Я хочу домой

— Как твоя мама отреагировала на моё появление? То есть, она же не знает об альтернативных вселенных, надеюсь, после моего признания ей ничего не угрожает? — спрашивал Майлз, лёжа на стареньком диванчике в мастерской Бродяги, уже во второй раз оставаясь в ней на ночь. Ох уж это съедающее изнутри чувство, когда ты наконец готов приступить к серьёзным делам или к тому, что откладывал в долгий ящик, но по каким-либо независящим от тебя причинам, ты не можешь. Моралес прижимал руку к глазам, голова гудела, а во рту страшно пересыхало. Он весь уже извёлся, изучив помещение вдоль и поперёк, даже попробовал разобраться в механизмах, которые день ото дня изобретал Бродяга, но пока кроме неожиданных и непланируемых разрушений, ничего толком правильно у него так и не запустилось, хотя интерес ко всем этим машинам продолжал сжигать изнутри сильнее безысходности. — Ей понравился твой душевный монолог, — спокойно отвечал Бродяга, оценивая попытки Моралеса убрать наведённый беспорядок, но свой хаос от чужого отличить было проще простого, так что Майлз старался напрасно, — неужели ты действительно собирался рассказать правду своим родителям? Я не советчик, но, если становишься героем, неважно, знают родные или нет — твои позывы спасать мир обязательно приведут их к гибели.       С одной стороны, Моралес был рад тому, что ему наконец-таки удалось разговорить Бродягу, но с другой, он уже не выносил его правдивых и заумных цитат. Потому, отвечая, чтобы Бродяга продолжил вести с ним разговор, обычно давал только односложные ответы.       Пока Майлз продолжал мирно отлёживаться, он прошёл к столам, возвращая перчатку на место. Солнце медленно уплывало за рамы окна, в мастерской воцарялась тьма, и пока Моралес искренне не понимал требования Бродяги — никогда не включать свет ночью. Со стороны помещение на крыше походило на необычно гигантскую техническую коморку с проводами или какими другими предметами, хранившимися на крышах многоэтажек, ну, в крайне случае на чью-то квартиру, но никак не на тайное логово.       Излишнюю осторожность Бродяги Майлз тоже добавил в копилку их отличий. — Подойди, — попросил он Моралеса, и тот, сначала не веря, лишь приподнялся на локтях, но не почувствовав подвоха, с концами поднялся и подошёл, вставая за его спиной, — ближе, — не смотря, скомандовал Бродяга, и Майлз встал плечом к плечу, — что ты видишь? — Куча разбросанных деталей, перчатка, похожая на твою, но с торчащими проводами и инструменты… — Моралес сощурился и пригляделся, — на которых остались отпечатки пальцев, потому что, прежде, чем вытереть руки после баллончиков с краской, сразу схватились за рукоятки. — Не стоило вдаваться в такие подробности, — скептически глянул на него в ответ, — опиши провода. — У одного чёрный, красный и белый, у другого синий, белый и жёлтый, — пришлось нагнуться, чтобы увидеть, что именно скрывалось в их разрезе, из-за чего Майлз случайно задел щекой руку Бродяги, — о-о, извини, — на автомате выпалил он, не отодвигаясь, — их надо соединить между собой? Есть какая-то определённая последовательность в цветах? — Бродяга не шелохнулся, подал Моралесу нужный инструмент, пока тот снова поднимал голову и непонимающе хлопал глазами, всё ещё касаясь лицом рукава. — Отступи сантиметра два, зажми провод, приставь инструмент и прокрути. Его цветная защита — оплётка. Чтобы соединить провода, в твоём случае их сначала надо достаточно оголить.       Майлз не понимал, какой сейчас цели Бродяга пытался достичь, но, по крайней мере, точно знал, чего от него хотели. Если Моралес мог быть полезен помимо остановки коллайдера, так почему бы было не попробовать? Тем более новые знания и практика никогда лишними не были.       Он взял подаваемый Бродягой инструмент и, на глаз отмерив около трёх сантиметров, оголил провода, снова поднимая на него взгляд. Он, как преданный пёс, ждал нужной команды, чтобы продолжить, и Бродяга, положив свои ладони поверх его, руками Майлза соединил нужные проводки меж собой. Слабый удар током, Моралес инстинктивно отшатнулся, врезаясь в Бродягу, но тот остался на месте, видимо, уже привыкший к подобному. Он помог Майлзу надеть эту перчатку и, пока Моралес крутил и вертел её во все стороны, уже успел пожалеть, недовольно сказав ему опробовать её в действии, а не любоваться внешним видом. При движении полосы на перчатке загорелись уже знакомым фиолетовым цветом, пальцы с трудом, но сжимались, как настоящие руки роботов, а при попытке резко тряхнуть ими вперёд, выходили острые когти, как у костюма Мигеля, но наверняка изнанка механизма была различна, если вообще не заключался в принципах работы живого организма, а не простого приспособления. — Для кого она? — не вытерпев, спросил Майлз, рассматривая перчатку в надежде активировать что-то более угрожающее. — Для одного из членов моей команды, — Бродяга не рассказывал о принципах её работы, но и глаз с него не сводил, чтобы Моралес не навредил ни ему, ни себе. — Команды? — ещё один пункт в список их отличий, потому что Человек-Паук в команде работал крайне редко и привык действовать в одиночку, что даже явно прослеживалось в момент погони за Майлзом. Наверняка в той толпе скрывались по-настоящему ужасающе сильные пауки, но из-за любви работать одному, у них не получилось вместе поймать его. — Одному Кингпина мне не одолеть, но будучи главой отряда, когда в твоём подчинении тьма тьмущая людей, искренне желающих изменить нынешние «порядки» в Нью-Йорке, сделать это куда проще, — обхватил ладонью руку Моралеса, пальцами проходясь по кисте перчатки, очевидно изучая её работу с профессиональной точки зрения, — её повредили, и теперь эта малышка отказывается складно работать, — насильно повертел его рукой, чтобы в живую рассмотреть механизм на возможные повреждения, — надевая её, ты чувствуешь, что становишься ближе к образу Бродяги? — Что? — удивился Майлз, — нет, и мысли не было. — Но а сейчас? — Сейчас меня больше интересует, как Бродягой стал ты, нежели чувствую ли я, что отдаляюсь от Человека-Паука. — Образ Бродяги Земли 42 отличен от Земли 1610 хотя бы потому, что здесь Бродяга не работал на Кингпина и не был замешан в грязных делах, более того, это не злодей, как у вас, да и не герой, — с героем Моралес поспорил бы, он знал, насколько упрямыми могли быть Майлзы, и понимал, что даже на грани смерти Бродяга никогда не признал бы себя героем, хотя в глазах Моралеса уже им был, — и наш дядя им никогда не был. Отец придумал этот образ, чтобы помогать гражданским. — Отец? Разве он не считал, что герои не должны носить масок? — Он и не носил.       Майлз ещё о многом хотел расспросить его, но подходящих слов не находилось. Последнее, чего Моралес желал — это заставлять Бродягу заново переживать смерть отца, так что из трезвых соображений он предпочёл оставить все свои вопросы при себе, лишь стиснул зубы и нахмурился, в очередной раз убеждаясь в несправедливости мира и крепко обнимая Бродягу. Он обхватил его руками, прижимаясь щекой к щеке и вдыхая полной грудью. Бродяга не собирался обнимать его в ответ, он замер, не поднимая рук, но Майлз готов был поклясться, что услышал тихий удивлённый вздох. — Он гордится тобой, — всё, что хотел сказать ему Моралес и то, он был убеждён в том, что Бродяга в подобном не нуждался, и более того, прекрасно обо всём знал и без подбадриваний со стороны. Это скорее было для успокоения собственной души. — Ага.       Майлз отстранился, взгляд его был серьёзен и полон несусветных переживаний, Бродяга видел его насквозь. Внимательно смотрел и видел. Дистанция между ними не была большой, они ощущали дыхание друг друга, Бродяга опускал взгляд, изучая его черты лица, а Моралес продолжал упрямо смотреть ему в глаза.       Обычно Бродяга не прерывал зрительного контакта, и это настораживало каждый раз, когда они с Майлзом смотрели друг другу в глаза. Моралес не был неуверенным в себе человеком, но под таким давящим взглядом даже ему становилось не по себе. Если бы он понимал, почему Бродяга так любил не сводить глаз, то оставаться под его пристальным вниманием ему было бы гораздо легче.       Пару лет назад Майлз и сам бы не отказался обладать таким взглядом, но становясь старше, с годами он смирился с тем, что крутым и загадочным ему не стать, так что более особо сильно из-за этого не парился. Но неужели зря? Он тоже мог достичь таких же успехов? — Тебе не кажется, что время, которое я здесь провожу, уходит в пустую? — не выдержал Майлз, — я благодарен за твои «уроки», — уроками он назвал небольшое обучение и провальную попытку починить перчатку, — но… — Ну и что? — перебил Бродяга, а Моралес опешил, — сейчас ты здесь, со мной. Наслаждайся моментом. — Наслаждаться тем, что ты приходишь к ночи, а я дни напролёт сижу без дела? — На нашей Земле это называют отдыхом, — его прямолинейность Майлз тоже добавил в список их различий. — На моей тоже, не спорю, но я не привык… — на минуту замолчал, подбирая слова и помогая себе жестикуляцией рук, — так отдыхать. — А как привык? — Всё, о чём я мечтал, пока выполнял обязанности паука — это выспаться, — Моралес отстранился, но Бродяга остался в том же положении, — ещё встретиться с теми, с кем очень давно не мог увидеться, — опустил взгляд, вспоминая то ли о Гвен и остальных пауках, то ли о погибшем дяде, понять, кем именно были заполнены его мысли сейчас, было трудно, — и, в принципе, все эти два пункта выполнены… а что насчёт тебя? — Я отдыхаю, пока работаю или играюсь с механизмами в попытках улучшить их. — О нет, — перебил его Майлз, — вот это как раз не отдых. Каюсь, и моё не очень-то подходит под его описание, но я хотя бы не называю отдыхом свои обязанности, — он схватил Бродягу за предплечье и повёл к дивану, попросил сесть и сам плюхнулся рядом, облокачиваясь на спинку. Бродяга, демонстративно показывая недовольство, всё же сел, сначала недовольно восседая с прямой спиной, а потом, всё же смиловавшись, облокачиваясь на подлокотник, — на спинку, — уточнил Моралес, и Бродяга поменял положение, задевая своим плечом плечо Майлза, — теперь закрывай глаза, — сказал он, уже прикрыв свои, — давай-давай.       Бродяга лишь недовольно сощурился, исподлобья смотря на Моралеса, а затем всё же прикрыл веки и уложил руки на торс, шумно выдыхая. Сухие губы поджались в тонкую полоску, плечи напряглись, а грудная клетка всё также медленно поднималась и опускалась. Майлз приоткрыл глаза, не без интереса рассматривая Бродягу. Всё же он не только по характеру, но и по чертам лица выглядел немного отлично, грубее или взрослее что ли. Моралес с одной стороны безусловно был рад тому, что они всё же не являлись стопроцентными копиями, но с другой он чувствовал дисбаланс, не понимая, общался ли с собой или с кем-то совершенно другим. Странное ощущение, словно отражение в зеркале приобрело свой разум, и теперь вы без устали спорили каждый вечер.       Майлз ещё пару минут подождал, пока Бродяга не расслабился и не сморился сном, а потом, не без толики азартного страха, коснулся его лица подрагивающими от восторга пальцами. По ощущениям кожа была горячей и самой обычной, не сухой и не влажной. Веки дёргались, словно ему уже что-то снилось, а нос забавно морщился, неужели Моралес, когда спал, тоже так делал? И ведь спросить было не у кого.       Пальцы спустились ниже, по грубой линии подбородка к шее, медленно провели по ней и опустились на ключицы. Майлз будто бы одновременно трогал себя и не себя, как если бы душа отделилась от тела. Это было прекрасно. Особенно прекрасно было осознавать, что пару дней назад он столкнулся с Мигелем и огромным количеством пауков, а сейчас на зло им всем, чувствовал себя расслаблено. Моралес больше не волновался и не переживал, лишь чётко знал, что мог справиться со всем. Возможно, в будущем он бы даже посетил Землю 42 ещё раз.       Ещё раз. — Майлз, — звать кого-то своим именем было странно, но по-своему необычно приятно, — Майлз, ты спишь? — он не знал, о чём спрашивать, ему лишь хотелось безостановочно окликать Бродягу, — и сейчас? — но Бродяга не отвечал, мирно посапывая. Когда он спал и был тихим, выглядел в сто раз лучше, нежели с недовольным лицом. Это было забавное наблюдение.       Моралес взял его за руку. Приподнял ладонь и сравнил со своей, перемещая взгляд от одной к другой и рассматривая отпечатки пальцев. Понять, были ли они разными, не получалось. Настолько идеальным зрением ни один живой человек обладать не мог, так что он просто оставил эту затею и взял Бродягу за руку, скрещивая пальцы. Тепло его ладони было обжигающим и сладким. Приятным. Очень приятным. Майлз уложил голову на его острое плечо, сжал руку и прикрыл веки, вдыхая полной грудью. В Мастерской пахло ими двумя и чем-то жжёным.       Солнце в очередной раз уплывало за горизонт, помещение охватывала тьма, распространяясь от углов к подпотолочным окнам. Моралес и Бродяга отдыхали. Впервые за долгое время по-настоящему отдыхали, наслаждаясь спокойствием и лёгким жужжанием какого-то оборудования.