Катарсис

В окнах машины толкались друг за другом дома, жались деревья. Темнота начала мазать по закрывающимся от усталости векам, и сама луна уже будто стала засыпать под бархатным колпаком облаков. Дорога, проведенная в тишине, — необходимость, а не неловкость. Каждой из них хотелось побыть наедине с собой и своими мыслями. В течение нескольких последних дней, что они были вместе, Андрющенко не могла не обратить внимание на усталость девчушки, поэтому брюнетка не удивилась, увидев, как та заснула, склонив голову набок. Остановившись около подъезда, Лиза перевела взгляд на Киру, подмечая, как трепетно дрожали ее ресницы, какая она была в этот момент робкая, близкая и умиротворенная. Сквозь окна автомобиля пробивался слабый холодный свет полумесяца, который бережно очерчивал контуры ее лица, легкие синяки под глазами и бледную кожу, а непослушная прядь волос, упавшая на лицо блондинки, заставляла еще пристальнее вглядываться в этот портрет, искусно написанный луной. Под грузом общей тяжести тишины Лиза так и не решилась разбудить девушку. Андрющенко застыла, как ледяная статуя, — страшно было даже дышать. Шум в груди превращался в грохот, который она отчаянно хотела заглушить. Ей не хотелось разрушать этот безмолвный сумрак, позволяющий забыться и впасть в зависимость от яви с ее недосягаемостью в ней. Выдохнув, Андрющенко медленно потянулась откинуть эту выбившуюся прядку, слепо доверяя интуиции, игнорируя всякие предупреждения. Остаток дня утекал куда-то вместе с усталостью, а все недавние сомнения утонули в упоительном приливе нежности, заставляющем сердце то взволнованно ускорять стук, то, наоборот, останавливаться и замирать в невесомости. Когда Кира зашевелилась и приоткрыла соловьиные глаза, рука Лизаветы остановилась, а затуманенный рассудок прояснился. Смущенная, брюнетка сделала вид, что хотела поправить зеркало заднего вида. — Извини, я, кажется, заснула, — зевая и смешно фыркая, произнесла Медведева, пытаясь сдуть надоедливую прядь с лица. Лиза, выключив мотор, продолжала наблюдать за блондинкой: кажется, она не хотела даже шевелиться, чтобы поправить волосы. — Ничего, мы уже приехали. Давай я тебе дам ключи, а сама возьму сумки, — продолжила Елизавета, параллельно забирая из бардачка пачку сигарет. Девушки вышли из машины. С соседнего здания на них поглядывали неровные граффити. От их молчаливых взглядов веяло духом бунтарства, и Кира, закрывая дверь, невольно улыбнулась, наполняясь незримой уверенностью. — О! Да, вы джентельмен, — все еще зевая и морщась от холодного воздуха с улицы, промурлыкала Кира. — Ты всегда столь остроумна? — в ответ попыталась съехидничать Лизавета. — Только с тобой. И по праздникам, — протянула Медведева, оперевшись об автомобиль. — Какой у нас сегодня праздник? — брюнетка открыто улыбнулась, продолжая эту незатейливую словесную игру. — Что? Кажется, они потеряли ту самую нить разговора… Или же Кире нравилось говорить всякий бред, а Лизе — его поддерживать. Взвалив на себя все сумки, Андрющенко потопала за Кирой, которая уже крутилась у подъезда, придерживая дверь. Ее фигура четким силуэтом выделялась на фоне освещенного подъезда. Лиза быстро подошла и открыла железную дверь. Когда что-то запиликало, Кира сначала замерла, но потом все же последовала за брюнеткой. Поднимаясь по ступеням лестницы, Кира с каждым шагом словно теряла былую храбрость: теперь далекие размышления о совместном проживании, что казались такими призрачными и угасающими в каком-нибудь окне этой панельки, сейчас претворялись в жизнь. Возле лифта она все же решилась спросить: — Лиз, а у вас домофон есть? — Да, только зачем он тебе? Я дам тебе отдельные ключи. Кивнув, блондинка прошмыгнула в лифт первой и уставилась в зеркало, а Лиза же, закатив глаза, зашла за блондинкой, когда уже закрывающиеся двери чуть не зажали ее. Поправив лямку сумки, она пробубнила: «Ну да, мне же лифт придерживать не надо». Опомнившись, Кира извинилась, состроив щенячьи глазки. Открыв ключом входную дверь, Елизавета зашла в квартиру и скинула с себя тяжеленные сумки. Медведева юркнула следом и тут же опустилась, чтобы погладить прибежавшего кота. Обернувшись на громкое мурлыканье Габрика, Лиза улыбнулась. Приятная нежность разлилась по ее телу. Все ощущалось иначе: оглушающая тишина уже не резала слух, а пустые стены перестали давить своей унылой тоской. Сейчас простые вещи больше не оставляли темные отпечатки сильной меланхолии; создалось ощущение, что в квартире стало теплей, в ней чувствовался какой-то уют и обжитость. Так по-родному. Раздевшись, девушки прошли на кухню, и Лиза, открыв холодильник, спросила: — Будешь кушать? — Не, спасибо. — Хочу тебе сказать: не стесняйся. Теперь это твой дом, — произнесла Лиза, решив все-таки поставить чайник и выпить потом кружечку чая. — Пойдем, я тебе покажу твою комнату. Блондинка кивнула и последовала за Лизой, которая маневрировала сквозь какие-то коробки. Самый болезненный, самый мучительный вопрос, идущий из глубины сердца, возник у Киры в голове: «Смогу ли я почувствовать себя дома, если в прошлом доме я была как будто взаперти?» Медведева вновь заметила отсутствие фотографий, и теперь ее это смутило. Было неудобно лезть в душу и бередить старые раны, но любопытство просто перехлестывало все мыслимые границы приличия. Она решила начать издалека: — А что за коробки у тебя тут? — Ну, я же ремонт делала после смерти бабушки во всей квартире, и там лежат некоторые вещи. Нужно выбросить, — непринужденно ответила брюнетка. — Можно спросить? — Конечно. Все, что угодно, — произнесла Лиза, открыв дверь в новоиспеченную комнату Киры, ранее бабушкину. — Почему у тебя в доме нет фотографий? — осторожно спросила блондинка. — Не с кем больше фотографироваться. Мои близкие мертвы, и это все… — сдавленно просипела девушка и, отвернувшись, прошлась рукой по комоду. — Но… ты ведь могла оставить какие-то… Ведь так? — Незачем, — грубее, чем хотелось бы, сказала Лиза, — прости. — У меня тоже нет фотографий, — будто бы не замечая резкий тон брюнетки, продолжила Кира, — я их все сожгла. — Ого… Ну, до такого я еще не дошла. Я их всех убрала в шкаф, — опираясь спиной о стену, произнесла Лизавета, — в общем, располагайся… Это твоя новая комната. Кира поняла, что это та самая спальня, в которой она заночевала в первый раз. Красиво обставленная и светлая. Здесь все было к месту, но будто вылизано. В комнате была стерильная чистота и полный порядок, не хуже, чем в больнице. Вся эта обстановка очень подходила Лизе. Но Медведевой не хватало какого-то уюта… Хотелось увидеть на кровати мягкие подушки; на полках — рамки с памятными фотографиями и книги; а на пол постелить пушистый ковер, чтобы создать ощущение маленького, отгороженного от внешнего мира уголка. Блондинка промолчала, однако по ее лицу Елизавета поняла, что именно она хотела сказать, но постеснялась. — Кир, если тебе что-то не нравится, то мы можем поменять. Я не столь заносчива, чтобы настаивать на определенном стиле. — Все в порядке, Лиз, правда. Ты столько для меня сделала, что я даже не знаю, как мне тебя отблагодарить, — робко коснувшись запястья брюнетки, пролепетала Кирочка. — Не нужно благодарить, — слишком быстро ответила Лиза, резко одернув руку, и, отвернувшись, поспешила выйти из комнаты. Кира не шевелилась, наблюдая за удаляющейся девушкой, и, приложив руку к груди, услышала лишь легкий стук захлопнувшейся двери и неразборчивое: «Располагайся». Девушка, смутившись, села на большую, застеленную бледно-голубым стеганым покрывалом кровать и бросила на тикающие часы задумчивый взгляд — к сожалению, они не могли понять адресованного им вопроса. Разобрав некоторые вещи и переодевшись в растянутую футболку, Медведева хотела лишь прилечь на пару секунд, но моментально погрузилась в сон. Лиза же после своей слабости — так она назвала свою реакцию на прикосновение девчушки — поспешила на кухню. Пытаясь успокоить сердцебиение, она замедлилась в коридоре, стараясь не смотреть на вешалки около входной двери. Девушка твердила себе, что нуждалась в Кире не больше, чем она в ней. Ей точно необходима Крис. Иначе… Тогда она почувствовала блядский разряд, как от тока, а ее сердце забилось чаще. В подобных ситуациях самообладание каждый раз грозилось лопнуть, как ампула в руках неопытного врача. Вдруг она решила прислушаться к квартире: монотонный шум города, тиканье часов, гудение холодильника. Лиза спокойно вздохнула. Все эти звуки были родными настолько, что создавали свою собственную успокаивающую тишину. Кира же, видимо, уже заснула. Как только она ступила на холодный кафель кухни, девушка почувствовала: сердце наконец успокоилось. Она достала из шкафа любимую черную кружку и заварила листовой чай. Поставив на стол чашку, Лизавета сначала нерешительно посмотрела на сахарницу, но, улыбнувшись, придвинула ее ближе, отсчитав три ложки. Брюнетка широко зевнула и, согревая руки о горячую кружку с чаем и вдыхая запах бергамота, стала задумчиво смотреть в окно, где под порывами ветра качались ветки деревьев, трепетали желтеющие листья, падая вниз. Но только свет фонаря не давал ей покоя. Где-то на подкорке тлела мысль: «Желтый свет смотрел или судил?» Девушка встряхнула головой, поправила рукой упавшие на глаза волосы, ничего не ответив внутреннему голосу. Отвернувшись от окна, она заметила, что в комнате бабушки вновь горел свет и она больше не пуста, как раньше. Казалось, ее жизнь вновь наполняется смыслом… а точнее, один человек стал придавать ей смысл. Поставив кружку в раковину, Елизавета вышла на балкон. Было темно и холодно. Поеживаясь под хлесткими порывами ветра, Лиза закурила и прикрыла глаза, наслаждаясь шумом ветра, ощущая, как последние отголоски тревоги пропали в танце дыма, стоило спасительному никотину попасть в организм. Затем она вошла в ванную и, увидев, что Кира тут еще не была, решила приготовить все банные принадлежности для нее: достала новое полотенце и зубную щетку. Лиза набрала холодной воды в ладони и ополоснула лицо, а, подняв голову, в зеркале увидела свою уставшую улыбку. Переодевшись в пижаму, Андрющенко засеменила в свою комнату, лишь на секунду приостановившись возле двери Киры, чтобы услышать ее мирное сопение.

***

Проснувшись утром от грохота, Лиза аж подпрыгнула в постели, осматриваясь и пытаясь восстановить дыхание. Она резко встала с кровати, боясь, что Медведева снова ушла, как в прошлый раз — ушла, не попрощавшись и снова бросив ее тут одну в этой квартире. Лиза испугалась, чувствуя горечь — пусть, как ей казалось, самую малость. Выбежав из своей комнаты, она застыла в дверях кухни. На плите что-то аппетитно скворчало, а восхитительный аромат яичницы осторожно пробирался в остальную часть квартиры. Еще там стояла Кира, махающая лопаткой. Когда блондинка обернулась на шаги, у Лизы окончательно сперло дыхание. Кира стояла в свободной футболке, которая оголяла худенькие бедра, а ее волосы были убраны в хвост, но непослушные прядки так и выбивались из него. Лизавета застыла и с замиранием сердца разглядывала девушку, стоящую в лужах утреннего солнца. Так по-домашнему. — Прости… Я разбудила тебя? — милым голосом протянула Кира, рассматривая своего врача: все-таки не каждый день она могла увидеть подобное. — Нет, все нормально. Я уже вставала, — слукавила Лиза охрипшим ото сна голосом, — Что готовишь? — Это должна была быть яичница. Надеюсь, ты оценишь. Я, конечно, не так хороша в готовке, как ты, но… я старалась, — протараторила Медведева, делая ударение на «старалась». Однако блондинка бессовестно прослушала ответ, также разглядывая Лизу в столь непривычной одежде: на брюнетке была пижама, состоящая из шорт и майки, которые не смогли прикрыть острые колени и изящные руки. Кира, прикусив губу, задержала глаза на красивой татуировке в виде цепи, обвивающей руку, и, скользнув ниже, смерила взглядом бедра, но, почувствовав, что слишком долго смотрела на врача, поспешила отвернуться. Разложив яичницу по тарелкам и выключив закипевший чайник, Кира вновь развернулась и вопросительно посмотрела на Лизавету. — Чай или кофе? Сколько тебе ложек сахара? — Чай и три ложки сахара, пожалуйста. Я бы могла сама нам приготовить, не утруждай себя и не перенапрягайся, — с заботой промолвила Лиза и присела на стул. — Мне не сложно, а я вот чай без сахара пью. Кстати, — протянула Кира, тоже усаживаясь за стол, — у тебя сегодня выходной? — Да, и мы сможем съездить на кладбище, как я и говорила вчера. Если хочешь, — добавила Андрющенко и откусила кусочек яичницы, — очень вкусно получилось, спасибо. — Я бы хотела съездить, правда. Давненько там не была, — закинув ногу на ногу, промычала девчушка, — я очень рада, что тебе понравилось, — несколько смущенно улыбнулась Кирочка. В их общении все еще присутствовала неловкость, ведь они по сути были незнакомцами, которые спонтанно съехались. Никто из них и не предполагал, что когда-нибудь им предстоит жить вместе, возможно, и не один месяц. У каждой были свои привычки, но в силу смущения они очень старались угодить друг другу. Им предстояло пройти период притирок и бытовухи, выявлений проблем и подходов к их решению. Также они должны были выяснить, кто как привык жить. «Но это лучше, чем быть одной», — такое мнение было у Лизы. Позавтракав, девушки засобирались на кладбище. Андрющенко наказала Кире одеться потеплее, ведь сегодня должно было быть особенно ветрено. Захватив печенье и пару конфет из холодильника, брюнетка спустилась прогреть машину. Уже в авто девушка хотела включить музыку, но от мыслей начала гудеть голова, а сомнения с каждой минутой становились все сильнее: «Неужели так будет всегда, и Кира сможет жить со мной? Нет, ее мать обязательно что-то предпримет, и надо быть готовой на этот случай. А если Кира сама решит уехать?» Решив отвлечься, Лиза вышла из машины покурить. В ожидании девчушки девушка уселась на капот, вытащив из кармана зажигалку. Она стала щелкать ей, проверяя, работает ли она. Брюнетка надеялась, что когда поступавшая под давлением, колесико чиркнет тусклым пламенем, она сможет принять верное решение. Медведева вышла из подъезда и застыла. Она впервые увидела, как Елизавета курила… И это было завораживающе, как в фильмах, когда главный герой в конце серии садился на капот и пафосно закуривал, думая, что это была последняя сигарета, при этом серьезно хмуря брови и обязательно выкидывая какую-нибудь крутую фразу. Однако перед девушкой было воплощение не только брутальности, но и женственности. Гребанное два в одном. Лиза была одета в кашемировое пальто, под которым скрывались черная водолазка и черные брюки со стрелками. На голове была идеальная укладка, впрочем как и всегда. Выдыхая дым, она тонкими фарфоровыми пальчиками стряхивала пепел и морщила носик, видимо, от дыма. Картина была поистине прекрасной. Чувствуя, как трескаются губы в улыбке, Кира опустила взгляд. Под ногами, в луже, плыли разводы серого неба, и, вместо того, чтобы сильнее укутаться в куртку, блондинка снова подняла взгляд на Лизу. Она была почти уверена: ее пальцы, сжимающие сигарету, и ладонь, спрятанная в карман, — словом, ее руки были такими холодными, что если бы брюнетка прикоснулась, то Кирочка точно бы ощутила жгучее покалывание. Лиза была для нее идеалом. Всегда одета с иголочки, будто у нее был личный портной, и, блять, она даже изящно курила. От нее не воняло сигаретами, вместо этого был легкий шлейф мускатных духов, сплетающихся с крепким табаком. Кира на ее фоне чувствовала себя какой-то оборванкой: смешная куртка, которую она носила уже третий год, большая бесформенная толстовка, потертые от старости и стирки джинсы и спортивные кроссовки с утепленным мехом. Они были словно с разных планет. Две вселенные, которые не должны были пересечься, но столкнулись, надеясь, что взрыв не разрушит их. Опомнившись, блондинка увидела, как Лизавета, сидя в прогретой машине, подзывала к себе. Медведева, кивнув, поспешила к автомобилю. Как только она открыла дверь, услышала слова Лизы: — Не забыла закрыть дверь? Везде свет выключила? — Да, мам, — растянув губы в улыбке, протянула Кира. Лиза удивленно подняла накрашенную бровь и, ухмыльнувшись, сказала: «Едем». Приехав на кладбище, девушки вышли из машины, оставив ее за коваными воротами, и зашли в мрачное место. По пути к могилам они миновали старый дом сторожа, в пустых окнах которого была лишь темнота; стены давно уже прогнили и покрылись мхом — все здесь говорило о смерти, а при порывах вой ветра переходил в леденящий душу церемониальный свист, перекрывающий все остальные звуки. Лиза решила отвести Киру сначала к своим родственникам, предполагая, что та еще не готова идти на могилы к своим. Ускоряя шаг и лавируя между оградками, она искала до боли знакомые плиты с теми самыми именами. Наткнувшись на своих родных, она тихо прошептала: «Вот мы и пришли. Здравствуйте». Кира осмотрелась, замечая, что могила, которая, по всей видимости, принадлежала бабушке Андрющенко, была совсем свежая. Там стояли еще не увядшие венки и прочая атрибутика. Лиза достала из карманов конфеты и печенье, положила на каждую из могил по две штуки. Медведева молча наблюдала за брюнеткой, ничего не спрашивая, но в устремленных на сладости глазах читался немой вопрос. Елизавета уловила этот взгляд и ответила, что это давняя традиция. Поднявшись, Лиза продолжала молча смотреть перед собой. Слова не складывались. Единственное, что она могла, — это смотреть на свою тень, под которой находился их прах. Наблюдая за ползущим жуком, девушка размышляла о том, что ей стоило бы принести еще и букет, но… но мертвым нет нужды в цветах… Слова в голове снова расползались на отдельные слоги. Кира же молча стояла рядом, рассматривая буквы на могильных плитах, — она не знала, нужно ли было что-то говорить. Блондинка словно ждала какого-то знака, но холодный воздух так и продолжал резать горло и сковывать его коркой льда. Через несколько минут Лиза, придя в себя, решила нарушить звонкую тишину: — Так, ну, кажется, полоть еще не нужно… — Ты занимаешься этими могилами? — поинтересовалась блондинка. — Я. А кто ж еще? Некому. Когда есть свободное время, то приезжаю сюда, убираю лишнюю траву и привожу конфеты. Все-таки родные мои. — Лиз, а это же могила твоей бабушки? Совсем свежая. Извини за вопрос… — тут же спросила Кира: она совсем не умела сдерживать свое любопытство при себе. — Да, она умерла недавно… но знаешь, взрослой меня сделала не ее кончина, а гибель родителей. После их смерти я взвалила все на себя. Как и говорила ранее, пошла работать, а затем поступила в медицинский университет. Я всегда мечтала и хотела быть врачом. Бабуля была старенькой, когда взяла меня под опеку, так что считай, что под опекой была она у меня, а не наоборот, ведь я делала все по дому: стирала, убирала, готовила. Мне пришлось рано освоить финансы и оплачивать ЖКХ, потому что бабушка вечно путалась в цифрах. Я решала, что мы будем кушать, распределяла деньги с бабушкиной пенсии, — откровенно рассказывала брюнетка, — можно сказать, мое детство закончилось со смертью родителей, когда я стала в семье главной. Однако бабушка не была столь немощной, как ты думаешь: она многому меня научила. Например, я умею вязать, проявлять милосердие и слушать людей, а это очень хорошие навыки в жизни. «Умей быть слушателем», — так она меня учила. Вязать, может, я не так хорошо умею, но меня это успокаивает, — засмеявшись, протянула Лиза. — Ого… Это сильно… а расскажи подробнее. У нас же ведь здесь нет медицинского? — спросила Кирочка, догадываясь, какой будет ответ. — Да… Меда здесь нет, я училась в другом городе, но мне пришлось вернуться, — проговорила Андрющенко и стиснула зубы, чувствуя, мелкую дрожь по телу, будто ее сдавили в тисках. — Почему…? — У бабушки случился инсульт, и мне срочно пришлось приехать. Она осталась лежачей, и, собственно, некому было ухаживать за ней. Поэтому я осталась. Закрыв глаза, брюнетка почувствовала, будто ее кто-то схватил за горло сырой и холодной рукой. Шелест листьев время от времени прерывал возникшую тишину, ветер мягко развевал волосы девушки, заставив ее вздрогнуть, а небо стало еще сильнее давить на плечи своим свинцом. Лиза поежилась от воспоминаний трехлетней давности, которые изо всех сил старалась забыть. Андрющенко тогда только закончила ординатуру, и ей поступило предложение с вакансией. Нужно было остаться в городе и начать работать здесь. Девушка подумывала согласиться, но Надька пыталась упорно затащить ее в Москву, в новую жизнь в большом городе, полном возможностей, на что Лиза всячески отнекивалась, говоря, что шумная столица ее не привлекает и здесь она будет ближе к бабушке. Но один звонок перевернул ее жизнь. — Алло, здравствуйте? Что с моей бабушкой? — Что там? — взволнованно спросила Надька. — Бабушка… Она… У нее инсульт, — дрожащим и севшим голосом, промямлила Лиза. — Лизок, не переживай так. Я думаю все обойдется. Ты же не думаешь терять шанс этой работы из-за бабушки? Увидев в глазах Лизаветы слезы, Надька то ли виновато, то ли недовольно закусила губу, в глазах ее читалась отчаянно потаенная мольба: ей не хотелось расставаться с мечтой о Москве, именно там кипела жизнь. — Нет, Лиз! Ну что за бред? Бросать все из-за бабушки… Она и так старая, и значит уже скоро… — не успела договорить девушка, как ее прервал громогласный вопль Лизы. — Замолчи! У меня кроме нее никого нет… Андрющенко, придя в чувства, направилась на вокзал покупать билет до ее города, ничего не объясняя взволнованной Надьке, которая пыталась ее остановить. Медлить было нельзя: бабушке могло стать хуже в любой момент. Примчавшись в больницу в родном городе, она залетела в палату к бабуле, которую удалось спасти. В коридоре ее застукал врач, который провел девушку в свой кабинет для дальнейшего разговора. — Здравствуйте, Елизавета Андреевна. Я бы хотел поговорить насчет вашей бабушки… После инсульта она останется лежачей… к сожалению. Мне очень жаль это сообщать, но это моя работа. У вас есть сиделка, которая будет ухаживать за ней? — Сиделка — это очень дорого, и нет… Я сама буду за ней ухаживать. — Позвольте предупредить… Это очень трудно, и у вас частенько будут сдавать нервы. — Я привыкла к трудностям, — уверенно заявила Лиза. Из воспоминаний ее вывел растерянный голос Медведевой: — Офигеть… И ты правда ухаживала за ней все это время? — Да, правда. В какие-то моменты было невыносимо тяжело, но я не хочу вдаваться в подробности. Как я и говорила, я была готова к трудностям, — процедила Лизавета, у которой на скулах нервно забегали желваки. — И ты так просто отказалась от мечты стать врачом в том городе? — А что мне оставалось делать? Она моя семья, — твердо произнесла Елизавета, плотнее запахнув свое пальто. О чем-то думая, Кира ненадолго отвела взгляд, возвращаясь с робким: — Это… это очень сильно. Ты сильная. Второй день это наблюдаю. — Не сильнее тебя, — ответ прозвучал напряженно, как проводник в тысячу киловатт, — мне нужно отойти покурить, я скоро вернусь, — напоследок печально и горько улыбнулась Андрющенко чему-то своему, потаенному, потом неторопливо подняла голову и окинула взглядом могилы. Кира наблюдала за тем, как отдалялась фигура Лизы: она не оглянулась, будто не хотела ни у кого живого и мертвого искать сочувствия. По ее тяжелой походке блондинка поняла, насколько нелегко ей было рассказывать об этом. «Но почему мне? Почему именно мне она решила поведать о тяготах своей жизни?» — встревоженный разум усиленно перемешивал мысли, как глину. Медведева поняла лишь одно: она тоже хотела поделиться своей болью. Может тогда станет хоть чуточку легче? Тем временем Лиза уже вернулась и встала напротив Киры, которая, как завороженная, пялилась на могилы родственников Елизаветы. — Интересно? — ощутив, что фраза прозвучала довольно саркастично, Лиза нежно улыбнулась. — Ой… Я задумалась. Хочу тебя кое-куда отвести, — немного потерянно проговорила Кира и схватила Андрющенко за руку, потащив в неизвестном направлении. И вот они вновь плутали в поисках нужных каменных плит. Под унылое завывание ветра девушки дошли до могил, которые бережно обвил вьюн, будто укрывая от холода. — Вот мы и к моим пришли… Правда, здесь бы убраться. В следующий раз. Здесь похоронены дедушка, бабушка и папа. — Ох… У тебя тоже много потерь было… Мне очень жаль, Кирочка, — в глазах Лизаветы блондинка заметила сначала удивление, которое быстро сменилось печалью. Медведева слегка улыбнулась, давая понять, что все хорошо. Она немного помолчала, любуясь проплывающими облаками, и, собравшись с мыслями, начала свой рассказ: — Дедушка и папа любили меня больше всего. Первым ушел дед, когда я была совсем мелкой, а затем бабушка. Следом же папа, и после смерти папы… — запинаясь, промямлила Кира, собственный голос казался в этот момент ей слишком тонким, — это гормоны… После его смерти мать начала беспощадно пить. — Мне так жаль, милая, — вздыхая, протянула Лиза, убирая одинокую слезу с щеки девчушки. — Почему кто-то не ломается, и идет дальше, как ты… А кто-то она… — сбивчиво затараторила блондинка. — Этого я не знаю, но у каждого из нас свой путь. И свой путь мы выбираем сами… Такой путь выбрала твоя мама. Кира со стоном закрыла лицо руками, чувствуя, как подступают слезы. Она их единственный гость, который теперь всегда будет порознь с родными. — Дед меня очень любил… Прямо души не чаял. Как и папа. Я была для них любимым ребенком. После смерти папы… мама меня возненавидела. Не знаю, в чем была причина. — Иногда причина не нужна, чтобы ненавидеть, — так тихо произнесла Лиза, что ветер словно подхватил ее слова, окатывая Кирочку ледяной волной страха и чувством вселенского одиночества. — Дедушка учил меня рисовать… а еще и мастерить некоторые поделки, — закусив пунцовую от холода губу, продолжила Медведева. Кира задумалась, закрывая глаза и погружаясь в воспоминания детства, которые, как маяк на уединенной скале, помогали найти хоть каплю света в темноте бескрайней пучины отчаяния. — Деда, смотри: я попыталась нарисовать, как ты и сказал! — торжественно провозгласила девочка. — Моя внученька, ты у меня талант! Вся в меня, — сердечно протянул Глеб Петрович. Взглянув на обычные каракули, дедушка усмехнулся и погладил девочку по косичкам, которые так упорно заплела с утра бабушка. — Но ничего! Мы твой талант еще подкорректируем! Будешь еще лучше меня рисовать. — Бабушка! — радостно взвизгнула маленькая Кирочка, замечая, как бабуля накрывала на стол: она постелила чистую скатерть, расправляя ее рукою, и принесла тарелки и ложки. — Так, художники. Руки моем, и за стол. Борщ готов, и папа скоро придет. Девочка радостно хлопнула в ладоши: она обожала борщ с ложкой холодной сметаны. Она тотчас же побежала мыть руки с душистым мылом. А дед же, следуя за внучкой в ванну, все ворчал про «художников». Вдруг входная дверь в прихожей хлопнула, и радостная Кира вылетела из комнаты и побежала в сторону отца, запрыгивая на него и крича на ухо: «Папа!» Он же одарил ее улыбкой и поцеловал в макушку, лучезарно приветствуя остальных членов семьи. — А смотри-ка, что я тебе принес! — игриво проговорил мужчина, достав из-за пазухи журнал с феечками. — Это же новый выпуск «Винкс», — задорно завизжала Кирочка, — спасибо, спасибо. — Куда целовать нужно? — мягко протянул мужчина, тут же почувствовав чмок от любимой дочери на щеке. — Так, ну хватит нежностей. Руки моем, и за стол! Все, бегом, — наигранно угрюмо проговорила бабушка, но легкая улыбка выдавала весь ее веселый нрав. Сидя за столом: все дружной семьей принялись за горячий наваристый борщ. — А мама когда придет? — прожевав очередной кусок хлеба с маслом, взволнованно спросила девочка. — Мама сегодня в ночную, солнышко, — сказал мужчина, вновь целуя дочку в лоб. Открывая глаза, Кира поняла, что приятный мираж раскололся: хрупкий хрусталь воспоминаний трескался, намереваясь окончательно разбиться, чтобы заново впиться осколками в сердце. Она стояла, безвольно опустив плечи, в глазах дрожали слезы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. Ей хотелось удариться оземь на увядающий мягкий ковер травы и впиться пальцами в промерзлую землю. — Я теперь рисую лучше, возможно, как дедушка, только его больше нет рядом. Как и папы. Как и бабушки… — Тише, котенок… Иди сюда, — колеблясь, но все-таки раскрывая руки для объятий, сказала Лиза. Тут же она почувствовала, как мягкое тельце прижалось к ней, судорожно всхлипывая. Ласково поглаживая голову Кирочки, Лизавета окинула взглядом кладбище и ощутила яркий контраст чувств: острое покалывание холодного ветра, будто ее окатили ледяной водой, и горячее отчаянное объятие, дарящее тепло, как дает его растопленный до красных углей очаг. Содрогающаяся девчушка, будто шарф, согревала вместо уставшего осеннего солнца — она была живой. Мрамор же, окружавший их, — мертв. Их холодный пар изо рта соединялся в одно маленькое облако тумана тоски, впитавшее в себя всю их боль. Неизвестно, сколько они так стояли, прислушиваясь к отдаленным завываниям поседевших кленов, но ясно было одно: им обеим нужно было прожить эту терзающую боль заново. Почувствовать эти эмоции. Эту скорбь не только по своим близким, но и по своей жизни на кладбище невысказанных слов. А мертвым нужно, чтобы их помнили, даже если это съедает человека, даже если он всего лишь может повторять: «Я скучаю» или «Прости», пока это не потеряет хоть какой-нибудь смысл. Каждая из них вдруг поняла, что слова сожалений слышала не одна могила: их семьи будто вымерли одна за другой, так что каждый, ушедший на небеса, оставлял глубокий след на сердцах юных девочек. Все их близкие были достаточно молоды и не жаловались на здоровье. Но смерть ведь никогда не выбирает, над кем смиловаться, а кого оставить одного там, где только «свет» может возродить. Свеча же надежды быстро потухнет, погружая во мглу одиночества, если дуть на нее, молясь избавить от удушающей боли. И в борьбе с темнотой чужой, на первый взгляд, человек может стать светлячком, освещающим мрак. И по сути, все люди как светлячки — мы слепнем в своей темноте, но, когда вместе, можем освятить кромешную тьму друг друга, спасая от того, чтобы начать безутешными глазами погружаться в вязкую пустоту. Станут ли они спасением друг для друга?