Пламенный полумесяц

Любовь злодейкой оказалась Как только Кэмури попалась. В глухой тени то чудо увидала, Улыбка незнакомца вмиг очарочала. Не знала ж наша милая тогда, Что зверя к брату зависть довела Отчаянно до края, до предела. От уз семейных не осталось ни следа. С жестокой сущностью его столкнулась, Но вся серьёзность хитрых глаз Окутала предательской любовью, Она подвластна стала ей тотчас.

***

      Две недели в поместье Хибики пролетели с поразительной быстротой.       Она даже его не замечала, не ощущала след времени, словно оно огибало всех, кто тут проживал, не желая приносить никаких неудобств. Девушка потихоньку обживалась на новом месте, у неё появлялись любимые уголки, в которых она обожала засиживаться и проводить время. В них она она забывала о внешнем суетящимся мире, словно он и вовсе находился в параллельной вселенной, напоминая о себе только тогда, когда Казуре отправлялась за покупками в центр города.       Хозяйки, к слову, раскрывались всё с новых сторон, о которых девушка и не догадывалась в первые дни. Казура, к примеру, обожала искусство, но в отличие от мачехи, творила самостоятельно, не скупая с округи все шедевры, на которых ещё даже не успела осесть пыль. В её комнате находилось несколько пожелтевших стопок бумаги, разложенных с предельной педантичностью, краски собственного приготовления из цветов в саду и кисточки разных размеров.       На некоторых рисунках были изображены только начальные мазки туши, а некоторые были уже полностью готовы и располагались на другом столике, который специально оттащили в комнату Казуры для такого дела. Эти нередко недоделанные картины изображали сценки из легендарных сказаний современных авторов и авторов древности. На одной такой были проиллюстрированы двое главных героев из романа «Путаница» неизвестного автора, один из которых был переодет в женское кимоно, а другая надевала на себя сокутай. Близнецы, похожие друг на друга, как две капли воды, по мере взросления начали вести себя не так, как было принято в обществе того времени. Мальчик воспринимал себя девочкой, а девочка — мальчиком.       — Почему ты решила изобразить такой сюжет? — как-то раз спросила Кэмури.       — Не поверишь, но в детстве я любила играть с старшим братом в переодевания, — посмеивалась тогда девушка, однако за этим напускным тоном крылась тоска. — Эта история напомнила те счастливые времена, когда я изображала из себя бравого бойца, а брат пытался прикинуться наивной молодой девушкой. Было очень забавно.       — Его тоже съели? — Было не очень тактично интересоваться без разрешения таким, однако Казура настаивала на том, чтобы лисица озвучивала свои вопросы, если того желало её сердце.       — Нет, аники… погиб уже от руки людей. — Девушка окончательно расстроилась, но тем не менее не обрывала откровенный разговор в отличие от одного известного молчуна. — Сначала он был обращен в демона, а потом его убили самураи, охотящиеся на таких… существ.       Кэмури извинилась за вопрос, почувствовав себя крайне неудобно за интерес. Она не должна была влезать в её жизнь и теребить те воспоминания, которыми та не хотела делиться.       — Нет, — говорила она. — Я хочу с тобой общаться на такие темы, ведь мы друзья. — Казура рассказывала, что из-за засилья множества демонов, она не смогла подружиться ни с одним из соседских ребятишек. Они обходили её, как и дом, стороной, предпочитая надежную и спокойную дружбу с другими ровесниками. Девушка на них за это не держала зла, искренне понимая их желание не вступать в отношения с потенциальной угрозой их жизням. Так она и жила без друзей, играя с воображаемыми, бегая за ветром и саля деревья. — Поэтому… пожалуйста, давай говорить обо всём, даже о смерти.       Кэмури против этого и не думала возражать, ведь и у неё на душе теплилось такое желание: прямолинейно болтать обо всём на свете с новым лучшим другом.       Другой рисунок транслировал уже другие мотивы, взятые из повести о доме Тайра. Кровопролитная битва, произошедшая на мосту, называвшаяся битвой при Удзи, ознаменовала начало войны Тайра и Минамото в ту древнюю пору, когда исход всего решался только на поле битвы. Картина переполнялась искрометной жестокостью, тысячами безмолвными и безликими войнами, бросающимися со всей душой на врага, и столькими же трупами, уходящими, как камни, под воду.       — Ненавижу этот рисунок, — сказала Казура, не бросив ни единого взгляда на бумагу, лежащую в руках лисы. Она как-то интуитивно догадалась, что там было изображено.       — Почему? — вопрошала кицунэ, всматриваясь вновь в рисунок и не находя в нём ни единой неточности, ни одного промаха или неверного мазка. Картина была идеальна, прекрасно передавала эпоху тех времён и была достойна самой высокой оценки. Даже Кэмури понравилось, как точно был передан весь тот кошмар, творившийся на мосту, хоть сценки из исторических произведений не смогли стать её любимыми в изобразительном искусстве. — Она великолепна.       — Терпеть не могу рисовать кровь и убийства. Меня… это очень сильно огорчает, — объясняла та, и лиса тут же осознавала причину: Казура не раз становилась свидетелем кровавых сцен. Ей было больно, когда на глазах съедали людей, и она ненавидела, что это происходило именно с ней.       — Зачем же ты решила запечатлеть это сражение?       — Бабушкина любимая повесть, — бросала, пожимая плечами, и показывала следующие работы. — Попросила нарисовать, а я и не отказывала.       Больше всего она предпочитала рисовать пейзажи, и ради них вставала пораньше, стараясь запечатлеть поднятие над горизонтом светила и просыпающихся после сладких сноведений цветы, раскрывающиеся ему навстречу. Ей нравились натюрморты, особенно приготовленные по собственным рецептам блюда, которые она с удовольствием съедала после тяжелой работы… точнее рисования. Это её вдохновляло, а Кэмури улыбалась, внутренне посмеиваясь с находчивости подруги. Потрудился — покушал.       Казура иногда помогала расчесывать кицунэ её каштановые длинные волосы, которые страшно путались после ночных тренировок. Она даже пару раз, пока укладывала волосы подруге, трогала ушки и говорила, что они очень ей шли. Кэмури утыкалась лицом в погрубевшие ладошки и смущалась от столь внезапных комплиментов. Хибики же всегда умилялась с её реакции и продолжала заваливать ими кицунэ, от некоторых из которых та становилась пунцовой, превращаясь за секунды в созревший помидор. Ко всему прочему именно подруга принялась со всей серьезностью и ответственностью откармливать лисичку, так что Кэмури потихоньку начала набирать в весе, переставая походить на оживший скелет.       — Я уже не могу, Казура! — отказывалась от еды лисица, отставив от себя тарелку, половину на которой она просто не смогла в себя запихнуть.       — Тебе противопоказано голодать, поэтому жуй. — Хибики оккупировала все входы и выходы из комнаты, усаживала лису обратно перед столиком и ждала, пока та доест свою порцию. Через ворчание и протесты Кэмури всё же съедала положенное, хоть потом и ощущала себя не человеком, а настоящим шариком, который только в небо от тяжести не взлетал.       Хозяйка поместья тоже удивляла своим терпением и радушием, когда занималась с Кэмури учебой. Госпожа частенько звала к себе лису и учила ту правописанию, поняв, что девушка хоть и образована, но некоторые темы всё же пропустила, так как постоянно работала в качестве служанки в родном особняке. Кэмури действительно не была готова к самостоятельной жизни, поэтому обучение с Юзу стало для неё своеобразным спасением от невежества. Они вырисовывали вместе неизвестные для кицунэ кандзи, составляя слова, иногда выходившие причудливыми и несколько смешными. Бабушка хохотала, и Кэмури невольно заражалась весельем.       Старушка читала с ней принесенные книги из библиотеки, обсуждая философию и политику, которые поднимали авторы в своих произведениях. Иногда играла на цитре мелодии давно минувшей юности, давая и Кэмури несколько раз потрогать струны. Женщина делилась новыми рецептами заваривания чая, о которых она узнала от семьи мужа. Любые темы обсуждались свободно и честно, не замалчивались никакие детали или грешки людей, прячущихся за ликом благородства. Рождающиеся споры и монологи волшебным образом затягивали собеседников на часы, отдаляя реальность за пределы скудно обставленной комнаты бабушки.       — Спасибо вам за занятия! — Девушка раскланивалась перед смущенной старушкой. — Без вас бы я никогда не поняла, насколько была неграмотна до сих пор.       — Милая, я всего лишь дополняю твои знания, — отнекивалась бабушка. — Я счастлива тому, что ты так любишь литературу. С Казурой об этих вещах особо не поговоришь.       — Да, она у вас талантливая художница, — вспоминая о хитрости с натюрмортами, говорила лисица, по обычаю расползаясь в доброй улыбке.       — Увы с моими детьми и внуками сложно было поговорить о чтении. Они по воле богов пошли в мужа, к сожалению, — весело кряхтя, роняла Юзу, не забывая при этом состроить недовольную рожицу. Таким поведением женщина была похожа на внучку, а внучка на неё. Сразу видно, что родственники.       — Я готова говорить с вами о литературе, сколько и когда вы захотите. — Она находила компромисс со старушкой полукровка, наклоняя голову и задорно шевеля лисьими ушками.       — Моя дорогая внучка, — нежно выговаривала каждое слово женщина, растроганно смахивая одинокую слезу с глаз. От обращения девушка моргала чаще, ведь в глазах появлялась непрошеная влага. — Не представляешь, как такой старой рухляди приятны твои слова.       — Но я не ваша внучка. — Как же тяжело давались ей эти слова.       — Это не важно, — мотала головой госпожа, беря в свои руки ладошку лисицы. Девушка ощущала, лучащееся от них тепло и мягкость, как и от самой хозяйки. — Запомни, Кэмури, семья не ограничивается кровными узами… но и начинается не с них. — Она откинулась слегка, зря своими темными глазами, наверное, прямо той в сердце. — Я была круглой сиротой, пока меня не нашла семья Хибики и будущий муж. Они дали кров, согрели моё разбитое и закрытое от мира сердце, починили сломленную душу… Они полюбили меня, вставали горой, когда обижали, принимали такой, какая есть. — Юзу погладила руку лисицы, мечтательно заулыбавшись. — Такой должна быть семья. Такой, которая всегда будет с тобой: в горе или в радости. Всегда.       — Вы будете стоять за меня? — Кажется, она вновь готова была расплакаться от чувств в груди. Столько… любви она не получала даже от собственной семьи.       — Если понадобиться, то естественно, — радушно отзывалась бабушка в то невероятно светлое утро.       Госпожа Юзу и Казура живо интересовались тренировками, которые для лисы устраивал демон. И та щедро делилась с ними подробностями этих адских и изматывающих физических нагрузок. Конечно, некоторые детали пришлось благоразумно умолчать, особенно те, что касались непосредственно самого Кокушибо, но в остальном девушка была с ними предельно честна.       В первый же день после осознания своей влюбленности в этого бесстрастного мужчину и конца тренировки, девушка от усталости свалилась прямо на пол, не дойдя пару метров до футона на рассвете. Каждый день они играли в салки, одолевая всё больше расстояния и пробегая по неизвестным тропам, и уже через неделю Кэмури могла хорошо определять дорогу. Начиная с того момента, как солнце закатилось за горизонт, и заканчивая первыми лучами рассвета, кицунэ тренировалась, не оставляя себе ни капли времени на отдых или на продолжительные остановки. Кокушибо был бесспорно одним из самых жестоких учителей, которых ей только посчастливилось встретить. Он заставлял её выжимать из себя максимум, а когда она выдыхалась, приказывал продолжать. И лисица выполняла. Даже когда трещали кости, мышцы превращались в один сплошной сгусток из боли, глаза слипались от желания вздремнуть, а легкие бунтовали и бастовали за то, чтобы хотя бы на немного снизить бешеный темп, который набирала полукровка, увлекаясь безумными пробежками. Когда её тело вовсю протестовало, покрывалось судорогами прямо на опушке, она находила в себе силы не сломаться и поднималась. В некоторые особенно тяжелые дни Кэмури просыпала весь день до вечера, благо её никто не беспокоил, а в некоторые, отдохнув всего два часа на футоне, она поднималась и шла помогать женщинам присматривать за поместьем.       Часто, просыпаясь после ночных рейдов, девушка уделяла время медитации, ровно вдыхая и с задержкой в пару секунд выдыхая. Мыслями уносилась в редкие разговоры с самураем и в построение теории о том, что же случилось с обитателями поместья такого, что им пришлось стать заложниками демонов. Поглощенная раздумьями она не замечала ход времени и иногда опаздывала на чаепития с женщинами, на занятия с бабушкой или на помощь Казуре с домашними делами. Её ежедневный ритуал начинался однообразно: лисица, не сходив с места, дышала ровно до того момента, пока не понимала, что контролирует себя и концентрируется на дыхании, как на тренировке. Потом выполняла физические упражнения, разминая мышцы и приводя их в тонус. В покое дышать оказалось намного сложнее, чем тогда, когда она набирала скорость и неслась по лесу. Парадоксально. Потом уходила в сад, не забывая брать с собой глиняную горлянку, и дула, пока у неё легкие не начинало полыхать огнём. К сожалению, горлянка ещё не разбилась, но по сосуду медленно расползались маленькие, но весьма заметные трещинки. Однако этого было недостаточно. Ритуал заканчивался по уже устоявшемуся сценарию, но результаты были налицо: постепенно она двигалась к совершенству во владении дыханием.       Особенно тяжко приходилось на непосредственных тренировках не засматриваться на Кокушибо. Частенько она ловила себя на том, что провожала долгим и беспричинным взглядом его статную фигуру, направляющуюся в поместье. Или перед тренировками, задумавшись о своем, случайно задевала мужчину рукой, боком… Там, где кожа случайно соприкасалось с кожей, оставался невидимый горящий отпечаток. В эти моменты ей страшно хотелось провалиться под землю. Она никогда не влюблялась раньше. Обычные парни вряд ли взяли её в жены, учитывая, какая у неё была родословная. Так что… влюбляться не получалось и оставалось только представлять, что в мечтах или во снах её кто-нибудь да полюбит. Кэмури ощущала себя до одурения странно, потому что, к своему удивлению, слишком быстро смирилась с новыми чувствами… любовь к мужчине. Они были в некоторой степени приятными, однако погожими днями стягивали грудную клетку в недолгих приступах печали, которые с каждым днём становились всё более мучительными. Её настроение скакало галопом, как дикая лошадь по бескрайнему полю. Она боялась неизвестных чувств и страшилась выразить их, пыталась скрыть, закупорить, но иногда, конечно, они прорывались наружу из невольно оставленных щелочек. Местами девушка интересовалась его самочувствием, забывая, что оно у него всегда отличное; заботливо справлялась о том, что он будет делать в течение дня и какие у него планы. Как Кокушибо не замечал очевидного? Возможно, он просто прикидывался, что не знал, и не обращал внимания на её странное хаотичное поведение.       При всём этом он весьма сухо с ней общался, с урывками, предпочитая в большей степени отмалчиваться, однако иногда, идя от сада к выходу из поместья, задавал вопросы. Наверное, это случалось от того, что рядом с ней никто не мог промолчать и оставаться незаинтересованным, потому что Кэмури часто завлекала в разговор, просто рассказывая что-либо вслух, пытаясь скрашивать вечера своими наблюдениями за поместьем и его обитателями или пересказами недавно прочитанных книг.       — Признаю, мне нравятся эти занятия с вами. — Девушка смущалась от малейшей двусмысленности в своих же словах и тотчас добавляла продолжение: — Я не так часто выходила из дома за свою жизнь… Бывать в лесу у меня удавалось только глубокой ночью.       Доходя до времён, касающихся детства, она осекалась, потому что воспоминания о тех днях болезненно били по всему существу, словно она каждый раз укалывалась о невидимые шипы, как только у неё в голове мелькали сцены из прошлого. Язык прилипал к нёбу, казалось, намертво. И Кокушибо, как единственный слушатель всех её историй, замечал эту вымученную паузу.       — Почему? — Вначале, эту заминку никто из них не замечал, но потом демон, не выдерживая, наверное, нерациональных заминок, зацеплялся за незаконченную мысль.       А Кэмури к этому моменту плавала в воспоминаниях о покинутом доме с его кошмарными и бесчеловечными обитателями. Она не сразу понимала, что речь обрывалась, оставаясь незавершенной, поэтому её так поражало, что голос Кокушибо вдруг рождался из этой тишины. Странным образом он вытаскивал её из пелены тех времён в настоящее.       — Что? — Девушка спохватилась, непонимающе на него вытаращившись.       — Почему ты не выходила на улицу? — дополняя фразу, повторял вопрос тот, сталкиваясь с ней неопределенным взглядом, от которого она почти сразу отводила глаза, сглатывая ком из напряжения.       — Мне запрещали появляться там, поэтому я всегда сидела взаперти. — Пересохшее от напряжение горло напоминала о себе, и лисица морщилась: то ли от неприятных ощущений во рту, то ли от непрошеных воспоминаний. Или от всего вместе. — Когда была маленькой меня насильно запирали, заколачивали окно, чтобы я через него не выбралась. Я днями и ночами оставалась без еды, потому что мачеха и слуги забывали меня кормить.       — Они забывали или хотели тебя убить?       — Может и то, и другое. — Кэмури отчего-то не испытывала злости на них, хотя было за что, наоборот, её сердце окутывала непроницаемая вуаль, сотканная из хандры и безысходности. — Звала на помощь, но никто не приходил. Я перестала пытаться после сотни попыток хоть кого-то докричаться.       — Они ненавидели тебя, — утверждение, очень похожее на вопрос, соскочило с его уст. Создавалось впечатление, что он действительно… понимал, как ей было тяжело тогда, будто бы и сам так жил. Однако ни грамма сочувствия не прибавилось в его нейтральном тоне. — Хотели выжить из дома.       — Из-за матери, по большей части. — Кэмури старательно отворачивалась, вглядываясь в темноту поместья, лишь бы только не выдать своего невыносимого огорчения глазами или выражением лица.       — Чистокровная кицунэ, — подчеркнул он. Кокушибо словно напомнил самому себе, кем являлась мать девушки и кем не могла стать сама Кэмури.       — Я не так много о ней знаю. Лишь то, что она обманула моего отца: вышла замуж, не рассказав об истинном облике, и родила меня. Они бесспорно любили друг друга, но не смогли честно всё обсудить. Мама не смогла поведать отцу о своих тайнах, как и он не смог… принять её, наверное. — Девушка ощущала пустоту внутри себя, вспоминая об этой печальной любви. История её рождения не вызывала у той ни одной положительной эмоции. — После того, как всё раскрылось, как и во всех сказаниях о кицунэ, она исчезла, и больше мы её никогда не видели. Так что я не знаю: жива мама сейчас или нет.       — Как её зовут? — полюбопытствовал самурай, не придавая значение горечи, лившейся из лисицы рекой.       — Хоноохиме.       — Огненная принцесса, — задумчиво перевел кандзи, повернув на полукровку голову и направив проницательный взгляд, застывший на её шее. Он словно по-новому сканировал своими шестью глазами, ища в ней ответы на мысленные вопросы. — Это многое объясняет.       — Что? — Кэмури, естественно, выпала в осадок от такого уверенного заявления.       — В Киото лет шестьдесят назад я случайно услышал легенду о том, что кицунэ предпочитали давать своим детям-лисам имена, обозначающие какое-то погодное или природное явление. Выбор также зависел от способностей, которыми обладала сама лисица. — Кокушибо так запросто делился информацией и говорил с ней больше минуты в тот вечер, что этот знаменательное событие стоило записать и отмечать по праздникам. А сведения-то были очень ценными, отчего девушка сразу же начала их анализировать. Однако мужчина не спешил заканчивать мысль на этом: — Я позабыл об этом факте, как и о многом в своей жизни. Поначалу я не обратил внимание на твое говорящее имя.       — Но вы вспомнили!       — Не совсем, — поспешил развеять её радость. — Господин напомнил мне об этом эпизоде.       — Вот как, — немного отрешённо протянула девушка, впадая в раздумья. Она взяла за привычку воровать его коронные короткие фразы, которые имела наглость присваивать себе. Лисица во всём. — Но я не обладаю никакими способностями, связанными с дымом.       Кокушибо на сей раз промолчал, по какой-то причине не спеша делиться сведениями. Она краем глаза поглядывала в его мраморное лицо, стараясь найти там хотя бы малейший намёк на то, что ошибалась… или на то, что её слова всё же оказались правдой. Однако ни того, ни другого не получилось дознаться: демон никак не показывал, что осведомлен о чём-то важном, и с той же медлительностью, присущей ему, ступал по остывающей после жары траве.       — Вы правда не видели других кицунэ? — подозревающий тон нельзя было не обнаружить в этом резко озвученном вопросе.       — Мы с господином ни с кем из вашего рода не сталкивались за все прожитые годы. — Терпеливо ответив, демон наконец подошел к воротам и открыл их одним толчком. Всё же он был до умопомрачения сильным. Кэмури старалась не зацепиться взглядом на жилку у него на руке, смотря прямо себе под ноги.       Однако она внезапно заинтересовалась тем, сколько же он в действительности прожил лет. Её внезапно озаботил данный вопрос, и девушка не смогла сдержаться, выдавая родившиеся спонтанно мысли:       — А сколько вам лет? — спросила лисица, неловко накручивая каштановый локон на палец. — Я слышала, что… стукнула сотня.       — Не считал, — исчерпывающе ответил тот, будто бы никак не заботясь о собственном возрасте. Да и ему не следовало, ведь он никогда не постареет и не поменяется, оставаясь столь же молодым. — Может, так и есть.       Больше они не говорили за тот вечер, а после тренировки Кокушибо, по обычаю, ушел, не сказав ни слова, тихо и безмолвно исчезая в тени. Собственно, в такие краткие моменты оказанной щедрости Кэмури радовалась тому, что он действительно не пропускал её болтовню мимо ушей, а всё-таки слушал. Иногда он даже сам, без всяких на то причин, начинал делиться некоторыми подробностями о себе.       — Твой отец кует неплохое оружие, — весьма лестно отзывался он о таланте Тецуи, отчего в девушке просыпалась спортивная ревность. Строгий учитель никогда не хвалил её, но, к слову, и не порицал за то, что она была не в силах догнать его и осалить.       — Вы… видели? — Лисица всё же не переставала удивляться тому факту, что он проявлял интерес к кузнечному делу отца. Не каждый день от него вообще можно было услышать нечто подобное, а если быть точнее, то никогда. Ему по большей части было плевать на людей, несмотря на то, что он, возможно, мог восхищаться какими-то особо искусными мечниками. Это были лишь предположения девушки, появившиеся за короткий период наблюдений за демоном. На самом деле ей оставалось только гадать насколько сильно первую луну привлекал человеческий род. И привлекал не в том смысле, который предполагал съедение заживо на ужин.       — Видел. — Кокушибо, естественно, не опустился до подробностей, но, учитывая, что он, скорее всего, в своей жизни много путешествовал, можно было представить, что он просто не мог не услышать о способном кузнеце Кадзиясики, талант которого признавали даже даймё. — В мою молодость подобной техники ещё не существовало, хотя тогда был расцвет для различных стилей обработки металла.       — А когда вы родились?       — В период Сенгоку. — Можно было догадаться и без этого, ведь демон предпочитал носить одежду и разговаривать так, как было принято в ту эпоху. Не изменял вкусам в течение всех прожитых лет.       — Мой отец придумал свою технику, когда только начал заниматься кузнечным делом, так что… в ваши годы такого действительно ещё не создавали. — Кэмури как можно более аккуратно, почти невзначай любопытствовала, надеясь, что её дальнейшие расспросы не будут прерваны его обычным суровым тоном: — У вас была семья… в ту эпоху?       Казалось бы, её должна была уколоть ревность, подгоняемая жалобно пищащей женская натура, не требующей конкуренции и не терпящей, чтобы хоть кто-то из живых существ прикасался к объекту воздыхания. Однако Кэмури к своему разочарованию понимала: Кокушибо, естественно, не мог быть один. У него на это не было никаких непосредственных причин. И это весьма расстраивало, ведь, к примеру, у неё бы так не получилось. Аж зависть поселилась на недолгие мгновения в горячем девичьем сердце.       — Была, — через долгие минуты ожидания всё-таки отзывался мужчина, подтверждая возникшие догадки полукровки. Однако дальше ничего не последовало, и Кэмури уже постыдилась, что задала такой нетактичный вопрос.       — Простите, должно быть, я переступила черту… — Лисица хотела исправить ошибку, но не успела, потому что её тогда прервали на полуслове:       — Нас было двое: я и мой младший брат-близнец.       Неожиданная откровенность обрадовала девушку, и она живо переставила второго, такого же красивого самурая, возможно, одетого и в другие одежды, но имеющего такую же запоминающуюся и симпатичную наружность. В голове появился образ двух статных и серьезных людей, осваивающих техники дыхания и дерущихся друг с другом на катанах в тренировочных боях.       — У меня тоже есть младшая сестра. Правда она меня никогда не любила, но я её очень. Я всегда старалась за ней присматривать, а в детстве часто хранила её покой. — Девушка неловко улыбнулась от мыслей, что Кокушибо мог за кем-то приглядывать будучи старшим. Может, и он вечерами заглядывал к младшему в тайне от всех, стараясь убаюкать брата, уберегая от беспокойных снов. Или заступался за него, когда обижали. Вдруг и он брал на себя вину, видя расстроенное и слюнявое лицо малыша. — А вы любили своего брата?       Вроде бы простой вопрос, а от него возникло столько проблем. Кокушибо вновь решил не отвечать, бросив взгляд, от которого веяло неприступностью и осуждением. Девушка проглотила с мучением слюну, растерянно потупив взор в землю, и постаралась придумать, как исправить напрочь испорченный момент поразительной откровенности. Она быстро раздумывала над тем, что бы ей спросить такое, что будет более приемлемо звучать между ними, и довольно скоро придумала замену тем словам:       — Вас, наверное, сложно было отличить друг от друга, — простодушно заметила та, резко отвернув голову. Если один был весьма красив, то и второй точно не уступал старшему.       — Нет, — отрицал демон с нотками, в которых проскальзывал неосязаемый холод. — Мы во всём были разными.       Девушка хотела сказать, что прекрасно понимает его, но не могла заставить себя вымолвить ни слова. Поэтому всё, что из неё вышло, походило на тихий хрип.       — Ты на него немного похожа, — после продолжительной паузы вновь неторопливо заговорил первая луна.       Кэмури к тому времени и не надеялась уже услышать хоть что-либо. Однако от удивления, что он всё-таки ответил, даже забыла, с кем он её сравнивал.       — На кого?       — На моего брата.       Напрочь сбитая с толку, девушка больше не интересовалась деталями его жизни и братом, о котором он тогда внезапно решил ей рассказать. Было ли это сравнение комплиментом или, наоборот, он таким образом хотел ужалить её тем, что его брат без особого труда разобрался бы с заданием с догонялками. Непонятно. Однако сам факт того, что он поделился с ней этим, был нереальным, и она чуть позже щипала себя за руку, считая, что такой разговор мог присниться только в самом счастливом сне.       За все недели, проведенные в совместных тренировках, лисица поняла, что добиться точного или четкого ответа от Кокушибо равно тому, чтобы стучаться в закрытую дверь. Возможно, услышат, но вряд ли когда-нибудь добьешься того, чтобы приоткрыли хотя бы на маленькую щелочку. Поэтому Кэмури никогда сама не спрашивала о личном, улавливая настроения демона почти безошибочно подробно тому, как старики часто определяли погоду по резкой боли, раздающейся в коленках. Иногда он был спокойным и вдумчивым, и в такие моменты с ним можно было немного поговорить, не боясь того, что он разозлиться и резко прекратит беседу. Но демон в большинстве случаев молчал, таким образом намекая на то, что ему не до разговоров.

***

      После очередного занятия с горлянкой Кэмури вернулась к себе и отложила её на столик. Сообщив женщинам заранее, что не останется на чай, девушка направилась в библиотеку, в которой за эти недели уже несколько раз успела побывать. Они же в свою очередь попросили её сегодня там не засиживаться и как только солнце потянется за горизонт — уйти в свою комнату, как можно скорее, и оттуда до утра не выходить. Ровно то же самое сказал ей Кокушибо вчерашним вечером, отменяя сегодняшнюю тренировку. Кэмури не знала причин, но догадывалась, всем обещая вернуться вовремя.       В библиотеке в отличие от других комнат поместья царила своя незыблемая атмосфера. Запах затхлой, слегка обмокшей бумаги проникал в легкие, отчего хотелось моментально сморщить носик и чихнуть. Несколько рядов из книг жались друг к другу, наверное, в поисках тепла и сухости. За ними стоял стол, за который можно было присесть и почитать в свое удовольствие. Вероятно, обычный обыватель не заметил бы никакой разницы с другими библиотеками, однако в этой, в маленьких вазах были расставлены полевые цветы с сиренью или лавандой, которые малость заглушали кисловатый воздух поселившейся влаги. На стенах были приколочены картины, которые нарисовала Казура: некоторые из недавнего творчества, а некоторые более позднего, обладающие каким-то ностальгическим эффектом, от которого сразу же на ум выплывали расплывчатые образы из детства. Библиотека находилась за жилыми комнатами в теневой части поместья, и здесь всегда веяло прохладой, словно само солнце не решалось потревожить покой читателей. Не самое удачное расположение, учитывая то, как сильно рукописи ненавидели воду и сырость.       Кэмури прошагала внутрь, вдыхая полной грудью аромат лаванды, и сразу же вся занялась поисками нужной литературы. В прошлый раз она читала старые рукописи по фехтованию, практикуемые в прошлом семьей Хибики, когда те служили в столице сегуну. Плавные техники, сочетающие в себе гибкость воды и быстрые движения, подобно удару молнии. Они бесспорно были ей по душе, да и у себя в комнате, в то время как никто не видел, даже в тайне от самого учителя, отрабатывала кое-какие приемы, чтобы… наверное, впечатлить своими дилетантскими техниками самурая. В целом, ей нравилось заниматься по записям, проверяя таким образом, насколько её дыхание улучшилось по сравнению с прошлым. Ну, и немаловажным было то, что следовало привыкнуть к тому, что фехтование и хаотичная беготня за демоном — не одно и то же. Вес оружия, стойка, противник — всё это будет в некотором роде мешать пользоваться полной концентрацией. Так что, прочитав всю литературу, лисичка ответственно подошла к выработке своего собственного стиля.       Но в этот раз она пришла сюда по другому случаю. Ей нужно больше узнать о собственном происхождении, о лисах-оборотнях. Какими они обладали способностями? Какими владела она сама, являясь дочкой пламенной кицунэ… Ведь не зря же её мать назвали «огненной принцессой». Поэтому Кэмури проходила мимо полок с мифами, вглядываясь в названия, потекшие от времени тушью, и выискивала те, в которых хотя бы был малейший, призрачный намек на присутствие в них кицунэ. Она устала узнавать какие-то крохи информации от Кокушибо и Юзу. Пора было и самой во всём разобраться.       — Кэмури, милая, здравствуй! — донесся до неё мужской бархатный голос из-за стеллажей.       Девушка тот же час ощетинилась, узнавая владельца столь изысканного баритона и ужасающего запаха, который пролился сквозь ароматы цветов.       — Подойди-ка ко мне.       Несколько рукописей чуть не выпали из её трясущихся рук. Однако, постояв неподвижно ещё несколько мгновений, она двинулась к столику, где посетители могли разложиться и окунуться в чтение на некоторое время. Наконец лисица увидела Музана, нависшего над целыми стопками из книг и изучавшего какие-то записи неизвестного содержания. Он радушно улыбнулся ей белесыми губами, сузив свои алые хищные глаза в практически тонкую линию. Не изменяя традициям, демон надел полностью черные одеяния, завязав свои волосы в тугой хвост, опустив несколько локонов на лишенное всяких красок лицо. Мужчина поманил её к себе, и лиса без особых раздумий повиновалась, чинно ступая к нему, будто на плаху. За все прошедшие недели Кэмури не встречала Кибуцуджи ни в одной из комнат поместья и тихонько этому радовалась, потому что не хотела лишний раз искушать судьбу. Рядом с ним она ощущала себя микробом, а её лисья половина готова была завыть и сжаться в уголочке. Мало было приятного от его присутствия, поэтому полукровка в мыслях ликовала, когда ей не приходилось часто с ним пересекаться.       — Здравствуйте, господин Музан. — поклонившись, выговорила лисица с волнением, всем телом напрягаясь от его внимательного взгляда. Он словно знал, каких ей сил давалось разговаривать с ним уважительно и ровно.       — Вижу, что ты уже прекрасно здесь освоилась. — Он отложил в сторону очередную книгу, положив руку на другую внушительную стопку. Прародитель демонов медленно вычитал название, однако его выражение лица стало несколько неудовлетворительным. Казалось, само название уже успело его разочаровать. — Не такая замученная, какой появилась в первый день.       Кэмури чуть не заскрежетала зубами, вспомнив, что с ней случилось накануне этого первого дня в поместье. В отличие от тех дней сейчас она чувствовала себя здоровой, сытой и, к счастью, живой. Однако, подавив в себе возникшие внезапно неприятные ощущения, связанные с тем днём, девушка одарила настоящего хозяина поместья робкой улыбкой и согласно закивала.       — За мной хорошо присматривают, поэтому я ни в чём не нуждаюсь, — на распев обмолвилась та, заставляя себя поддерживать вверху уголки губ.       — Отрадно это слышать, — пошелестел елейным голоском мужчина, уткнувшись с видным интересом в книгу. Музан даже не обратил внимание на тишину, которая образовалась после его слов, полностью погрузившись в чтение.       Кэмури не решалась напомнить о своем существовании, поэтому тоже окунулась в старый сборник легенд о лисах-оборотнях, попутно посматривая краем глаза на демона. Кибуцуджи сидел прямо напротив неё, почти загораживаемый кипой бумаг разной толщины, у некоторых из которых был коричневатый оттенок, а у некоторых на несколько тонов светлее. Тот с упоением перелистывал страницы в поисках чего-то наверняка важного и невероятно желанного. Однако после нескольких томительных секунд, скривившись от раздражения и потерев глаза, демон вновь не дочитывал выбранную книгу, переложив её в другую стопку, и брался за следующую с практически идентичным рвением. Его странное и нелогичное поведение не укладывалось в голове у Кэмури, наблюдавшей из-под опущенных ресниц за ним. Столь спокойный и во всём последовательный демон теперь казался чудаковатым, будто бы он за несколько мгновений утерял свой разум. Музан нередко не доходил до половины, останавливаясь в случайном, хаотично выбранном месте, и закрывал с глухим свистом фолиант, откладывал от себя, как можно дальше. Так, у него набралась целая кучка из литературы разного формата, отвергнутая по некоторым неведомым причинам столь требовательным и искушенным читателем. Когда Кэмури окончательно надоело на это смотреть, слышать непрекращающийся и мешающий читать шелест страниц, она всё-таки не выдержала и подала голос:       — Музан-сама, может быть, вам нужна помощь? — Ей осточертело перечитывать одну и ту же строчку в самом начале по несколько раз. Лисичка решила забрать рукописи в комнату, чтобы уже там ими заняться, потому что сидеть рядом с ужасом, который маниакально собирал книги на своем столе, было… малость неуютно.       — Не волнуйся, — уклонившись от помощи, возразил мужчина, махнув рукой. — Вряд ли в этой библиотеке я найду то, что ищу.       — А что вы ищите?       — Рукописи, содержащие информацию о пересадке кожи или конечностей, — Сказанное сопровождалось такой легкой и незамысловатой улыбкой, что у Кэмури застыла кровь в жилах. — Не забивай подобными вещами свою светлую головку. — А потом с удовольствием, будто зная, что девушка на самом деле ощущала, невзначай бросил: — Наверное, тебя интересует, почему я вообще решил найти такую экзотичную в наши времена информацию.       — Интересует. — Кэмури сжала под столом руки в кулаки, немедленно начав дышать так, как и на тренировках, чтобы успокоить подскочившее сердце. Даже капельки пота проступили у неё на лбу от стресса.       — Видишь ли я хочу немного поэкспериментировать со своими клетками, — с невероятной легкостью поделился подробностями Музан, всё сильнее ужасая маленькую кицунэ тем, как он это преподносил. Словно какой-то пустяк. Будто бы в саду решил посадить новые цветочки. — Подопытный уже нашелся, но знаний слегка недостает, чтобы воспроизвести процесс на практике.       — Ясно. — Язык девушку уже не слушался, и она решила закрыть рот, чтобы не издать какой-нибудь неподобающий звук. Единственное, что она смогла, — это обозначить понимание слабым кивком.       — Не переживай — это не ты, — попытался успокоить испугавшуюся девушку «добросердечным» признанием. Однако лиса от такого заявления ещё сильнее натянулась, превращаясь в комочек, сотканный из оголенных нервов. — Кстати говоря, благодарю за то, что каждые три дня даешь свою кровь. Она помогла мне кое-что о тебе узнать.       Кэмури заерзала на месте, затаив дыхание от ожидания продолжения. Девушка уставилась на демона полными любопытства и вперемешку с этим удивления глазами, но при этом не решалась произносить ни слова и оттого хранила молчание. Музан усмехнулся, почувствовав её интерес, и положил голову под выставленную ладонь. Он тянул с ответом, смерив лису задумчивым и насмешливым взглядом, проверяя её стойкость, однако вскоре вымолвил:       — Думаю, ты не подвластна высоким температурам, — высказался наконец мужчина, хмыкая. — Замечала ли такое когда-нибудь?       — Мачеха пролила на меня кипяток недавно, а после ожог… сам собой исчез, — вспомнила тот случай, когда женщина вылила на голову непонравившийся чай. Кэмури удивлено вздохнула от подкатившего осознания. И правда… ожог сошел невероятно быстро, не оставляя ни пятнышка на коже, в отличие от синяков, полученными от палок, которые сходили уже несколько недель. Странно, что она никогда не замечала, что высокие температурах не вредят её здоровью, не оставляют на коже никакие характерные следы или раны. Наверное, лисица принимала это за само собой разумеющийся факт, не обращая внимания на не выделяющуюся из общего вида особенность. Её больше волновали ушки, которые, кроме платка или соломенной шляпы, ничего не могло скрыть.       — Будь то жар, кипяток или что-нибудь подобное — это тебе нисколько не навредит. Возможно, даже солнце… — В голосе Музана проскальзывала явно замаскированная зависть. — Знаешь, я бы обратил тебя в демона и посмотрел, что бы с тобой было дальше… Такой потенциал. Но полагаю, ты откажешься.       — Откажусь, — сразу отозвалась полукровка, активно замотав головой. Демоном ещё не хватало стать для полного счастья! Девушка, однако вспомнив о приличиях, поспешила склонить голову: — Вы очень щедры, Музан-сама. Но я думаю, что пригожусь вам в качестве получеловека больше, нежели демона.       — Ты права. Нет никакого резона делиться кровью, если в конечном итоге результат окажется провальным. — Довольно легко принял отказ тот, с ехидным блеском в глазах произнося: — К слову, твоя кровь так пришлась по вкусу Кокушибо… Ты бы знала, как он себя сдерживает.       Кэмури оцепенела, стремительно бледнея от неожиданного откровения. Она никак не предполагала услышать такое от него, да и от кого бы то ни было. Спохватившись, демон театрально ахнул, словно случайно обронил эту фразу вслух.       — В любом случае, это лишь доказало то, что мы и так знали. — а после сказал: — Больше можешь не давать своей крови. Я получил то, что хотел. — Музан наслаждался тем, как она подрагивала от испытываемых чувств, а ещё тем, что её выворачивало наизнанку от осознания того, что первая луна желал вкусить плоти. Её плоти. Кэмури чувствовала, что вот-вот и её стошнит прямо на стол. Тяжело осознавать, что объект любви хочет тебя убить… съесть. Прародитель однако не заканчивал свою изощренную пытку. — Как тебе занятия с моим подручным?       — Меня всё устраивает, — на автомате доложила Кэмури, предательски покрываясь мурашками.       — Точно ли всё? — Бровь Кибуцуджи подлетела вверх. — Как мне кажется, ты бы хотела намного большего.       — Нет-нет… — замотала головой лисица, ощущая, как внутри всё схлопывается от понимая двусмысленности этой фразы. Вся правда в том, что она хотела дать положительный ответ, но из-за стеснения не могла позволить себе… быть честной. И, видимо, Музан об этом потайном желании прекрасно был осведомлен.       — Как же иногда хочется дать волю своим чувствам, не правда ли?       — Я… — она осеклась, покрываясь пятнами от стыда и смущения, заламывая руки под столом.       — Мне даже интересно, что из этого выйдет, — выдал демон, барабаня пальцами по собравшейся строке из отвергнутых книг. Потом он прикрыл на короткое мгновение глаза и заявил волнительным, лживо беспокоящимся тоном: — Лети скорее в своё облюбованное гнёздышко, маленькая влюбленная птичка. А то госпожа Хибики расстроится, если ты до утра не доживешь.       Кэмури не стоило уговаривать дважды, потому что она подобно дикому животному, выпущенному на свободу, выбежала из библиотеки, успев на ходу попрощаться с ухмыляющимся и довольным Музаном. Мало того, что он прямо в лицо сказал девушке, что знал о влюбленности, которая бередила её сознание, так ещё и имел представление о том, что ей действительно… хотелось большего в отношениях с учителем. Она ни одному живому существу не говорила, что у неё было на душе, но этот демон откуда-то обо всём прознал. Кэмури шла, как в воду опущенная, прокручивая весь состоявшийся диалог вновь и вновь. Как же ей было плохо от осознания того, что она настолько опрометчиво себя всё это время вела. Вдруг её воздыхания заметили все, и она только тешила себя тем, что умело всё скрывала? Это ставило в неловкое положение не только её, но и других, и показывало, что полукровка совершенно не владела собой. Невеселые мысли скребли на душе, отчего девушка ещё сильнее сокрушалась. Взяв себя наконец под контроль, она хлопнула несколько раз по щекам ладонями.       Лиса замедлилась уже будучи в коридорах далеко от проклятой библиотеки. Поместье к вечеру всегда выглядело пустынным и инородным, ведь солнце уходило из него, оставляя место мрачным теням и зловещей тьме. Домом призраков его не просто так называли хозяйки, убеждая девушку по ночам никогда не бродить и оставаться в лучшем случае в своей комнате или на край в их покоях. Мало ли на кого можно было наткнуться в тьме длиннющих коридоров. Однако сегодняшним вечером они выглядели ещё более неприветливыми и наводящими ужас. Свечи в этом корпусе напрочь отсутствовали, словно не решились поселиться в этой части поместья, однако девушка и без них могла легко ориентироваться. Правда только у неё при каждом шаге подпрыгивало от страха сердце, а руки непроизвольно сжимали рукописи сильнее, чем это требовалось. Бумага хрустела, как лёд под ногами в зимнюю пору. Хотя объективных причин для тревоги и не находилось. Всё казалось таким же, как и в обычные дни. Те же тесные коридоры, те же сдвинутые сёдзи, ведущие в закрытые комнаты… Не должно было возникнуть ни единой причины для беспокойства в этот бесспорно спокойный вечер. Скрип доносился из-под её ступней и протяжно разносился эхом по всему коридору. Замогильная тишина, которая раньше убаюкивала, добавляла лишнего раздражения. Девушка шевелила ушами, боязливо поглядывая то в одну сторону, то в другую, предчувствуя что-то нехорошее. Кэмури ощущала себя мышкой, которая крадётся, прячась в траве от хищника. Дыхание однако в этот раз не прерывалось, хоть сердце и колотилось так, что готово было выскочить из груди и покатиться по дороге.       Вдруг при следующем шаге девушка остановилась, из рук посыпались столь желанные книги, и она внезапно перестала как-либо двигаться. Она встала посреди коридора как вкопанная и не могла продолжить путь в свою обитель. Всё это происходило не по её желанию. Кэмури дергалась в разные стороны, но не имела возможности пошевелить ни ногой, ни головой, ни кончиком пальца. Она не в состоянии была даже вымолвить ни единого слова, будто рот полукровки забили ватой и зашили нитками. Не получалось выдавить из себя ни малейшего вскрика. Из рта выходило только сдавленное мычание, да вздохи, которые сливались с безупречной тишиной коридоров. Её ноги словно кто-то приклеил к полу, тело полностью перестало слушаться хозяйку. Кицунэ зажмурилась, из последних сил заставляя себя пошевелить руками, но не добилась никакого прогресса. Все её попытки приводили к одному и тому же исходу. Она пыталась повернуться, сбежать, исчезнуть отсюда, но скинуть невидимый контроль было девушке не под силу. Страшные догадки охватили её сердце, как только в нос проникло несколько знакомо-незнакомых запахов, смешанных в какую-то мерзостную какофонию ароматов. Всё существо полукровки в тот же момент сжалось, а по спине пронеслась табун болезненного озноба.       — Так-так-так, — выплыл из темноты мужской голос, леденящий душу. Шишио вальяжно направлялся по темному коридору, легкой поступью приближаясь к своей добыче. В тьме она разглядела его безумную улыбку и блестящие от голода голубые глаза. Из рта у него сочилась слюна, прямо говоря о его желании вгрызться в её тело зубами. Демон покрутился вокруг неё, пристально осмотрев тело кицунэ, словно выставленного на потеху перед публикой раба, а потом хлопнул в ладоши. — Господин Кадзэми, что скажете? Такая уникальная девушка!       Краем глаза Кэмури уловила справа от себя движение и увидела выходящего из неровной, вязкой тени стены демона с маленькими рожками на голове и седыми, как у старика волосами. Сам он выглядел совершенно несуразно по сравнению с божественно прекрасным четырехруким собратом: непропорционально большая голова, тонкая шея и небольшое тело, как у подростка, который только-только начал становиться мужчиной. Кадзэми смотрел на неё столь же безразлично, сколь и Кокушибо, но при этом прищурено, будто бы что-то начиная подозревать. В его глазах цвета спелой вишни сияли по обычаю кандзи: высшая луна, а также номер — четвертая. Чем меньше цифра, тем сильнее был демон, однако этот… мальчик при всех своих чертах не олицетворял в полном смысле слова эту самую «силу». Казалось, он был её полной противоположностью. Такие хлипкие ручки просто не могли раскроить человеку череп или разорвать на куски… Подросток был одет в простую бирюзовую юкату, ноги его слегка почернели от грязи, собранной с земли, оттого, что он не носил никакой обуви. За ним лениво покачивались какие-то дополнительные отростки, которые были присущи больше насекомым… богомолам. Мальчик зевнул, показав острые, как иглы, зубки, и устремил на пятую луну скучающий взгляд.       — Тебе говорили, что ты слишком много болтаешь, Шишио? — Пусть и выглядел Кадзэми очень молодо, но голос у него был скрипучим и басистым, как у проженого жизнью старика. Его рот исказился от гнева, а лицо выражало крайнюю степень порицания.       — Много раз, Кадзэми-сама. — раболепно булькал Шишио, не снимая с лица безупречной улыбки. Казалось, ему было всё равно на оскорбление… Хотя скорее всего сейчас мысли демона занимали отнюдь не субординация или издевка четвертой луны. Он никак не сводил глаз с притаившейся Кэмури.       Та смотрела на двух демонов с ужасом, молясь всем на свете вещам, чтобы они от неё отстали.       — Она дурно пахнет, — поворотив носом, скептически пожаловался мальчик, чуть отходя от неё. Кадзэми даже прикрыл рот рукой, ограждая себя от запаха, будто бы его подташнивало от одного только вида девушки. — Ты уверен, что это вообще можно есть?       — Конечно, — Шишио переместился и оказался у неё за спиной, быстрым движением немного убрал волосы, оголяя перед четвертой луной шею лисы. Одной рукой сжал за талию, а другой потянулся к лицу девушки.       Потом его длинные когти начали выводить на коже лба странный рисунок, отчего девушка вдруг ощутила себя ватной и эфемерной, превращаясь в бесформенное облачко. Его обветренные губы невесомо коснулись ключицы, и у девушки окончательно испарились сдавливающие сердца чувства. Голова перестала быть забита мыслями. Они испарились быстро и безболезненно, оставляя её сознание чистым и неприкосновенным для любых из сомнений. Ужас, страх и отчаяние вышли, лопнули, как мыльные пузыри, будто бы и нисколько не тревожили, сменяясь на подкрадывающееся вожделение и возбуждение. Почему она вообще ощущала столько похоти? Кэмури билась в агонии от этих чувств, полностью лишающих её разумности. Сейчас она становилась безмозглым существом, отчаянно желающим, чтобы её поскорее пронзили их острые и соблазнительные когти, чтобы её разорвали, как желанную добычу. Чужие мысли о том, что девушке понравится такой исход, заполонили сознания, не давая её собственным завладеть сознанием. У лисицы не было сил бороться с назойливым и похабным желанием. От нетерпения ощутить блаженный укус у неё одна за другой вытекали слюни из уголков рта. От прилива возбуждения подкашивались ноги, воздух из легких растворился, тем самым срывая тренируемую концентрацию. Животрепещущие чужие мысли подкидывали жаркие сцены того, что с ней будет происходить в процессе трапезы демонов. И желание лисицы усиливалось в тысячекратном объеме. Ей так хотелось быть съеденной ими…       — Тебе обязательно надо было доводить её до такого состояния? — где-то на периферии сознания доносился голос Кадзэми. — Я же её держу.       Эти голоса были так далеки от неё, будто бы находились в нескольких километрах от неё.       — Так даже лучше, — заглушено сказал ему Шишио, сжимая её в тесных и наверняка жарких объятиях. Его когти порезали мягкую кожу девушки, из которой, как хозяйка, выходящая встречать гостей, потекла кровь. Боли Кэмури не почувствовала, и взамен её всю вновь током прошибло искристым возбуждением. В глазах потемнело от глубоко желания. — Попробуйте. Правда же интересно?       Мальчик мазнул пальцем по ранке и поднес ко рту каплю, с задумчивым выражением лица слизывая её. После этого он прямо как самый настоящий ценитель хорошего алкоголя, прокрутил на языке вязкую жидкость и, подумав ещё несколько мгновений, вынес окончательный вердикт:       — Что ж, весьма недурно. — Он подошёл почти вплотную, самостоятельно вытянув безвольную, тряпичную руку кицунэ, как у куклы, поближе к себе, и остановился лицом в нескольких сантиметрах от её кожи, облизнув губы от нетерпения. — Можем немного ею полакомиться. Думаю, Музан-сама не будет против.