дочь монстром. Он выглядел так, как подобает человеку, разозлившегося на неугодную слугу. Кэмури задрожала от внутреннего холода, который обвил её кости своими мерзкими щупальцами. Но внутри у неё разгорался огонь, словно кто-то подбросил в него сухие полена.
Сколько раз она терпела за свою жизнь? Сколько раз сносила побои и оскорбления? Когда придёт уже эта точка невозврата, где Кэмури наконец-то лопнет от всех накопленных негативных чувств и эмоций? Девушка не знала. Но в данное мгновение понимала, что подошла к краю и смотрела в пропасть, где обитали все её самые тёмные и мрачные чувства, которые она всегда подавляла и которым никогда не давала выхода.
Отец подвёл её к срыву. И Кэмури была готова прыгнуть в темноту… Девушка впустила воздуха в свои лёгкие, а потом выдохнула через нос, готовясь к тому, чтобы высказать всё, что накопилось за все эти годы на душе. Сорваться на него. Высказать всё, что накопилось в сердце за годы игнорирования и унижений. Однако… подышав так ещё немного, поняла, что сильные эмоции отпускают её из цепких лап, а состояние приходит в норму. Кэмури не поняла, каким образом смогла за считанные секунды успокоиться, и негодовала, почему её обычное дыхание, которое она использует во время уборки, возымело такой неожиданный эффект. Когда она очень сильно перетруждалась, то непроизвольно начинала дышать так: глубоко, не быстро, соблюдая какой-то невообразимо медленный темп. Кэмури чувствовала, что мрачная ярость на отца не прошла, но она притупилась, а за счет дыхания постепенно сходила на нет.
И когда разум перестал быть ослеплён гневом, старшая дочь поняла, что её выплеснутые чувства ничего бы не решили. Она просто подставила бы себя, окончательно убедив отца в своей животной неконтролируемой натуре. И теперь, когда Кэмури смогла мыслить трезво, она рукавом юкаты вытерла слёзы, поглядев на отца спокойно и одновременно тоскливо. Пустота, не заполненная ненавистью и яростью, начала потихоньку восполняться печалью и грустью.
— Я научилась избегать людей, отец, — твердым, но осипшим от немого крика, голосом доложила лисица, не опуская глаз. Она специально сделала акцент на последнем слове, заставив его как следует встрепенуться. Столько лет прошло с тех пор… когда она в последний раз называла господина Кадзиясики отцом. — Я куплю веер и вернусь. Никто не увидит ушей.
— Ты никуда не выйдешь, — непреклонно отчеканил Тецуя, протестующе обжигая уничижительным взглядом. Его слова были столь же колкими, сколь оружия, которые он готовил для феодалов.
— Госпожа Чинетсу отдала это распоряжение мне, а значит ваше разрешение не нужно, господин Кадзиясики, — с робостью молвила Кэмури, вновь становясь собой и растерявшись от того, что она вообще посмела так говорить с отцом. Она выдохлась окончательно, когда попыталась строить из себя сильную и надменную девушку, которой не являлась. Старшая сестра с боязнью бросила мимолётный взгляд на отца и продолжила столь же неловко. — Я пришла только для того, чтобы… предупредить. Вернусь как можно скорее, когда закончу поручение.
Кэмури осторожно встала и хмуро осмотрела озадаченного отца, который теперь напоминал живую статую из собственных металлических сплавов. Он вглядывался в её лицо, наверное, стараясь в нём что-то увидеть для себя. От этого пытливого взгляда девушка почувствовала себя неуютно и решила ретироваться побыстрее, оставив господина Кадзиясики одного со своими размышлениями.
Однако не успела открыть дверь и выскочить на улицу, как отец вдруг почти шепотом проговорил:
— С годами ты стала очень похожа на неё.
Кэмури застыла, а потом медленно обернулась, увидев как отец почти склонился над печкой. Он выглядел не как мужчина в самом расцвете сил, а как замученной жизнью старик. Она не видела его лица, но в этот момент понимала, что он испытывает… сильную боль. А его голос был таким слабым и отчаянным, что Кэмури моментально забыла об обиде, которую он ей нанёс своими циничными словами.
— На кого? — с трепетом в сердце спросила Кэмури, чувствуя, как все силы покидают её.
— На маму, — горько произнёс он, кажется, всхлипнув. Отец выглядел жалко, и дочери хотелось подойти, успокоить или обнять его, чтобы он не страдал так сильно, чтобы только не плакал… — На Хоноохиме.
Кэмури от неожиданности чуть было не подпрыгнула, однако беззастенчиво приоткрыла рот. Ей не рассказывали ни то, как выглядит мама, ни то, какого было её имя. Первая жена была покрыта тайнами и мраком, а бабушка с дедушкой изображали её извергом, который обманул отца и родил её — наполовину монстра. Странно, ирреально было слышать, что отец не проклинает имя своей первой жены, а лишь проговаривает с мученической тоской и печалью. Отец так и не повернулся, но от накативших чувств присел на колени, непрерывно глядя на колыхающийся огонь в печи.
— Почему она ушла? — Кэмури почувствовала, как сердце кольнула обида и разочарование. Она задавала себе эти вопросы всю жизнь: почему кицунэ не подумала о своей дочери? — Почему оставила меня здесь?
— Хоноохиме была красивой женщиной, самостоятельной, сильной, но совершенно одинокой и печальной. Я увидел её на рынке когда-то в молодости и больше не смог отпустить. Это была любовь с первого взгляда. Вот только она не была счастлива: я не видел её улыбки ни единого раза, пока она была моей женой. Она говорила, что у неё никого нет: ни матери, ни отца, ни братьев или сестёр. Говорила, что они умерли, а другие родственники… — отец вдруг остановил рассказ, словно вспомнил что-то очень важное. Он не стал отвечать на вопросы дочери, будто бы и не расслышал их. Они до него просто не дошли. — Как я понял позже: сородичи. Они тоже исчезли, но намного раньше… Хоноохиме почему-то влюбилась в меня, а я влюбился в ответ.
Кэмури настороженно следила за маленьким сумбурным рассказом отца и боялась вставить слово, опасаясь, что он прервётся и такого разговора между ними больше не состоится. Девушка размышляла, пока отец молчал, пребывая в воспоминаниях, о многих вещах, связанных с матерью. Хоноохиме появилась из ниоткуда, всегда была очень отчуждённой и огорчённой из-за потери близких. Образ грустной красивой женщины предстал перед глазами Кэмури, и та медленно выдохнула. Как же ей хотелось воочию узреть то, к чему отец был так небезразличен. Как же она мечтала встретить мать, которая одарила её столь черным происхождением. Мама действительно любила отца, но по какой-то причине никогда не могла быть полностью счастливой с ним. Хотя на самом деле причина вполне объяснима и понятна. И слова женщины… во много звучали правдиво, во всяком случае те, что были переданы отцом. В стародавние времена существовали боги, чудовища, демоны и духи, но с течением веков их становилось всё меньше, а сейчас и вовсе… можно было пересчитать на пальцах. Духи давно не мешали жизням обычным людям, превратившись в легенды и сказки. Они навевали ужас не своим присутствием, а по слухам, и никто доселе не видел их воочию. Все мифические существа стали не больше чем историей, передаваемой из уст в уста. Некоторые избранные люди иногда, в довольно редких ситуациях встречали духов… может, даже видели их. Однако такое происходило раз за всю человеческую жизнь, а часто не происходило и вовсе. Тецуя Кадзиясики тоже встретил на своем пути кицунэ, но, как он сам утверждал, других духов он никогда не видел и не встречал. Да и сама кицунэ мало чем походила на духа в полном смысле этого слова: лиса с девятью хвостами из плоти и крови, которая по желанию оборачивалась прекрасной женщиной, а иногда мужчиной, и пожирала печень или сердце выбранного человека. По записям кицунэ ничем не отличались от лисиц, кроме хвостов и капли магии, которую редко кто мог даже почувствовать. Даже их магия была годна лишь на то, чтобы только скрыть свою истинную сущность. В остальном же… они являлись оборотнями, животная натура которых нередко брала вверх.
— Хоноохиме в последний раз, когда её видел… обернулась рыжей лисой с черными лапками и белыми кончиками на хвостах, — наконец заговорил отец, вставая и беря молоток в руки. Он покрутил его в грубых руках, усыпанных порезами и ожогами. — Она не была похожа на смертоносного духа из легенд. Никогда не пыталась сожрать меня или чем-то навредить моей семье… Хоноохиме любила меня.
Что и требовалось доказать: кицунэ не являлись вредными существами. Кэмури почувствовала, как на душе теплеет от той правды, что лилась из отца. Она впервые застала его таким откровенным и наслаждалась тем, что он не утаивает от неё секреты матери. А ещё по словам отца была ясна, как день, неопровержимая истина: Господин Кадзиясики любил её маму и сейчас это открытие как никогда согрело израненное сердце, поселило маленькую хрупкую надежду на ответные чувства в девушку. Несмотря на то, что он был женат во второй раз, несмотря на то, сколько боли вытерпел в отношениях с Хоноохиме… Отец до сих пор лелеял чувства только к одной женщине — матери Кэмури. Но даже так… она понимала, почему, когда раскрылся обман, он не смог больше оставаться вместе с ней. Кэмури догадывалась, почему им пришлось расстаться и похоронить все чувства, и почему отец никогда больше не говорил о своей любви к Хоноохиме. Кицунэ и человек не могли быть вместе по многим причинам. И этих причин хватило для того, чтобы всю оставшуюся жизнь они жили порознь. А для себя самой девушка пометила: необходимо обращать внимание на всех лисиц, которые похожи, по описанию отца, на мать. Вдруг Кэмури однажды встретит одну такую, и та окажется Хоноохиме?
— Но она обманула меня, — голос отца изменился кардинально с мечтательного на пренебрежительный, отчего сказанное прозвучало резче. Обида, нанесённая кицунэ, оказалась сильнее всех глубоких чувств, которые ощущал к ней отец. — И я не прощу её за это.
Кэмури понимала его, но не могла принять. Он сам был виноват, хотя мама… если она любила его, то не соврала бы. Если бы он только не был так сильно ослеплён любовью, если бы только мог приглядеться и увидеть правду. А что бы тогда? Ничего точно не изменилось бы: родителям не дали жить спокойно. Никто бы не принял хозяйку-перевёртыша, никто бы не понял человека, собственноручно отдающего свое сердце прожорливому существу. Кэмури глянула вновь на отца с сожалением, когда тот хотел продолжить начатое, но решила сказать ему то, что хранила у себя в сознании до сих пор:
— Отец, я хочу стать кузнецом, как ты.
Казалось Тецуя чуть молот из рук не выронил. Он резко обернулся на дочь с таким выражением лица, словно ему рассказали какую-то невероятную чушь.
— Смехотворно! — воскликнул он, с очень хорошо проглядываемой укоризной в голосе. — Ты женщина. У тебя нет нужных способностей и навыков, чтобы быть кузнецом.
— Я буду работать, — девушка насупилась и сложила брови домиком, не желая отступаться от намеченной цели. — И стану, как ты.
— У тебя не выйдет, даже если ты будешь работать день и ночь, — глухо отозвался он, безучастно поглядывая на дочь.
— Почему? — не понимающе посмотрела на него дочь, взмолившись. — Почему у меня ничего не получится? Я буду стараться, даже если мои руки сотрутся и превратятся в пепел.
Кэмури вложила в свой взгляд всё испытанное отчаяние и огорчение, но отец слепой, наверное, от рождения, даже не заметил внутреннего состояния дочери.
— Посмотри на мои руки и посмотри на свои, — Вытянул вперёд свои, чтобы она их как можно внимательнее осмотрела.
— Я запомнила всё, что вы делаете с металлами и оружием! Я смогу… — девушка продолжила говорить, несмотря на предупреждающий взгляд отца.
— Я приказал смотреть, — уже более угрожающим тоном произнёс отец, и Кэмури наконец послушалась, нехотя переводя взгляд.
Девушка сосредоточено вглядывалась в мускулистые руки отца, покрытые мозолями, стёртые почти в мясо, сильные и черные от того, что постоянно прикасался к золе. Они были натруженными, очень мощными и чрезвычайно большими. А потом она поглядела на свои: худые, тонкие и бледные, которые хоть и были крепкими, выдерживая побои и увесистые вещи, но абсолютно отличающиеся от отцовских. Они тоже были покрыты некоторыми ранками, но это не шло ни в какое сравнение с руками господина Кадзиясики.
— Твои руки, Кэмури, очень слабые для такой работы, как и тело, — отец перестал говорить с ней натянуто, изменив свой тон на более дружелюбный. Он пристально посмотрел на неё, ловя, кажется, каждую эмоцию, которая сменилась на её лице. — Ты просто не создана для кузнечного дела. Старайся ты хоть всю ночь и весь день, у тебя не получится достигнуть моего уровня мастерства.
— Я вас поняла, господин Кадзиясики, — сокрушенно пробормотала девушка, опуская голову, ссутулившись. Она не могла сопротивляться очевидным и логичным фактам, которые были прямо перед глазами.
Конечно, её тело, как и сказал отец, просто не пригодно для такого рода занятий. Она была слишком худой для своего возраста из-за постоянного недоедания стараниями мачехи и сестры; у неё имелись тонкие руки, которые, как утверждал отец, имели в себе невосполнимый изъян; слишком миниатюрная фигура, не позволяющая прыгнуть выше своих нынешних возможностей. Её тело было обделено талантом, который был так необходимым для того, чтобы впечатлить отца. Она правда не могла восполнить, даже своим трудом, все имеющиеся недостатки. Единственный существенный плюс, который у неё имелся, — это выносливость, позволяющая не уставать от повседневной рутины, и крепкое здоровье, из-за которого она почти позабыла о болезнях или недугах. Даже после серьезных ран девушка быстро излечивалась. И всё это: заслуга матери, потому что, по всей видимости, Кэмури от неё переняла в наследство столько «недостатков». И всё же сдаваться было рано, ведь теплилась ещё в сердце надежда, что отец передумает. Может, когда-нибудь, когда она наберёт в весе и не будет похожа на призрака, то сможет обучиться искусству кузнецов? Когда-нибудь… Кэмури закусила губу и досадливо подумала, а наступит ли это «когда-нибудь»? Девушка уязвлено потянулась к двери, на сей раз в действительности собираясь уйти, и вдогонку получила усмешку отца:
— Захотела стать кузнецом… — бормотал он, отбивая молотком по катане в каком-то известном только ему темпе. — Какая дикость!
***
Девушка вышла за стены особняка, вдыхая полной грудью лесной воздух и ощущая себя настолько умиротворённо, что проснулось неисполнимое желание выпустить несуществующие крылья и свободной птицей упорхнуть в любую, какую угодно сторону. Но, к несчастью, у неё было слишком много обязательств, от которых нельзя было улететь или скрыться. Кэмури пошла вдоль леса по протоптанной дороге, по которой обычно к ним добирались гости из других городов и деревень, и по которой слуги ходили в деревню Цумаго. Семья Кадзиясики жила в отдалении от всех жителей по множеству причин, одной из которых являлось происхождение самой Кэмури, и надобность в том, чтобы скрыть позорное прошлое отца. Иначе они могли лишиться всего: от работы до авторитета среди феодалов, доверяющих им своё оружие. Но ещё одна причина заключалась в том, что отцу не нравилось огромное скопление людей, в том числе и ситуации, когда некоторые особо умные личности воровали вещи, оставленные без присмотра, и в какой-то момент Тецуя не выдержал, решив переехать туда, где ему не будут мешать работать. К тому же на переезд повлиял нелюдимый характер отца: он всячески искал уединение, даже в окружении своей семьи. Всякий раз такое поведение нередко вызывало у девушки улыбку, ведь эту черту характера полностью унаследовала от господина Кадзиясики. Тем не менее, добираться из особняка в деревню приходилось по неровной дороге, в которой оказывались то ямы, наполненные водой, не успевшей высохнуть под солнцем, то резкий подъем. И создавалось такое ощущение, что сначала поднимаешься в горку, а потом спускаешься в пропасть. Ноги страшно уставали от таких «горок», отчего слуги редко появлялись в деревне, а если такое случалось, то закупались на год вперёд, чтобы только не проходить подобное испытание на прочность и выносливость снова. Вот только Кэмури нисколько не утомилась, а наоборот испытывала внутренний подъем от нахождения за пределами поместья и пребывала в хорошем расположении духа, даже разговор с отцом не пошатнул её, а лишь усилил желание доказать ему, как он ошибался в своих язвительных суждениях. Смотря на утренний, просыпающийся лес, Кэмури улыбалась, подставляя лицо под лучи солнца. Она не помнила, чтобы вообще выходила погреться на улицу в разгар дня или встретить рассвет не в своей комнате. Но раз сегодня ей так повезло побыть в отдалении от особняка, то девушка могла позволить немножко больше, чем обычно. Кто сказал, что Кэмури должна вернуться домой через час? Старшая дочь вцепилась в эту мысль ногтями и продолжила её развивать. Девушка могла появиться в особняке и к ночи, да и так было предпочтительнее, потому что в таком случае никто бы и не заметил, что она куда-то уходила. Кэмури плелась по дороге, всматриваясь в тихий лес, мирно сопровождающий её в деревню, а также прислушивалась, надеясь услышать что-нибудь интересное или необычное. Через какое-то время на её пути показались немногочисленные группки людей, держащих свой путь в неизвестные дали, а некоторые слонялись в одиночестве, частенько с сумками, наполненными какими-то предметами то ли на продажу, то ли на покупку. Кто-то держал свой путь в Эдо, а кто-то возвращался из Киото… Удобное расположение деревни позволяло выбирать любое направление, которое только могло заблагорассудится путешественникам или торговцам. Увеличившийся поток людей слегка взволновал Кэмури, но она попыталась успокоить своё подскочившее сердце. Так было необычно идти среди них! Она предвкушала что-то большее, а разум был захвачен лисьим любопытством. Кэмури завидела острые крыши первыми, а потом перед ней раскинулась деревня целиком, потрясая своими размерами. Невысокие здания с черепичными крышами начинались от самых оборонных стен, которые защищали одетые в броню самураи, от вида которых девушка слегка поежилась, и решила поскорее затеряться в толпе, чтобы не привлекать их внимание. Лица мужчин хранили в себе суровость, а в отработанных движениях сквозила многолетняя выучка. Но ни один из самураев не был похож на того в фиолетовом кимоно, встреченного в лесу. Кэмури кожей чувствовала, что эти войны отличались от него… или он от них. Но даже так она не осмелилась бы подойти и поинтересоваться у них о незнакомце. Слишком уж было рискованно, да и разговаривать с кем-то не из поместья было слишком волнительным событием. Дома сменялись одним за другим, удивляя своей самобытностью: у кого-то были маленькие, уже покосившиеся от старости, а у кого-то богатые с новейшими крышами и заборами, на которых изображался фамильный герб. На узких улочках деревенские решили разбить самодельные лавки, за которыми стояли громкие и харизматичные торговцы, зазывающие взглянуть на свои товары случайных прохожих. Буйство красок и самых невероятных предметов по форме и размерам ослепило девушку, что аж дыхание у той сперло. На этой улочке что только не продавали: платки, ткани, вазы, картины, украшения, даже орудия… Некоторые вещи было невозможно отличить от других, словно они были как под копирку, а некоторые уникальны до такой степени, что цена на них была запредельно высока. Кэмури не успевала рассмотреть вещицы из-за толпы, уносивший её, как волны, всё дальше от стен. Потом показались лавки с едой и различные соблазнительные запахи сию же секунду наполнили рот слюной. Она ещё никогда не ощущала, что обычная еда может настолько вкусно пахнуть. Через силу Кэмури отвернулась от еды, сожалея, что деньги у неё были лишь на покупку веера для бабушки. Отвернувшись, она увидела, что в некоторые здания заходили и выходили люди, переговариваясь друг с другом. Кто-то ссорился, кто-то ворковал, подобно возлюбленным, кто-то же болтал или торговался за ценный товар… Наблюдать за жизнью в деревне было весьма занимательно, но Кэмури продолжала чувствовать себя неуютно. Шум, распространяющийся на улице, оглушал девушку, у которой от всех нахлынувших впечатлений кружилась голова. Она почувствовала усталость от нахождения в такой толпе и поспешила уйти в другую улочку, которая, по её мнению, была не так заполнена людьми. Она осмотрелась, замечая старушку в грязном и поношенном кимоно, сидящую на земле в окружении каких-то предметов, видимо в прошлом представляющих ценность. Она выглядела очень одинокой и бедной в тени редких деревьев, выглядывающих из-за забора дома, поэтому девушка подумала, что могла бы помочь старушке и обменять несколько вещей на деньги. Старшая дочь направилась к ней, подмечая, что в этом переулке ей нравится намного больше, чем на главной улице. Здесь тише, прохладней и не так много назойливых зазывал. Она подошла к старой женщине с морщинистым лицом, горбатым носом и седыми волосами, и подала голос: — Добрый день, госпожа, — произнесла лисичка, вглядываясь в лицо старухи. Та была печальной, а глаза её смотрели куда-то далеко, сквозь Кэмури. — Мне бы хотелось приобрести у вас веер. У вас есть такой? — Как давно ко мне так уважительно не обращались, — тут же сказала женщина, приятно удивившись, и взгляд моментально стал осознанным, радостным. — Конечно, милая, я сейчас взгляну. Старушка наклонилась над своими вещами, стараясь найти в них требуемую вещь. И пока та с упоением искала, причитая, что в нынешнюю пору все молодые люди забыли об уважении к старшим, появился какой-то человек, который почти моментально привлек внимание Кэмури. Он шел по той же улочке, на которой находилась сама девушка, и был одет, как подобает самураю: белое кимоно, на концах рукавов которого странным образом были вплетены языки пламени, хакама, развивающееся с каждым его движением, и катана, спрятанная в ножны. Необычный цвет волос, напоминающий пламя, несколько впечатлил девушку, но странности на этом не кончались. Молодой человек шел и разговаривал… с вороной. И чем дольше Кэмури наблюдала за их, было бы точнее назвать — перепалкой, тем сильнее убеждалась в нереальности происходящего. А когда он завидел старушку, так и вообще расплылся в улыбке и поспешил к ним. Он быстро очутился рядом, хотя расстояние было совсем нешуточным. Кэмури вздрогнула, когда вдохнула его запах: он искрился и плясал в воздухе, как огонь. Этот человек был необычным… прямо как тот, которого она встретила в лесу. Чем-то они были похожи. — Бабуля, здравствуйте! — его звонкий голос разнёсся по улице с эхом, даже редкие птицы перепугались и слетели от неожиданности с веток. Только ворона приземлилась на его массивное плечо и стала с каким-то странным любопытством рассматривать Кэмури. От такого пристального внимания животного той стало уж совсем некомфортно. — Как вы поживаете? — А, это ты! — старушка подняла голову и с злостью пискнула, продолжая обшаривать сумки. — Негодник! Я вообще-то ещё в самом соку, а ты смеешь называть меня бабулькой, — она недовольно скривила губы и вымолвила: — Поучись у этой молодой госпожи манерам, юноша! И не приставай ко мне, пока ищу ей товар. Молодой человек, одетый как самурай, наконец обратил на неё внимание, и негодующе заморгал, глядя на неё с тем же любопытством, что и ворон у него плече. Он по-доброму улыбнулся, и девушка обнаружила, что эта улыбка подобна солнцу. Этот мужчина излучал своим присутствием одно лишь тепло и мягкость, несмотря на то, что в своих руках держал орудие убийства. — Вы знакомы с этой бабушкой, молодая госпожа? — спросил солнечный незнакомец, отчего девушка несколько смутилась. Ей было неловко разговаривать с таким приятным мужчиной, у которого даже голос звучал бархатисто и ласково. — Впервые её вижу, господин. Решила купить у неё вещь, чтобы она смогла на вырученные деньги приобрести еду, — объяснила она ему свою затею и получила одобрительный кивок, а также последующую за ним широкую улыбку. — Вы очень добрая, госпожа, — проговорил молодой человек с рыжими волосами, а потом спохватившись, сказал: — Я совершенно забыл представиться. Извините меня за грубость. Меня зовут Тэкэхиро Ренгоку. Кэмури подняла на него взгляд, открывая и закрывая рот, как рыба, выскользнувшая на берег из воды. Её глаза округлились от осознания своей невероятной удачи и счастья, ведь перед ней стоял живой родственник того самого потерянного бабушкиного возлюбленного, Кэзухиро Ренгоку. Молодой человек выглядел так, словно был живой копией вышеупомянутого человека. Бабушка успела рассказать ей о внешности любимого и указала на то, что мужчина из семейства Ренгоку очень шумные. Они обладали ярким, непоколебимым духом, живым взглядом, который мог залезть в душу любого из живущих, а также прекрасным, справедливым характером, карающим только недостойных. Со слов бабушки именно таким был Кэзухиро, которого она любила. — Я вас искала! — радостно выпалила девушка, светясь от счастья. — Точнее не вас… но это неважно. Ворона на плече у мужчины гаркнула, словно насторожилась, а потом взлетела в воздух, напоследок сверкнув своими очами-бусинами в её сторону. Девушка отвлекалась на птицу, ощущая, что в ней… что-то не так. Обычные животные не действуют так странно, однако эта мысль не успела в ней укорениться, потому что молодой человек вновь захватил внимание старшей дочери: — Так, вы искали меня, молодая госпожа? — Да, извините… — Поклонилась девушка, прося прощения за свое поведение, собравшись с мыслями, учтиво доложила. — Понимаете, моя бабушка, Чинетсу Ватанабэ, была влюблена в Кэзухиро Ренгоку. Я, услышав вашу фамилию, подумала, что вы можете знать этого мужчину. Он, по рассказам бабушки, был… вроде бы столпом. Я не совсем понимаю, что это значит, но так она выразилась. Самурай удивился, услышав все её разъяснения, однако его выражение лица сменилось с улыбчивого на тоскливое. В глазах пролегла какая-то светлая печаль, от которой у Кэмури защемило сердце. Он тяжело вздохнул, мотнул головой, наконец выговорив: — Я его знаю, — слегка неуверенно начал он, почесывая макушку. — Мне про него рассказывал отец. Дедушка был искусным столпом пламени, но загубил себя. — Загубил… себя? — по слогам повторила девушка, чувствуя, как на душе становиться горько, а к горлу подкатывает ком. Она ожидала всего, но только не этого. — Отец говорил, что дедушка был влюблен в одну женщину, на которой не мог жениться. А когда его самого принудили, чтобы он продолжил род, так и не смог выкинуть эту женщину из головы. Кэзухиро Ренгоку был человеком верным, даже слишком, и не сумел забыть свою первую любовь. Он уходил на задания далеко-далеко, брал только самые опасные, сложные и рискованные. Отец догадывался, что Кэзухиро делал это потому, что тяготился семейной жизнью с нелюбимым человеком. Дедушка был безутешен, и через несколько лет после рождения отца пропал, и только через несколько десятков лет мы узнали, что он был убит высшей луной, — Тэкэхиро закончил, сосредоточенно поглядывая куда-то в небо, пытаясь, наверное, найти своего ворона. Ему, скорее всего, было тяжело делиться своей семейной трагедией, но он это сделал. — Вот ваш веер. — Протянула старушка предмет девушке, и та на автомате вытащила несколько чогин, передавая их бабушке. Женщина звонко поблагодарила её, пересчитывая деньги и радуясь удачной продаже. Кэмури не могла опомниться от рассказа, словно её облили сначала горячей водой, а потом холодной. Она ощутила огромную несправедливость, постигшую двух возлюбленных: Чинетсу и Кэзухиро были разлучены судьбой, но даже после их жизни не стали лучше. Бабушка всю жизнь прожила с нелюбимым человеком в одной комнате. Бедный дедушка Тэкэхиро так вообще от горя начал рисковать своей жизнью и по итогу был убит каким-то неизвестным человеком, назвавшим себя «высшей луной». Это было так жестоко и неправильно, что у Кэмури затряслись руки от обиды. Почему всё приняло столь печальный оборот? Повернись всё по-другому они смогли бы обрести счастье. Девушка убрала простецкий синий веер в сумку и прикрыла глаза, стараясь не выпустить слёзы прямо на улице. Это было чрезвычайно унизительно, ведь окружающие точно бы не поняли её стенаний. Она через несколько мгновений открыла глаза, встретившись с таким же грустный взглядом самурая. — Простите, что расстроил вас, госпожа. — От его горестных слов Кэмури стало ещё хуже, однако она поспешила его одернуть: — Вы не виноваты, господин Ренгоку. — Кэмури постаралась натянуть улыбку, но получилось пресновато и слишком наигранно. — Я лишь хотела узнать для бабушки о господине Кэзухиро. И теперь, когда убедилась во всём… — Дед всегда посещал эту деревню, возвращаясь с заданий, по какой-то причине, — внезапно сказал он. Девушка подняла на него потрясенный взгляд. — Теперь я понимаю почему. — Я тоже. — Не печальтесь, — проговорил Тэкэхиро уже чуть бодрее. — Мой дедушка часто говорил своим ученикам, что никогда не нужно унывать, даже когда нам очень грустно. — Молодой человек прижал к своему сердцу руку, подмигнув девушке. — Разожги в сердце пламя, — с уверенностью и блеском в глазах изрёк самурай. — Так он всегда повторял. — Спасибо, — Смахнула, покатившуюся из глаза, слезу Кэмури, улыбнувшись новому знакомому. — Я запомню эти слова. Воин кивнул, вновь расплываясь в широкой улыбке. Он посмотрел на небо, а потом куда-то за спину девушке. — Не хотите ли перекусить? — предложил молодой человек, утягивая Кэмури за собой в сторону, но не на главную улочку, а ту, из которой он появился. — Там есть прилавок, в котором неплохо готовят. — Ох, у меня совсем нет денег, — запаниковала лисичка, приглаживая платок к голове и хватаясь другой рукой за сумку, в которой звякнули несколько оставшихся монет. — Не волнуйтесь, — радушно молвил Тэкэхиро, повернув к ней голову с немым вопросом. — Я угощу вас… — Кэмури Кадзиясики, — помогла ему девушка, полностью доверяясь этому человеку. Иначе и не могло быть. Он был искренним и поделился с ней такой важной информацией. Назвать ему свое имя было не так уж и страшно. — Вы из семьи прославленных кузнецов! — обрадовано провозгласил Ренгоку, хлопнув в ладоши. — Какая удача! Я как раз хотел чуть отполировать свой меч. — Мой отец всегда сможет вам помочь, — доброжелательно сказала полу-кицунэ, а сама внутренне сжалась от желания самой проделать всю работу. Но слова отца не выходили из головы. У неё не было нужной силы и таланта. Она только все испортит. — Что-то не так? — Всё в порядке, — быстро успокоила молодого человека та, вспоминая, где находилась мастерская отца в деревне. Обычно они не принимали покупателей у себя в особняке, поэтому отдали под это дело старое жилище, расположенное в центре Цумаго. — Приходите в любое время на главную улицу Цумаго, там увидите вывеску «Мастерская Кадзиясики». Оставьте свой меч ученику кузнеца, и тот передаст его моему… господину Кадзиясики, который сделает всю работу. — Понятно, — ласково молвил Тэкэхиро. — Спасибо за информацию! Кэмури вместе с Ренгоку вышли на улицу, на которой находился упомянутый прилавок. Девушка за несколько метров учуяла приятный запах и только сейчас поняла, как сильно оголодала за часы, которые провела в гулянии по улочкам деревни. — Я и не знал, что у семьи Кадзиясики есть ещё одна красивая дочь, — будничным тоном, словно говорил о погоде, заявил Ренгоку, отчего у лисицы остановилось дыхание и тут же покраснела лицо. — Я вообще думал, что в вашей семье только одна прекрасная дочь. А их оказалось целых две! Никто не называл её красивой. Никто не считал её красивой. И слова этого молодого человека показались девушке неправильными. Она даже не помнила, как выглядела, и потому не могла согласиться с его выводом. Кэмури подавила желание вставить своё слово и не стала ему перечить, но в душе отвергла даже мысли о том, что могла чем-то привлечь этого солнечного самурая. — На то были свои обстоятельства, — высказалась наконец она, когда они подошли к прилавку и стали заказывать вкусности. — Что бы хотела, молодая госпожа? — заботливо спросил торговец, поглядев на покупательницу. — Онигири. — Вы могли бы выбрать что-нибудь поизысканнее, госпожа Кэмури, — заметил Тэкэхиро, вываливая в руки торговца сразу гору монет и делая свой заказ. — Просто никогда не пробовала подобного. — С улыбкой посмотрела она в изумлённое таким откровением лицо самурая.***
Доев сладость, которую до этого дня лисица никогда не пробовала, Кэмури подняла взор на небо и ужаснулась: она совершенно забыла о времени, пока болтала с новым знакомым. Солнце медлительно клонилось к закату, в скором времени надлежащим образом отдавая бразды правления на небе луне. Кэмури вытерла руки, слипшиеся от онигири об свою юкату, а потом поглядела на самурая, уплетающего уже третью порцию супа. Его аппетит был бездонным, и девушка мысленно представляла, сколько же у семейства Ренгоку с ним хлопот. Тэкэхиро невозможно было прокормить, он всё подчистую съедал, как самый настоящий термит. Потом она кашлянула, отрываясь от этих веселых мыслей и привлекая внимание мечника. — Ренгоку-сан, мне нужно возвращаться домой, — Кэмури склонила голову в благодарности и поклонилась, наклоняясь вперёд. — Спасибо вам за то, что угостили меня. Я не забуду вашей доброты, как и тем, с чем вы со мной сегодня поделились. — Я могу проводить вас, госпожа Кадзиясики, — глотнул он, наклоняя голову. Кэмури покачала головой, нехотя отказывая самураю в его искреннем порыве. Она понимала, что это было бы разумно, но несколько причин останавливали её от принятия предложения. Вдруг что-либо могло произойти по дороге, и Ренгоку увидел бы уши? Кэмури пообещала отцу, что никому их не покажет, что ни один человек не будет знать об этом большом секрете их семьи. Да и реакцию самого нового знакомого нельзя было предугадать. Вторая причина являлась более прозаичной: сестра могла вновь что-то себе надумать и обвинить Кэмури в каких-то невообразимых связях с мужчинами. Конечно же, подобного девушка никак не могла допустить, а если Ренгоку пойдёт с ней, то ей никак не отклониться от подозрений. Каким бы прекрасным человеком не был самурай, он плохо знал Аямэ и точно бы подыграл ей, хоть и нечаянно, в игре. Младшая сестра использовала все подручные средства, вспоминала о всех отлучках или задержках старшой, и каждый в поместье Кадзиясики ей поверил бы. Потому что все факты всегда играли против лисички. Именно поэтому Кэмури отклонила заманчивое предложение. — Откажусь, извините, — смущенно буркнула полу-кицунэ, не привыкшая отказывать в чём-либо людям. — Не извиняйтесь. Просто будьте осторожны и попытайтесь больше никогда не говорить вслух о том, что вам рассказала бабушка. — Он приложил к губам палец в знаке молчания и загадочно улыбнулся. — Для вас так будет лучше. — До скорой встречи, Ренгоку-сан, — Махнула на прощание она. — Не заходите в лес, Кэмури-сан, — настороженно предупредил её самурай, поглядывая в небеса, которые покраснели от катящегося к закату солнца. — Там сейчас очень не безопасно. В лесу обитает зло. — Хорошо! Кэмури напоследок оглянулась на нового знакомого, а потом понеслась к стенам, из-за которых пришла в деревню. Этот день подарил ей столько всего и сразу: правду о Кэзухиро, знакомство с его милым внуком, а также маленькую прогулку по деревне. Девушка прижала сумку к своей груди, летая в облаках от испытанного удовольствия. Как же давно она так легко не общалась с другим человеком! Казалось, она могла бы вечность проговорить с ним, съедая время от времени онигири. Тэкэхиро многое рассказал о себе: его семья уже больше века хранит особые самурайские приемы, которые обязалась передавать из поколения в поколение. А он же был одним из талантливых мечников своего времени, который уже в шестнадцать лет закончил обучение. Конечно, некоторые факты он исказил, предпочитая умалчивать подробности, замалчивать, на кого действительно работал и какие задания выполняли те, кто вместе с ним заняты одним делом. Тем не менее он многим с ней поделился, и девушка даже не знала, как его отблагодарить. Но, вспомнив его слова, поняла, что самой лучшей помощью будет сообщить отцу о том, чтобы в первую очередь поработал над клинком для Тэкэхиро Ренгоку. Обратный путь к стенам не заставил особого труда: вещи, впечатлявшие в первый раз и притянувшие взгляд, больше не завлекали; запахи больше не привлекали так, как раньше, потому что девушка наконец-то поела и была сыта; дома становились намного заполненнее, чем утром, в них загорался свет от свечей; улицы медленно пустели, ведь люди потихоньку собирались отдохнуть после долгого дня в своих постелях. Вечерний воздух был свеж, отчего Кэмури задышала глубже. Когда сумерки опускались на деревню, здесь становилось куда уютнее, чем в дневное время суток. Кэмури это отметила про себя, думая, что обязательно вернётся сюда уже вечером. Странно, что она хотела вернуться в Цумаго. Девушка думала, что после столь насыщенного дня никогда не захочет покидать свою обитель, а всё оказалось совершенно наоборот. Лисица желала оказаться здесь снова, на сей раз при деньгах, чтобы вкусить местные деликатесы и прикупить кое-какие приглянувшиеся товары. Возможно, ей и не нравился здешний люд, но старшей дочери была по нраву атмосфера, которая царила в деревне. Ведь здесь ей разрешалось всё: была возможность ходить куда угодно, наслаждаться разговорами с другими людьми, и есть то, что хотелось… Разве это не было чудесно? Кэмури вышла за пределы деревни, с каким-то недоумением поглядывая на потемневший лес и вспоминая слова, сказанные на прощание Ренгоку. Там сейчас очень небезопасно. В лесу обитает зло. Странные слова не могли никак покинуть её разум, заставляя из раза в раз от переживания заламывать руки до хруста. Они не отпускали её, несмотря на то, что она никогда не боялась леса, считая его единственным безопасным местом для себя. И всё же… зло, которое здесь поселилось, взволновало девушку, и она могла лишь гадать, что же это было, и почему молодой человек вообще об этом заикнулся. Когда деревня осталась далеко позади, Кэмури взглянула вперёд, щурясь, чтобы разглядеть свой дом. Конечно, её зрение позволило рассмотреть маленькие огоньки, зажигающиеся за тканью. Она невесело улыбнулась, понимая, что ей предстоит рассказать бабушке многое из того, что той будет неприятно слышать. Любовь, которая умерла даже раньше, чем она могла представить. Кэзухиро скончался совсем молодым, в то время как бабушка дожила до преклонных лет. И это было самое обидное, печальное и несправедливое в их жизнях стечение обстоятельств. Почти дойдя до своего дома, который был буквально впереди, только сделай ещё шагов двести, она вдруг остановилась, как вкопанная, и не могла больше сдвинуться, как и пошевелить какими-либо частями тела. Перед её взором предстал тот, о ком она думала все эти дни. Тот, кто увидел её без платка в настоящем облике, и отреагировал не совсем так, как от него ожидалось. Самурай в фиолетовом хаори с изображенным на нём шестигранными фигурами стоял неподвижно перед воротами, подняв голову и неотрывно смотрев на дом. Кэмури, очнувшись от оцепенения, прошлась к нему, не чувствуя ни ног, ни гулко бьющегося сердца. Запах, ударивший ей в ноздри, всё ещё был отвратительным, и она могла бы зажмуриться и заткнуть нос, но не стала. Девушка под неизгладимым впечатлением не заметила, как подошла совсем близко, останавливаясь лишь в двух метрах от таинственного незнакомца. Наконец девушка могла рассмотреть его лучше, но она всё ждала, когда он повернётся к ней. А тот продолжал не обращать на неё внимание, словно она была мушкой. Наконец самурай показал признаки жизни, повернув слегка голову. А потом… окончательно развернулся, давая себя полностью разглядеть. На девушку с безразличием и холодом смотрели… шесть красных глаз с желтой радужкой и высеченными на них кандзи, которые из-за смешанных чувств она не могла рассмотреть. Кэмури выронила сумку от ужаса и неожиданности, цепенея и покрываясь инеем от того, кого видела перед собой. У людей так не бывает… А был ли тот, кто стоял перед ней человеком? Самурай со странными метками на лице, похожими на языки пламени, следил за каждым движением Кэмури, как будто планировал залезть к ней в душу. А когда мужчина, глядевший на неё так пристально, вымолвил пару слов, так девушка вообще чуть ли не судорожно затряслась, как осиновый лист, несущийся по ветру, от страха. — Я ждал тебя, — немного помедлив и растянув слова, сухо произнес самурай. — Кицунэ.
