крик вызревает

Danheim — Ragnakamp Ивко вдруг вспомнилось, как он, будучи ребёнком, закрывал ладонями глаза в моменты испуга. Обыкновенно вскоре к нему подбегал один из старших братьев: Стеван успокаивал, гладил по голове, взлохмачивая волосы, Ангеляр призывал храбриться и смело смотреть страху в лицо. — Страх испугается тебя сам, если прямо посмотришь ему в глаза, ну же! — Ивко лишь мотал головой, отказываясь встречаться со своим злейшим врагом, теперь же, оказавшись в чёртовом лесу, задыхающемся от истеричного смеха, Ивко знал: ни прямые точные взгляды, ни храбрость, ни даже бегство не спасут его от приближающихся чудищ. Единственным, что оставалось — закрыть глаза, раскачиваясь с трясущей всеми конечностями Драгой, и уповать попеременно то на промысел божий, то на невообразимую удачу, то на слепоту, глухоту и иного рода деформированность монстров. Ивко пошатнулся, когда могучие крылья, судя по звукам, взмахами пригнули верхушки не менее могучих деревьев. Ошеломительный поток воздуха сошёл на группу беснующихся девушек и Ивко, попытавшегося вжать голову в плечи. От ужаса на поверхность всплывали давно забытые события, например, как Ивко впервые увидел черепаху, ползущую к водоёму. Присев на корточки, он стучал тогда по плотному панцирю, не понимая, как может такое небольшое существо носить на себе такой утяжелитель. Рваные снисходящие рыки заставляли его мечтать о подобном утяжелителе. Захрустели обламываемые когтями ветви, ливневый листопад обрушился на людей. Ивко затаился, зажал Драге рот. Возлюбленная, продолжая трепыхаться, укусила его ладонь, зажав, по всей видимости, мышцу, потому что в закрытых глазах Ивко заплясали искры, однако же он стоически вытерпел ноющую боль, надеясь, что это меньшее зло, которое ему придётся испытать. Хищники присматривались к добыче, громко втягивая вместе с воздухом запахи. Неприкрытое нахальство двуногих букашек, разбудивших их, вызывало подозрение. Они медлили, пока Ивко забывал дышать, намеренно пропуская лишние вдохи. За его спиной послышался лязг и постукивание клыков. Мышцы, даже те, о существовании которых Ивко не подозревал, затряслись в нём, как одна: содержимое мочевого пузыря грозилось выйти наружу, сердце — выпрыгнуть из груди, а пресс — обратиться в камень. Всё в Ивко пожелало покинуть его. Он стиснул Драгу, не заботясь о том, что оставляет под пальцами синяки, и вдруг плоть, так явно врезавшаяся в его пальцы, напомнила ему о самой Драге, заключённой в тиски ядовитого рабства. Он смирился вдруг, как смиряются умирающие животные, покидающие жилища и стаи, отправляющиеся умирать в молчаливом одиночестве. Ивко не был один, и оттого его принятие скорого конца становилось ещё более жестоким. Ивко открыл глаза, зная, что задохнётся от ужаса, открыл глаза, рыдая от жажды жизни, открыл глаза, чтобы в предсмертных судорогах видеть лицо Драги. Боль рассыпалась по поляне бусинами-каплями: мелькали крылья, мелькали лапы, мелькали огромные хищные глаза, налитые голодом и похотью к пище. Человеческое тонуло в боли, звериное торжествовало. Алое сменялось чёрным, чёрное — алым. Мучители подхватывали девушек, насаживая их, поющих и извивающихся в последних танцах, на кривые когти, подбрасывая высоко над головами, ловя зубастыми клювами, разрезая кожу, выхватывая куски органов. Дождь из человеческих внутренностей посыпался на землю, где маленькие пищащие потомки монстров принимались рвать их на части, борясь за самые малые куски. Демоны играли с жертвами, то приближая к смерти, то позволяя глотнуть немного воздуха. Они умело придавливали, отпускали, держали на грани. Ивко понял, что распорот и распят только когда тёплый от его собственный крови язык погрузился в его живот, облизывая сломанные рёбра изнутри. Он видел дыхание звёзд на изнанках век, ощущал вибрирующее существо внутри него. Расплывающаяся реальность вспыхивала, погружённая в багряные реки. В этой новой реальности обитали скачущие от восторга малыши, купающиеся в кишках и оторванных конечностях, как птенцы в лужах. И было что-то кошмарно естественное в этой искренней радости, зиждившейся на смертях, как было что-то кошмарное в том, как тепло, приводящее некогда в действие самого Ивко, переходило теперь к одну, нет, двум или, быть может, трём ругающимся детёнышам; и было что-то упоительно прекрасное в стеклянных глазах Драги, распятой и изъеденной, напротив него. Ивко надеялся, что зелья притупили её боль. В очередной раз, когда твари отступили, а остатки разума и реальности впились в Ивко с необыкновенной силой, он попытался протянуть руку, которую, впрочем, пережёвывал кто-то другой. Ивко желал дотянуться до Драги и тянулся, пока его желание не обернулось пустотой.