и ложе у нас – зелень

за прекрасной феей вслед –

лес бросается на сонхва, как бросаются в гущу сражения воины, и он жмурится, унимая сердце, что со страху колотит само себя. цветы на лугу поддержали его под локоть, а это чего-то да стоит. сквозь верхи деревьев небо подносит солнце, сверкающее, как клинок, прямо к горлу. лес ворочает влажными глазами, ослепительно зеленоскулый, разморëнный и мягкосердечный, и звучит. они красные земляными ранами и крохотные – у самых старших шляпка едва ли больше раскрытых губ, увязших в изумрудной коже. и не растут – и вправду – а кружатся – новорождённым месяцем, ниткой оберега. отродье бесовское. лес вздрагивает, пугливо укрывается дрожащими кольцами, распахивая собственную жалкую дряхлость. и звучит. – блаженны счастливые, – голос вдруг бесконечно юный и ягодный, переливчатый радугой и дождевой водой. – они не знают страха и походят на нас. как чудно. как чудно. травы покалывают страхом колени, ладони и шею. травы с хихиканьем ввязываются ведьминым кругом в волосы. сонхва помнит этот голос – "просто положи ей под подушку, хворь исчезнет, будто и не было, даже памяти о ней не останется" – переплетëнный сладкими корнями, вязью грибницы, цветочными стебельками, вздохами чудовищ, сухожилиями сказов. необъятный и тяжёлый, как небосвод, смявший ему позвоночник. помнит и руку – изузоренные ветви пальцев, подбрасывавшие цветистый мешочек как диковинную безделицу, словно не свернулась в нём чья-то слабая жизнь. – а я тебя помню, – разулыбался голос, и сонхва кажется, что все ветра на свете – его глубокие вдохи. – одолели недуг? кто это был? – мама, – с трудом выдавливает сонхва, чувствуя, как за мгновение закипают слезами веки, травы под щеками робко, утешающе гладят ресницы. – спасибо, спасибо вам. она для меня всё... – пустое. ты остался в долгу. – да, я только хотел... – что? пришёл просить, чтобы простили долг? высока для тебя цена? не стоит всей твоей хвалëной любви? – нет, нет! – отчаянно выкрикивает сонхва, вцепившись пальцами в земляную шкуру, задыхаясь под сокрушительной тяжестью разъярённых облаков. – я только хотел узнать, когда мы начинаем? я по первому вашему слову... – что ты говоришь земле, нелепый? ты обещал мне своего первенца! или не знаешь, с кем смеешь говорить? – я знаю! но когда мы начинаем? – кое-как бормочет сонхва – и небо схлынуло, снова стало бескрайней высотой. и от радости и лёгкости он, пустоголовый, осмеливается поднять голову. старики говаривали, что у глупцов, видавших дивный народец, глазницы разрастаются кашкой и снами. но если если королевич благословенного двора будет последним, что ему суждено увидеть, что же, он не станет горевать. и немыслимо, как у кого-то, кожей светлого до сияния и зависти солнца, может быть в подчинении всë, что дарует земля. в уголках глаз впервые вздохнули кашки. невозможно отвести взгляд. волосы расплескались ви‌шневым цветом и высверками росы. острые уши, берегущие их бабочки. глаза огромные, длящиеся к вискам, как резные листья, в не ресницах, а – надо же – нежнейших лепестках. щëки, красные до того, что вот-вот из-под кожи вырвутся маки.