Кровь на снегу

      Указательный палец задумчиво водил вокруг татуировки у тазобедренной кости. Небольшая, чуть кривая надпись, набитая непонятно в каком состоянии, напоминала о неприятном для Вани. Черные буквы складывались в слово «шлюха» — видели это только клиенты и сам подросток, но чувство того, что у него на теле своеобразное клеймо, убивало. Мальчик резко царапнул ногтями участок кожи до красноты и жжения, отвернулся. Он лежал на диване в одном кружевном белье, закинув тонкие, хрупкие ноги на его спинку. В пепельнице тлела сигарета с кнопкой, за дверью шумела музыка, приглушенное синее освещение напрягало глаза. Запах спермы и алкоголя в душном помещении усиливал головную боль. Выпитая наполовину бутылка какого-то ликера дала о себе знать: затошнило. Сменив положение тела и встав на четвереньки, подросток потянулся за стаканом воды, и в этот же момент он почувствовал шлепок по ягодице. Отвращение выросло. Ваня опешил от неожиданности, поправил ошейник и спросил, сделав вид, будто ему это понравилось:       — Повторить?       — На сегодня все, сладкий, — ответил мужчина средних лет, застегивавший ширинку. — Хотя… давай, догола раздевайся и садись.       — Куда?       — Нанюхался, что ли, сегодня? Не соображаешь совсем? Сюда, — он сел в кресло и похлопал по одной ноге.       Губы Вани дрогнули. Намек на употребление им же наркотиков уже не воспринимался как что-то неожиданно противное, скорее как обыденность, особенно с этим клиентом, однако лучше это ситуацию не делало, все так же мерзко. Чем больше клиентов в ночь — тем сильнее это чувство, но Кузнецов и не мог уменьшить их количество, деньги были слишком нужны, он обязан работать, смирившись со всем. Разве что за несколько лет ежедневного труда не вышло привыкнуть к одному: нужно полностью раздеваться. Анжела пыталась как-то помочь ему, привить больше уверенности в себе, но о какой уверенности идет речь в такие моменты? Ване ничего не помогало, наоборот, с каждым разом ненависть и стыд при взгляде на собственное отражение увеличивались. Только кого это волновало, кроме с «дешевой шлюхи»? Да никого, собственно, поэтому он терпел.       Неторопливо, нехотя мальчик снял остатки одежды и сел на колени мужчины, сжав ноги. За спиной раздался непонятный звук, означающий удовольствие, а затем Ваня почувствовал, как в него упирается что-то твердое, видимо, эрегированный член. Кишечник скрутило, но мальчик постарался выдавить из себя привлекательный стон. Потная рука скользнула по хрупкой спине, остановилась на еще одной оскорбительной надписи на теле, но не обратила на нее особого внимания, подползла к ягодице и крепко схватила ее, оставив красноватый след. Ваня раздвинул ноги шире и, заведя кисти назад, собрался мастурбировать клиенту, когда тот неожиданно встал и, взяв его за ошейник, сказал:       — Тебе нужно фотографироваться так…       — Зачем же? — Кузнецов заправил кудрявую прядь за ухо.       — Деньги заработаешь, я за твои фотографии щедро заплачу. Хочешь?       — Подумаю… А завтра заедете?       — Может быть, сладкий, — мужчина стал вновь надевать брюки. — А что, так хочется?       — Ага, — подросток улыбнулся.       — Хороший мальчик, — он сжал Ванино бедро. — Ко мне в номер поедешь завтра, жены не будет как раз.       — Да…       Мальчик хотел убрать ладонь, но понял, что так сделает самому себе хуже. Оставалось ждать, когда с ним наиграются и мужчина уедет, но тот почему-то сегодня вечером был слишком активен. «Виагры наглотался, что ли…» — думал Ваня, разглядывая висящий напротив плакат с оголенной женщиной. — «Интересно, чем я им нравлюсь? Мои коллеги — правда красивые девушки, которым просто в жизни сильно не повезло, а во мне что такого? Я костлявый, уродливый, мало что умею… Может, потому что недорого беру и соглашаюсь на все? Нельзя же так, вон, Кира, только определенных обслуживает и по сто баксов получает за раз. Это все равно ужасно, конечно, но хоть деньги есть. Господи, как же тошнит, почему он не может руку убрать, зачем гладит?» Клиент сунул подростку несколько купюр, Кузнецов облегченно выдохнул. «Уходи уже, раздражаешь ведь… Лишь бы не предложил снова за щеку брать, иначе меня прям на него стошнит, штраф платить и выслушивать всякое придется». Он сел, заерзав на диване в ожидании, когда наконец останется один.       Мужчина надел брошенный на кресле пиджак и, порыскав в карманах, положил на стол неизвестный предмет со словами:       — Вот, поощрение.       — Это?.. — Ваня удивленно взглянул на него.       Вопрос остался без ответа. Клиент поправил наручные часы и вышел из комнаты. Мальчик осторожно, с опаской взял лежавшее перед ним и стал рассматривать. Вроде конфета какая-то — название на иностранном языке. «Маринка обрадовалась бы точно… ей отдать? А если она с алкоголем? Отравится еще, нет, не нужно тогда. Не буду брать, дрянь точно», — решил Ваня, опустив глаза. Пора домой ехать, шестой клиент за ночь, а завтра к тому же на вторую работу. Он закурил и стал одеваться на ходу, убирая оставленный после себя бардак вроде упаковки из-под презервативов и дорогих бутылок. Мокрые волосы мешали, падая на глаза, ноги не слушались, все время хотелось заснуть, тошнило, но Ваня держался. Наконец, осмотрев комнату перед уходом, он, немного поразмыслив, взял конфету с собой: «Ладно, просто сам сначала кусочек попробую, вдруг все не так плохо? А ребенка надо сладким радовать». Через двадцать минут он вышел в зал, сразу наткнувшись на компанию коллег, одна из которых, увидев Кузнецова, недовольно хмыкнула и поинтересовалась:       — Почему так долго?! Ты вафлер просто, а дольше всех ВИП занимаешь.       — Завидуешь, что ли, подруга? — ответил Ваня, пересчитывая только полученные деньги.       — Да чему завидовать? Папика нашел себе, а все равно в одном и том же постоянно ходишь. А на работу на чем приезжаешь? На развалине какой-то или пешком вообще. И живешь в коммуналке с родителями, да?       — Тамара, мне сколько лет-то, чтобы одному жить?       — Не Тамара, а Антуанетта! У меня, в отличие от тебя, нормальное имя, а не Соска.       — Мы не при клиентах говорим! И не надо про имя сейчас… Да и ты намного старше меня разве? Тебе ж шестнадцать всего…       — И что? Живу одна, в своей квартире. Побольше твоего добилась!       — Зато я не бухаю.       — А от кого паленой алкашкой за километр несет?! — возмутилась еще одна девушка.       — От вас обеих!       — Так, девочки… и мальчик, — вмешалась Анжела, сидевшая рядом. — Не ругаемся, нам всем тут еще работать. Тамар, валите уже обе, там поляки ваши сидят до сих пор. Белоснежка, гандоны остались?       — Не-а, кончились, — подросток выдохнул сигаретный дым в сторону. — Вообще домой поеду сейчас, мне завтра еще подъезды драить.       — Ну давай, давай… Напиши, как придешь, — обеспокоенно добавила та.       — Если Николай телефон не отберет и не сломает опять… Ладно, я пошел.       Однако уйти не удалось. Сначала к Ване стал приставать неизвестный пьяный мужик, пытавшийся уломать его на секс в туалете за несколько миллиграммов кокаина, затем оказалось, что одна из коллег переборщила с дозой, и пришлось ее откачивать нескольким людям сразу, наконец, мальчик умудрился снова поругаться с Тамарой. Лишь намного позже от запланированного времени ему удалось выбраться на свежий морозный воздух. Исчезли шум, синий яркий свет, бьющий в глаза, пьяные развязные женщины и наглые мужчины, лезущие ко всем, — от клуба осталась только резкая вонь алкоголя, которая вечно преследовала Кузнецова после ночной работы.       Попрощавшись с Анжелой и охранником, Ваня сел на скамейку у входа и задумался, уставившись на собственные красные ободранные ноги в наспех натянутых чулках: «Может, не поеду никуда? Вдруг еще кто подвернется… Сколько там время, пять утра? Через пару часов Маринке в школу вставать, вот тогда точно приехать надо будет. Надеюсь, эти двое ушли… Их же нельзя с Мариной оставлять, урод этот точно на нее руку поднимет. Но он там, скорее всего, и сидит. Женю, что ли, попросить подвезти до дома? Да не, неудобно… и спит он. Но попробовать надо, наверное». Неожиданно подкралась другая мысль: «А вот Волкову-то легко сейчас! Спит у себя в постели теплой, а я…»       Ваня потянулся за телефоном и набрал номер друга. Гудки звучали недолго, почти сразу отозвался заспанный голос, спрашивающий, кто звонит. Мальчик облегченно выдохнул, убедившись, что домой он не пойдет пешком, как вчера.

***

      Юра листал книгу почти сорок минут. Он уже клевал носом от усталости, но глаз от потрепанных временем страниц оторвать не мог. Художественная литература ему всегда давалось тяжело, но для него самого это не было причиной, по которой можно было не выполнять домашнее задание. Сочинение Волков писал непривычно долго — с биологией или физикой он справлялся намного быстрее. На будильнике показывалось время: 01:40. «Черт, я же должен был лечь в девять… Все из-за плакатов этих, весь вечер придумывал, а домашка вылетела из головы. А завтра контрольные ведь, еще и литература эта дурацкая! Мне за вот это», — подросток кивнул на тетрадный лист, исписанный размашистым почерком. — «Даже тройку не поставят! У меня по всем предметам пятерки должны быть… иначе в МГУ не поступлю. Почему я не могу собраться и сделать это?! То ли Женька этот, с которым я сижу теперь, то ли еще что мешает…»       Что это за «еще что» Волков прекрасно знал. Это, очевидно отличающееся образованием, интеллигентное, загадочное, наконец, просто красивое «еще что» не выходило из головы с самого прихода домой. Он пытался не думать о нем, но не мог. Постоянно лезли мысли наподобие: «А что он сейчас делает?», «А почему он выставил меня за дверь просто так?» Хотелось взять и позвонить Ване, но каким образом? Номера его телефона у Юры не имелось, кроме того, что был написан около входной двери в квартиру Кузнецова. «Сосет за бакс… это что такое? И почему рядом с его квартирой?! Спрошу завтра у Жени, слово звучит как маргинальное, Женька выглядит как маргинал, наверняка знает значение. Черт, снова отвлекся!»       Тиканье часов сбивало, ручка все более коряво строчила, голова медленно опускалась вперед, так и норовя лечь на стол. Юра отодвинул от себя тетрадь и уже собрался заснуть сидя, но тут над ухом прозвучал голос матери:       — Юр, чего не ложишься-то? Видел, сколько времени?!       — А? А… да тут это, чуть-чуть осталось.       — Никаких чуть-чуть! Марш в кровать, вставать скоро совсем.       — Мам, ну тут обязательно нужно сделать… сочинение…       — А почему ты его днем не написал? Мать со второй работы только приехала, а он не лег еще.       — Мне учительница двойку поставит…       — Исправишь! Ложись давай, здоровье важнее.       — Не исправлю. Наталья Павловна никогда не дает оценки исправлять.       — Тебе не даст? Да ты ж отличник у меня, ей не стыдно будет, что у ученика все пятерки, а по ее предмету нет?!       — Не стыдно, ни у кого из ее учеников пятерок нет вроде…       — Разберешься все равно. Давай, бегом спать.       Мать ушла достирывать одежду, а Волков опять остался наедине с сочинением. Никаких идей так в голову и не пришло, произведение Юра читал несколько раз, но понять не смог. Просто не дано было, и он прекрасно это знал, но для учительницы-то непонимание ее предмета не аргумент. Он просидел еще пятнадцать минут, подперев щеку рукой, думая над написанным, но в итоге последовал совету матери.       Чистая белая простыня отдавала холодом, от которого у Юры прошла легкая приятная дрожь по спине. Он отвернулся к стене и, начав бесцельно водить пальцем по узорам ковра, оставшегося в спальне от бабушки, задумался: «А вот Кузнецову уроки учить не надо… Сидит себе целыми днями дома, бездельничает. Ну что у него там? Родители странные какие-то, не особо нормальные, ну и он сам такой же наверняка. Еще и условия ставит какие-то! Нет, самому нельзя прийти, передавай через третьих лиц… придурок! Ладно уж, плакаты пусть рисует, а потом ни за что не помогу, не приду никогда! Уже пожалел, что ему доверил это».       Волков перевернулся на другой бок. Хотелось спать, но не получалось. Мысль о недоделанном домашнем задании не давала покоя, будто на плечах груз тяжелый лежал. Для Юры не выполнить домашку — это что-то невероятное, он же такой ответственный, староста, круглый отличник, и вдруг придет без сочинения по литературе! К тому же последнее было не единственным не сделанным предметом — оставались еще история и география. Но у него просто не было на них сил. После встречи с Кузнецовым и тренировки по волейболу он ощущал себя совершенно уставшим, тем более потом ещё пошел к одному болеющему однокласснику, чтобы помочь с уроками. Словом, Волков замотался и, можно сказать, просто забыл. Даже ватман не купил для плакатов, хотя планировал. «Какой же я… безответственный! Как я еще старостой-то стал, ничего не могу сделать! И что теперь? Можно, конечно, забить, прийти без домашнего, но ведь двойки поставят, позорищем буду. Но зато высплюсь. А если сделать… приду вялым, зато ничего не будет. Потом отосплюсь».       Осторожно, без лишнего шороха Юра поднялся с постели, включил настольную лампу и, достав учебники, сел доделывать уроки. Занимался он долго, очень долго, но голова плохо соображала, поэтому делал много ошибок, зачеркивал, постоянно что-то зачеркивал. До этого четкий, понятный почерк сменился на непонятные кривые линии, среди которых с трудом можно было разобрать буквы. В какой-то момент Юра заметил, что весь тетрадный лист был в исправлениях. Ластиком стереть это никак было нельзя — выйдет мазня. Пришлось вырвать страницу. Волков тут же с силой смял ее и швырнул на пол. Так повторялось несколько раз, наконец, в тетрадке из двенадцати листов осталось всего четыре. Он сверлил взглядом только что написанное сочинение, пытаясь слипающимися глазами найти какие-то ошибки. Вроде не было. Другие предметы столько времени не заняли, но корпел Юра над ними все равно около часа-полутора.       Пришел в себя он только тогда, когда зазвонил будильник. «Черт… не удалось поспать, ну ладно, чай крепкий попью просто, и хорошо», — сделал вывод Волков. Он протер глаза, зевнул и направился в ванную, перед этим снова решив, что Ване без выполнения домашнего задания жилось намного проще, чем ему.

***

      «Надо буквы по десять… нет, по пятнадцать сантиметров. Отступы по пять с каждой стороны… Так, на перемене нарисую, как это выглядеть должно. А что если из газет их вырезать вообще?» — Юра подпер лоб рукой и вздохнул. Четвертый урок оказался настолько скучным, что даже ему не хотелось заниматься на нем учебой, к тому же его сосед по парте отсутствовал по неизвестной причине, а без него было совсем неинтересно. Оставалось думать только о тех дурацких плакатах, на которые вчера не нашлось времени, — он уже раз десять пожалел, что взялся за них, несмотря на то, что не ему их рисовать. А все потому, что, даже поручив другому человеку основную работу, Юра не мог все не контролировать. Волкову было важно, чтобы он руководил, ведь, по его мнению, только у него хорошо выйдет. «Ну ладно, допустим, цвета он сам выберет. А если он и здесь ошибется? Почему я вообще решил, что это будет хорошей идеей?! Вдруг Кузнецов рисовать не умеет, наврал там всем, и в результате окажется, что даже у меня лучше получится? Я, конечно, не художник, но хотя бы свой уровень навыков знаю! А Кузнецов? Ни одного рисунка не видел от него, поверил на слово, дурак. Если Женю встречу сегодня, то обязательно спрошу!»       Из размышлений его выдернул вопрос учительницы:       — Волков, к доске! Нечего ворон считать.       — Простите, с какой целью?       — Дурака не строй из себя. Стих рассказывать, конечно же!       — Ну… — Юра поднялся с места и, подойдя к учительскому столу, уставился на пол.       — Хорошо, хотя бы название.       — Письмо Онегина, — тихо попыталась подсказать Ксюша, сидевшая на второй парте.       — Ильина, не разговаривать! Волков, неделю назад задавала выучить! Ты же староста, лицо класса, и не учишь ничего! Как так? Давай дневник, два.       — Наталья Павловна, не ставьте, пожалуйста. Я исправить могу ведь… — запротестовал он.       — Вот и исправишь. А двойка пусть для стимула стоять будет, а то, если я не поставлю, забуду потом спросить. И так ты и не выучишь ничего. Может, у тебя в прошлой школе не ставили двойки и вытягивали вас, но у нас по-другому, — учительница поправила накинутый на плечи палантин. — Неси-неси.       Юра положил дневник на стол и вернулся за парту. В носу защипало, как будто от обиды плакать захотелось, но он глубоко вздохнул и успокоился. Сзади послышался голос Абрамова, видимо злорадствовавшего над ситуацией, возникло желание тут же ударить его, только вот Волков считал, что надо быть выше людей, понимающих только физическое насилие, поэтому не стал ничего делать. «Да уж, первая двойка за восемь лет учебы, прекрасно! Родители-то как «обрадуются»… Какой же стыд. Миша еще этот ржет, ему-то три поставили! Я хуже него, что ли?!» — думал тот, игнорируя происходившее на уроке. Он совершенно забыл про стих! Да и не успел бы он его выучить за меньше, чем ночь. Наталья Павловна красной пастой вывела изящную двойку, поставила подпись и продолжила говорить:       — Так, идем дальше по списку, проверю, как вы все выучили, — ручка заскользила по странице классного журнала. — Та-ак… Георгадзе. А где он?       — Гитлерюгенд свой организовывает, — «остроумно» объяснил Абрамов.       — Идиот! — возмутилась Ксюша. — Наталья Павловна, он у шестиклашек немецкий ведет сейчас.       — Ведет? Ему кто разрешил?       — Завуч… Ну, Анастасия Васильевна болеет … Учителей не нашлось свободных, а Женя же языки знает хорошо, ему разрешили пару уроков с ними посидеть.       — А я его не аттестую тогда по литературе, пусть сам бегает потом. Да и вряд ли он учил, два поставлю авансом. Будет знать, как прогуливать!       — Но у него же причина уважительная…       — Ильина, ты адвокатом заделалась его?! Марш к доске.       Волкову было неприятно слушать учительницу, поэтому он, положив голову на парту, отвернулся к окну. Пропало сразу всякое стремление что-то делать после демонстрации подобного отношения учителя к ученикам. Остаток урока прошел так же скучно: периодически кого-то спрашивали по списку, кто-то отвечал, кто-то — нет. Юра еле дождался перемены, чтобы высвободиться из душного класса и спокойно подумать над плакатами, ну и мало-мальски остановить собственную тревожность. Добравшись до своего кабинета, он вырвал тетрадный лист по ненавистной теперь литературе и принялся от линейки чертить на нем примерно то, каким он видел плакат по химии. В этот момент на Юрину парту опустилось тяжело дышащее тело и совершенно уставши сказало:       — Фух, вот ты где… Обыскался, блин! Я у мелких этих замучался, это пиздец… Надеюсь, они родителям не говорят про то, как у них Евгений Давидович немецкий ведет, иначе больше не смогу прогуливать.       — Женя! Это нормально, по-твоему?! На четырех уроках его не было, и он как ни в чем не бывало сейчас приходит.       — А чё такого? Прогулял, но с пользой вообще-то, детей учил! У меня там ужас: шестой класс, пятый, второй даже!       — Чему ты их научить-то мог? Как курить? Как вместе с нацистскими группировками в отделение милиции попадать?       — Да ты офигел, нет, конечно! Они у меня уже рассказы читают на немецком, малышню все устраивает. Вот я прям в твоих глазах урод моральный, вот я и Ваня, да? — тот всплеснул руками.       — Ваня не при чем… хотя вопросы у меня и к его поведению есть, не об этом сейчас. Еще раз спрашиваю: у тебя совесть есть? Полдня не появлялся на занятиях, да тебя по литературе не аттестуют! Тебе Наталья Павловна двойку еще влепила за стих, — Юра помялся и шепотом добавил: — И мне тоже…       — Бля, она совсем дура конченная, я же учил Онегина этого дурацкого! Погодь, тебе два влепила еще?! Ты-то что сделал?       — Стих не выучил…       — Ты?! — Женины и так вполне большие глаза еще сильнее увеличились. — А чего так?       — Ну… если честно, я не успел просто. Так вышло. Всю ночь сочинение пытался написать, даже не ложился. Чаю попил, а сонливость не проходит.       — Так, а чего ты не скатал просто?       — Я не могу списывать, я должен собственной головой думать.       — Да лопнет у тебя голова так. Вот я скатываю, и ничего, разве что сочинения эти, блин, исключение. Раньше Ваня давал, ну щас самому приходится.       — Ну и нечем здесь хвастаться! Вот не будет никаких знаний от этого у тебя, в институт не поступишь, на работу хорошую не возьмут.       — А меня в любом случае не возьмут, — Женя закатал рукав и показал татуированное предплечье.       — Да ты, правда, как уголовник! — Юра брезгливо поморщился.       — Ой, ну харе уже тут мораль читать. Давай, пошли, на три урока я, пожалуй, сходить готов.       Оставшийся учебный день прошел лучше. Обида и неприязнь внутри Волкова не исчезли, но настроение поднялось.       Забирая вещи из раздевалки, Юра, к собственному сожалению, вспомнил о плохой оценке и замечании учительницы: «Что теперь делать… Домой приду, мама дневник станет проверять, а там вот такая «радость»! Замечательно!» Он понуро опустил голову и, сев на скамейку, стал переобуваться. Почему-то после окончания уроков его еще и в сон стало невероятно сильно клонить, настолько, что он пропускал мимо ушей все, что ему говорил знакомый. От полудрема его ненадолго избавил громкий и резкий голос Жени:       — Э! Юрец, ты че, заснул?       — Ну да…       — Просыпайся! Там, вон, Ваня стоит, хочешь с ним поговорить? Я же знаю, что у вас там дела свои, чего мне посредничать? А то он уже, вон, пытался меня напрячь как-то, чтобы я то ли тебе передал что-то, то ли ты мне. А у меня дела вообще-то!       — Нет, не пойду я к нему…       — Ну че ты, как девочка маленькая, сразу? Давай, поднимай конечности и вперед, а я полетел, — Георгадзе хлопнул его по плечу и рванул к выходу, чуть не сбив пару младшеклассников.       Волков взглянул туда, куда Женя ему только показал. Возле входа в раздевалку действительно стоял Кузнецов с младшей сестрой. В тонкой, как будто летней, фиолетовой куртке, белом шарфе, завязанном, как платок, он был весь промокший и с красными щеками и носом. «Даже так красивый… А почему одет так, мороз же! Вообще здоровья не жалеет, дурак», — решил Юра, посмотрев на него. Ваня старательно застегивал пуговицы на верхней одежде Марины, постоянно поправлял ее съехавшую набок шапку — девочка же с упоением что-то ему рассказывала. Юра улыбнулся, однако подойти не решился. К тому же сам Ваня словно смущался перед всеми людьми в школе, выглядел ужасно нервным, еще и снова побитым. «Нет, не буду подходить… он же тут совсем со стыда сгорит, видимо, впервые пришел. Бездельник! В школу первый раз за года три явился!» — положительные мысли о Ване он упорно прогонял, но с переменным успехом. Подойти, конечно, хотелось, но Волков сопротивлялся, ждал, когда тот хотя бы отвернется и пройдет мимо.       Такая возможность появилась, он сразу бросился к выходу из школы. «Прокатило… а теперь куда идти? Не домой точно ведь. Может, в библиотеку? Да ну, Антонина Геннадьевна потом сама маме и скажет про меня. Блин, как же спать хочется…» — Волков брел в сторону своего дома, но подсознательно туда не хотел. В голове до сих пор мелькали воспоминания из детства, как бабушка с мамой его наказывали ремнем за четверку, не то что за двойку. Юра вздохнул, протер глаза и сел на качели — почти сразу же его окончательно сморило.       Проснулся тот оттого, что рядом с его ухом прошептал мелодичный, но прокуренный голос:       — Волков, очнись, блин!