Я хочу домой

      Майлз вовсе не собирался снова засыпать. Его просто сморило от вида спящего и умиротворённого Бродяги.       Майлз вовсе не собирался так скоро просыпаться. Что-то надавило на грудную клетку, затем на щёку, и из-за неудобства организм вынудил его недовольно приоткрыть веки. В мастерской хоть глаз выколи, ночь была в самом разгаре, а до рассвета ещё не скоро, осматриваться особого смысла не было, дальше своего носа Моралес бы ничего не увидел. Но почувствовал. Почувствовал, как объект давления сместился ниже.       В какой момент будучи спящим Майлз переместился из сидячего положения в лежачее, он не помнил, но получившаяся поза была явно удобнее предыдущей, и шанс того, что мышцы могли поныть после сидячего сна, значительно падал. Ещё немного поёрзав и выйдя из полусонного состояния, Моралес нервно сглотнул, его бросило в холодную дрожь при виде мирно посапывающего Бродяги на груди. Тело моментально окаменело, а места, в которых кожа соприкасалась с одеждой Бродяги, вспыхивали обжигающим пламенем.       Вот почему ему было так тяжело, вот что сдавливало его грудь, а на щеке всё ещё ощущалось фантомное прикосновение Бродяги, недавно убравшего руку в сторону. Он забавно щурил веки, морщил нос и вот-вот забормотал бы что-то несуразное, как обычно делали спящие, когда им снились кошмары, но из-за того, что в дверь мастерской постучали, и вздрогнувший Майлз неосознанно обхватил его руками и прижал к себе, настороженно прислушиваясь, Бродяга проснулся.       Моралес бы хотел подольше полюбоваться им умиротворённым и тихим, но Бродяга недовольно заелозил, приподнимаясь и выпутываясь из хватки, медленно перемещаясь из положения лёжа в сидя. Майлз только успел приоткрыть рот, чтобы что-то сказать, но Бродяга резко приставил ладонь к его губам, сжал их и, бросив грозный взгляд, потребовал молчать.       Постукивания продолжались недолго, но каждый лёгкий удар ладонью по двери отдавался содроганием внутри Моралеса. Его нервы изрядно щекотало, он поджимал губы, не отрывал взгляда от слишком спокойного для такой ситуации Бродяги и нетерпеливо ждал, нет, напряжённо выжидал кульминации.       Тишина наступила неожиданно. Бродяга ещё мгновение прижимал ладонь к лицу Майлза, а потом, вздохнув, убрал её, выпрямляясь и расслабляя плечи. — Что это было? — на полушепоте спросил Моралес, сглатывая и ощущая жуткую сухость во рту. — Дядя Аарон. Я не настроен на разговор с ним, — Майлз непонимающе глянул на Бродягу, искренне не догоняя, почему нельзя было раньше предупредить о том, кто стоял за дверью. Если бы это была Земля 1610 — это ещё куда не шло, но на Земле 42, когда даже от члена семьи можно было ожидать какой-либо напасти… Моралес облегчённо выдохнул, снова облокачивая голову на подлокотник и расслабленно прикрывая веки. От попытки сфокусировать взгляд в темноте, глаза напрягались и излишне уставали, Майлз не отказался бы снова подремать час или хотя бы пол, сонливость накатывала по новой, как если бы его укрывали мягким одеялом в зимний вечер. Словом, всё снова располагало для небольшой дремоты. Всё, кроме нависающего над ним Бродяги. — Так и будешь смотреть? — не открывая глаз, спрашивал Моралес, всё ещё ощущая тяжесть и чужое дыхание на себе. Не самое приятное чувство. — Я будто смотрю одновременно на себя и не на себя. — А я эту стадию уже перерос, — победно усмехаясь, с довольством произносил Майлз, приоткрывая веки и сталкиваясь с недовольным взглядом Бродяги, — оу, да брось, мы оба знаем, что родились в одно и то же время, насколько бы по-разному мы себя не вели, никто из нас не может быть старше. Это всё шутки, или тебе всё равно важно быть взрослее меня? — Я больше подхожу на роль старшего. — Ну не-ет, вот из меня вышел бы отличный добрый старший брат. А ты скорее стал бы… — Моралес задумался, не зная, каких необидных синонимов подобрать к типу холодных и закрытых от всех людей. — Если бы опыт пережитого говорил о возрасте, я бы точно был старше. — Вообще-то, — перед глазами пронеслись события последних дней, проведённых до встречи с Бродягой в других вселенных, перекрывающих уже обыденные неудачные дни человека-паука и стычки с глуповатыми однодневными злодеями, — я… — Знаю, — снова перебил его Бродяга. Взгляд смягчился, уголки губ дрогнули, а в мастерской снова стало тихо.       И в этой тишине они не прерывали зрительного контакта. — Здесь прохладно, — мягко и тихо проговаривал Майлз, а Бродяга слабо и несвойственно по-доброму усмехался. — Очень, — добавил он, и Моралес улыбнулся в ответ.       А потом Бродяга прижал его к дивану с такой силой, что одним рывком выбил из Майлза весь воздух, надавливая не ладонью, а рукой на его шею. Лицом к лицу, они всё ещё сохраняли дистанцию по желанию Бродяги, но Моралес уже ясно чувствовал, как от боли шейные позвонки начинали недовольно покалывать. Бродяга был близко. Слишком близко, даже если бы лёгкие были полны воздуха, Майлз всё равно бы не смог спокойно вздохнуть. И пока Бродяга никак не собирался комментировать свои действия, Моралес не отрывал взгляда от его напряжённого лица и чувствовал, как запах машинного масла, новых запчастей и, кажется, ноток чего-то специфического и химического, отдалённо напоминающего энергетики за копейки, пробивал ноздри.       И вот он наклонился, поддался вперёд, сократив между ними расстояние, но всё ещё упрямо отмалчиваясь, словно проверяя реакцию Майлза. Собственно, и как же он должен был отреагировать? Или вернее спросить, какая реакция должна была удовлетворить Бродягу?       Резкое касание. Слишком быстрое, мимолётное и еле ощутимое. Моралес даже не успел почувствовать вкуса его губ, как Бродяга начал подниматься, ослаблять хватку и отдаляться от него. Действовать надо было быстро. Действовать? Если бы Майлз сейчас сделал хоть что-то, разве это не стало бы расцениваться как согласие? А был ли он согласен? Моралес встрепенулся, явственно ощущая, как нервы внутри него со скрипом натянулись, а язык словно онемел, прилипнув к нёбу и не давая ему ни шанса на попытку начать разговор.       Майлз схватил Бродягу за руку прежде, чем тот окончательно от него отстранился. Мгновение на размышления, Моралес пробежал глазами от своей сжатой ладони до лица Бродяги, до его вопрошающего взгляда, и замер в нетерпеливом ожидании.       А потом его рука дрогнула, мимолётно, но этого хватило, чтобы Бродяга принял это за положительный ответ.       И не ушёл, не отстранился от него, а приблизился, усаживаясь обратно на диван. Дыхание у Майлза постепенно сбивалось, он чувствовал, как пульс иногда бил по вискам слишком сильно, как сердце заходилось в пугающем страшном ритме, не иначе как норовя проломить ему рёбра. Волнение накрывало с головой, впервые оказавшись в подобной ситуации организм не знал, как реагировать, а Моралес продолжал отдаваться тревоге на растерзание, пока Бродяга не коснулся его лица, пока пальцы не прошлись по щеке, замирая и побуждая поднять взгляд.       Казалось, Бродяге отроду не было знакомо чувство волнения, он выглядел чересчур спокойным, или отчаянно хотел так выглядеть в глазах окружающих. Что же на самом деле скрывалось за этой толщей непробиваемого спокойствия, Майлз не знал, и это незнание весьма интриговало.       В этот раз Бродяга не стал торопиться. Поцелуй был мягким и лёгким. Они соприкоснулись губами так, будто бы просто пробовали что-то новое вне определения «знакомые» или «друзья». Языки плавно проходили друг по другу, иногда неосторожно задевая ряды зубов, Моралес сминал его губы, осторожничал настолько, что не решался лишний раз вдохнуть, а Бродяга покусывал его, забираясь руками под футболку. От холодных пальцев, касающихся выступающих позвонков, по коже побегали мурашки, Майлз поступил также, ловкими ладонями проникая под водолазку Бродяги, но не поднимая руки, а попуская их к копчику. Темп поцелуя начинал сбиваться. Они не могли насытиться чем-то ласковым и медленным, это было сродни человеческому фактору — жаждать большего, когда получил, что хотел.       Бродяга прижимался к нему, лихорадочно двигал руками, оглаживал кожу и напирал, когда как касания Моралеса были более неуверенными, но чертовски приятными. Он словно знал, на какие точки давить, но не решался делать это. Майлз чувствовал себя слишком неопытным для подобных действий. — Не останавливайся, — еле слышно проговаривал Бродяга, будто бы видя Моралеса насквозь. И Майлз, слабо улыбаясь и всё ещё неуверенно кивая в ответ, решился довериться ему, выныривая руками наружу и опуская их на его бёдра, из-за чего Бродяга почти неощутимо вздрагивал. Его ладони поднимались со спины к лицу Моралеса, оглаживали щёки, двигались по направлению к шее. Он продолжал целовать его, пока Майлз ощупывал бёдра, круговыми движениями поглаживал их и сжимал пальцы на внутренней стороне ближе к паху.       Моралес двигался по направлению к тем чувствительным точкам, о которых знал по себе. Ему было неловко вспоминать о попытках изучить своё тело, но сейчас это очень помогало. Через одежду было непросто, но надавливая посильнее ему удавалось добиться нужного эффекта и заставить Бродягу снова вздрагивать. Он хмурился, морщинки на его лице, появляющиеся, когда Бродяга строил недовольное выражение, переставали раздражать, а наоборот забавляли, потому что Майлз понимал, что сейчас он пытался скрыть свои настоящие эмоции, скрыть то, что ему нравилось происходящее между ними.       Бродяга опустился, провёл губами по шее Моралеса и перевёл руки на его грудь, задирая футболку до невозможного высоко. Ладони проходили по груди, замирали на выступающих рёбрах, а пальцы не прекращали поглаживать разгоряченную кожу. Губы ласкали шею, Майлз размыкал губы, тяжело выдыхая и стараясь сдержать вырывающиеся стоны. Он был обеспокоен навязчивым желанием Бродяги оставаться незамеченным и пытался ему потворствовать даже в такой ситуации.       Ладони Моралеса коснулись ремня его штанов, Майлз инстинктивно остановился, но Бродяга перехватил руку и помог расстегнуть свою же одежду. Моралес сглотнул, расстёгивая свою ширинку и глубоко вдыхая. Грудь вздымалась и медленно опускалась, Бродяга отстранялся, его взгляд был полон противоречивости, с одной стороны он всё ещё был настороже с Майлзом, но с другой уже отдавал ему самое ценное, что имел за душой — доверие. На Земле 42 оно было дороже чего-либо на свете.       Моралес глянул в ответ, и Бродяга обхватил их члены своей рукой, улавливая мимолётное удивление во взгляде Майлза. Наигранное недовольство медленно растворялось в удовлетворении, Бродяга сжимал их головки, поглаживал, надавливая большим пальцем, и шумно выдыхал, наблюдая за сминающим губы Моралесом и чувствуя, как моментами замедлялись его ладони, сильнее сжимая внутренние стороны бёдер.       Майлз ещё раз огладил их и, одну переместив выше, к щеке Бродяги, другой накрыл его ладонь, сжимая её поверх. Они надрачивали друг другу быстро, но аккуратно, пальцы Бродяги проходили по венкам, перемещались по всей длине настолько хаотично, что Моралес не мог предугадать, как его рука могла двинутся на сей раз. Предвещающие волны удовольствия прокатывались по коже, вызывая нотки разряда, Майлзу приходилось прикусывать губы, чтобы сдержаться, а Бродяга специально томно выдыхал ему на ухо, сдерживая стоны только за счёт силы воли. Темп поступательных движений ускорился, Моралес сжал ладонь, побуждая Бродягу сжать свою. Он чувствовал, как благодаря ласкам и рукам напротив, разрядка близилась быстрее, нежели обычно. Перед глазами вспыхивали искры, а мысли в голове сплетались в нечто одно неразумное и непонятное, Майлз не мог справиться с нахлынувшими чувствами, они поглощали его, он растворялся в них, и единственной тоненькой ниточкой, которая ещё удерживала его в путах реальности, был Бродяга. — Майлз, — шептал Моралес, ощущая удовольствие от произношения его имени.       Ошеломляющее удовольствие не позволило Майлзу сдержать вырвавшегося стона, на миг перед глазами всё поплыло, он вжался в Бродягу, пока тот сжимал ладонью его рот, чтобы не создать лишнего шума в мастерской, и кончал почти вместе с ним, кусая внутреннюю сторону щеки и шумно выдыхая, пока Моралес укладывал голову на его плечо и умиротворённо прикрывал веки, ощущая лёгкую слабость в теле.       Они сидели друг напротив друга. Майлз о многом хотел сказать, но отчего-то всё ещё чувствовал усталость, возможно, так на нём до сих пор сказывалась вымотанность после перемещения между вселенными. Моралес обмяк, испачканными в сперме ладонями обхватывая Бродягу за спину и обнимая его, желая прижать к себе.       Бродяга обнял его в ответ, без зазрений совести вытирая руки о свою же футболку на Майлзе. Он довольно усмехался, пока Моралес обижено ворчал, чувствуя, как ткань начала неприятно прилипать к коже. — Вот бы… — отдышавшись, начал Майлз, приоткрывая веки и часто моргая, — это не заканчивалось. — Почему должно? — привычный спокойный тон Бродяги, от которого теперь Моралес чувствовал себя защищённым и расслабленным. — Потому что скоро мне придётся уйти, — Майлз старался говорить также спокойно, но закравшаяся в голосе печаль выдавала его. — Кто ещё от кого уйдёт, — шутил Бродяга, и Моралесу это, правда, поднимало настроение. — И сколько осталось времени до того, как ты уйдёшь? — потворствовал его шутке, закатывая глаза и медленно поглаживая его по спине. — Завтра идём на Кингпина.