Хуадад-Сьюрэс

Молодой человек медленно подошел к столбу и вперился тяжелым взглядом в криво притороченную табличку. Сухие потрескавшиеся губы задрожали, и он горько рассмеялся, уткнувшись лбом в знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст». Давясь и кашляя истеричным смехом, он пялился на свой правый башмак, обернутый не только пастушьей тряпкой, но и значительным куском рукава, которые вместе кое-как удерживали подошву. Хотя нога уже все равно была стерта в мясо. До колена покрытые тиной и грязью штаны покачивались в такт невеселому хохоту. Через некоторое время под почти что всхлип юноша опустился на землю и затих. Он не знал, пошутили ли над ним так жестоко пастухи или он неправильно запомнил путь, чего-то не понял в чужих объяснениях или просто запутался на многочисленных развилках, но теперь это не имело значения. Хотя, если бы он вернулся на Змеиную дорогу хоть на версту ближе к городу, чем ушел с нее, было бы не так тошно. Джорри был сильно измотан и чувствовал себя скверно: скромный паек кончился два дня назад, а украденная из чьего-то силка и съеденная вчера птаха ночью заставила его выблевать все нутро. Воды в бурдюке с вечера не осталось. Юноша еще долго сидел под указателем, понурив голову. Ему представлялись черные бездонные глаза Смерти, останавливающие его последний вздох. Затем с хрупкого бледного плеча девушки слетел бы золотоклювый ястреб, схватил бы когтями жизнь, покинувшую его тело, и унес туда, где она нужнее. Потом бы появился Майр, так похожий на сестру, и поднял бы его душу из мертвой плоти… Джорри ударил себя по щеке. «Два дня. Всего два дня. Ну, три. Просто по дороге. И я буду там. В Акхаровом Хуадад-Сьюрэс. Просто иди. Как всегда». Перед тем как подняться и вновь побрести по Змеиной тропе, которую он так глупо оставил сколько-то дней назад, юноша с шумным выдохом ударил кулаками по земле, пытаясь избавиться от злости и тяжести. Не получилось. Вырвавшееся в яростном порыве пламя накрыло протискивающиеся травинки смертоносным одеялом, расходясь во все стороны примерно на локоть от места, по которому пришелся удар. Джорри не обернулся на оставленный за собой круг черного пепла, тут же начавший разноситься ветром. Мысленно проклиная пастухов, лес, всех Крылатых, стражников и самого Правителя, он, хромая и шатаясь, брел дальше несколько часов, пока не услышал впереди речи, весьма точно и даже более красочно повторяющие его внутренний монолог. Петляющая дорожка еще некоторое время скрывала от него источник ругани и проклятий, но с приближением он уже знал, что поносили друг друга на чем свет стоит двое. Один требовал продолжения пути, а другой, не скупясь в выражениях, отнекивался, говоря, что сил больше нет. Периодически к препирательствам добавлялись крики осла. Когда Змеиная, наконец, влилась в Широкую, которая была раза в три шире и имела верстовые столбы, Джорри увидел в двадцати-тридцати локтях впереди завалившуюся набок телегу, груженную преимущественно клетками, забитыми пеструшками, которые, вопреки своей природе, сидели весьма тихо, а не квохтали громче ссорящихся. Источниками ругани были двое мужчин, замолчавших при его приближении. Почти квадратный невысокий мужчина лет тридцати — тридцати пяти, чья лысина на макушке в обрамлении по-северному рыжих прядей отчетливо блестела на солнце, помахал Джорри рукой. Второй — юноша такого же возраста, как южанин, или даже младше, чем-то напоминающий придуманного им Жуфро, — лишь хмуро взглянул исподлобья. — Доброго д-дня, любезные, — поздоровался Джорри, безошибочно определив, что перед ним действительно только лишь любезные люди, а уж никак не господа. Сухой язык ворочался с трудом, но приветствие прозвучало вполне внятно. — Если б он был добрым! — Лысеющий мужчина указал на завалившуюся телегу. — Слушай, парень, этот выродок, который, к сожалению, приходится мне родней, и эти тупые скотины отказываются тащить ее дальше, а я не желаю провести в лесу еще хоть одну ночь. Хватит с меня этих голодных глаз, нацеленных на моих птах. Подсобишь? Уж я не обижу. Выродок и скотины философски подошли к вопросу, пользуясь отдыхом. Джорри молча присел и оглядел повреждение старой телеги: прогнившая задняя ось раскололась надвое, а ее часть вместе с колесом были хозяйственно устроены между клетями. Голодный и уставший, он улыбнулся, не веря своей удаче: рама была не деревянной, а железной. Мужик — владелец птичьего груза — в свою очередь внимательнее рассмотрел молодого человека. Вид бродяги, выбравшегося из леса, похоже, заставил его заволноваться. Ситуацию усугубила брошенная юношей фраза: — Если помогу, до города довезешь? — О Боги, неужто еще один болван на мою голову? — пробормотал мужик. Затем заговорил очень громко и четко: — Ты, верно, не понял, паренек. Телега не поедет сама. Ось разломилась. Ее толкать до города надо. До Хуадад-Сьюрэс. Я заплачу. Деньгами. Он вынул из кошелька несколько медяков, пытаясь, видимо, хоть что-то поиметь от предположительно не самого смышленого попутчика. Но Джорри на него не смотрел: он оглядывал края дороги, пока не увидел подходящий толстый и плоский камень. Встал и взял его. Это явно напрягло мужика. — Ты, это, без глупостей. Я и навалять могу. Да и Инясу только дай повод помахать кулаками. Иняс, сидевший на земле с закрытыми глазами и упершийся головой в край телеги, не производил впечатление ни мастера кулачного боя, ни человека, собиравшегося отстаивать хоть что-либо в имуществе, которое явно ему не принадлежало. Джорри без объяснений вытащил обломок оси из бесполезного колеса и, опустившись на колени перед завалившимся углом воза, попытался его выровнять. — Да тут ничего не сделаешь. К кузнецу надо, — проговорил мужик под натужное пыхтение Джорри. — Да что б тебя! — Он не выдержал и сам приподнял неровный край, заставив закачаться конструкцию из клеток. — Видишь?! Юноша тут же уперся плечом в днище, создавая дополнительную опору, после чего одной рукой соединил стальной штырь с обломком, а второй протиснул плоский камень между железом и деревом. Мужик, пытающийся следить за его действиями, явно принимал его либо за дурака, либо за сумасшедшего. Пальцами свободной руки Джорри нежно поглаживал щель между двумя железными цилиндрами, а потом, не прекращая этого движения, начал медленно опускать руку. На кончиках подушечек пальцев прямо под ногтями почувствовалось привычное покалывание, а затем тепло. Он закрыл глаза. Фокусировать столько жара в одном месте было трудно. Он никогда такого не делал и не мог быть уверен, что не сожжет всю телегу вместе с пеструшками. — Чтоб Акхар меня раком поставил… — пораженно протянул мужик, смотря, как в месте разлома ось раскаляется докрасна. Для этого ему пришлось здорово изогнуться назад и вбок, но телегу он все еще держал крепко. Джорри медленно выдыхал сквозь сжатые зубы, он весь обливался потом. Плавить металл — это не то же самое, что вызывать огонь из воздуха. Не говоря уже о том, что руку, придерживающую конструкцию, начинало ощутимо печь, несмотря на то что он фокусировал жар только в одном месте. Когда жжение стало невыносимым, он все бросил и вывалился из-под телеги, надеясь, что у него все получилось. Ладонь была ярко-розовой. — Иняс, так? Водой ось полей. Живо! — приказал он тоном, не терпящим отказа. Юноша, завороженный происходящим даже больше своего старшего спутника, сразу исполнил приказ. — Гы, — только и вымолвил мужик, глядя на целехонькую ось, от которой шел пар. Пораженные случившимся владельцы телеги молча установили колесо на полагающееся место, после чего квадратный мужчина без церемоний так смял в объятиях Джорри, что тому оставалось только помолиться за свои многострадальные ребра. — Мастон. Мастон Фенил меня звать. Ох, вот выручил, вот молодчик. Что ж ты сразу не сказал, что ты заклинатель, парень? — Джорри, — прохрипел молодой человек, будучи совершенно без сил для игр и образов. — Отпусти меня, будь другом. — Ха! Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Эти скоты мне б сказали, что ее нельзя починить, что расколется совсем, и заставили бы новую телегу покупать. — Радость Мастона пересилила всякую бережливость. — Как тебя отблагодарить? Не успел Джорри напомнить о просьбе подбросить его до города, как его живот весьма громко сообщил о награде, которой жаждет он. Мастон, сын Фенила, понимающе кивнул. Спустя буквально десять минут ослы уже тащили телегу, полную пеструшек, которые то ли поняв, что они покидают лес, то ли по другим суждениям, таящимся в птичьих мозгах и известным лишь Богам, начали квохтать. Сзади телеги, болтая ногами и жуя соломинку, сидел Иняс, прислушиваясь, но не участвуя в разговоре своего нанимателя и заклинателя первоосновы. Мастон, правя телегой, рассуждал и делился наблюдениями, так как был человеком до крайности болтливым, однако от общения с ослами была бы большая отдача, чем от Иняса, о чем мужчина несколько раз упомянул, совершенно не постеснявшись, что последний его слышит. Джорри надеялся, что смог проявить себя собеседником хорошим и сведущим, но больше был занят уплетанием хлеба и вареных яиц, попеременно запивая их то водой, то содержимым любезно предоставленного бурдюка Мастона. — …У одного моего кореша сын тоже с металлом ладит. Но не без рук. То есть он прямо гнет и распрямляет самые толстые прутья. Ты мог бы мне сказать, что для этого не надо быть человеком металла. Но ты бы его видел! Он даже ниже тебя и в два раза худее, так что тут не только в силе дело. Ха! — Он хлопнул Джорри по спине. — А вот в моей семье нет никаких стиев, хотя было бы полезно. Я сам живу в Тресте, тут не очень далеко, если по «народной» дорожке на Широкую выходить. Меблю мы делаем. Слыхал о трестской мебле? Я подушки в основном набиваю, моя жена красиво их обшивает, иногда нам даже такие дорогие ткани для этого привозят для всяких заказов знати — ты бы видел. Но я вот уже несколько лет что делаю. — Он подмигнул, желая поделиться хитростью, которой крайне гордился. — Я кур всегда в начале лета покупаю. Благо клетей и корма завались, да и птичников знакомых много. А после празднеств-то, знаешь ли, мало что в заведениях остается, а народу-то кушать хочется. Вот и получается, что если прямо к первому дню приехать, то можно ого-го сколько на птицах наварить! Даже декады на дорогу в одну сторону не жаль! Только места знать надо и людей. И перышки-то при мне остаются. — Но в этот раз вишь, какая зараза приключилась! — продолжал предприимчивый мебельных дел мастер. Джорри ел. — Просто взяла и разломилась! Ни кочки, ни ухаба, просто хрясь — и все! И прямо на середине пути, что ни туда и ни сюда! Ох, ну и натерпелись мы с Инясом! Все тело ломит, спина болит жутко, а эту дуру еще тащить и тащить. Еда нормальная кончилась, только это вино, что ты сейчас пьешь, я схоронить решил. Приезд отпраздновать. Но ты молодчик! Заслужил. — Мастон тоже с чувством приложился к бурдюку. — Эх, хорошо! Хороший ты парень. На днях вот хлебом разжились от встречных путешественников. Так те нет чтоб за так накормить да с телегой помочь! Выменивать еду на птах пришлось да торговаться на чем свет стоит. Но все же легче стало. А до этого — ух, натерпелись, конечно. Я даже не думал, что может от птичьего мяса и яиц воротить начать. Этот болван грибов еще каких-то нажарил и чуть не издох мне тут… И времени сколько потрачено… Какой уж тут заработок! Теперь бы хоть свое вернуть! Вот никогда особо не верил в про́клятый седьмой месяц, а теперь, клянусь, не буду ездить в последний год Эпохи. Не дело это — День Лета в лесу встречать. — А? День Лета рошел? — перебил Джорри нескончаемый поток речи. — Давненько ты, видать, плутаешь, парень. Двенадцатый день сегодня, если я не сбился в счете. «Тринадцатый», — негромко буркнул Иняс. Мастон, не оборачиваясь, отмахнулся от него и снова обратился к Джорри: — Но что я все о себе. Расскажи-ка уж, как забрел сюда, да еще и такой рукастый. И откуда взялся? — Угадай, — усмехнулся разыскиваемый вор, стряхивая со штанов яичную скорлупку. — С какой радости? — не понял мужик. — Тебе потеха в пути, а не рот пока для ругого нужен. — С этими словами он впился зубами в очередную краюху. Мастон засмеялся. Джорри знал, что за экономию чужих денег и времени явно заслужил симпатию. — Ладно, потеха так потеха. — Мужик еще раз внимательно оглядел Джорри, казалось полностью поглощенного уничтожением запасов подушечных дел мастера. Этой простой игре его научил Дрозд. Конечно, не со всяким выходит так откровенно и не всегда в ней есть нужда, но в итоге — человеку проще всего поверить в то, что он придумал сам. К тому же новые идеи весьма вдохновляли. — Ты с юга. Но говоришь справно. Так знать из южных провинций говорит. Но ты явно не благородных кровей, — начал Мастон. Джорри едва не поперхнулся. Он дважды вполне успешно притворялся мином и крайне этим гордился. Но разведению сора о том, что́ нужда и бедствия делают с людьми самых высоких сословий, он предпочел еще раз приложиться к бурдюку.Попутчик продолжал, беря продолжительные паузы на раздумья: — Значит, в доме служил. И часто с господами беседовал. — Верно. — Джорри откинулся на клетки, поняв, что больше не сможет ни кусочка в себя запихнуть, с чувством рыгнул и прикрыл глаза. Он был так сосредоточен на утолении голода, что даже не заметил, как захмелел. Легкое головокружение и приливший к лицу жар быстро овладевали им, окутывали дремотой. Как же ему было хорошо! — Так, а здесь-то ты как оказался? — Чернорабочим отправили, — ответил Джорри, убаюкиваясь от мерного покачивания телеги. — Хм. Я только в толк не возьму, на кой он тебя так далеко послал? В любой кузне человеку металла будут рады. И зачем тебя вообще отсылать? Может, ты и мелковат, чтоб землю пахать от зари до зари, но неужто не могли снарядить тебя те же плуги чинить… Так что большой вопрос, в выигрыше ли твой господин. Но я человек простой, в делах умов благородных не сведущ. Не обижайся только, оборванный бродяга из леса. Странно это. То ли острые клювы, заинтересованные содержимым шерсти нестираного кожуха, заставили Джорри вновь сесть прямо, то ли осознание того, что, пока Мастон делился своими наблюдениями, ему следовало понаблюдать за Мастоном. Нападки со стороны мастера мебельных дел были не особо обидными и сказанными не нарочно, но характеризовали мужчину как человека недоброго. А его предприятие с птицей — как готового наживаться любым способом. Да и внимательность он проявил удивительную. Джорри пожалел, что назвал ему настоящее имя. — Ружбу, д-дружбу я с сыном господским водил, погодки мы. Не равилось это мину, — осторожно начал юноша, пытаясь заставить осоловевший мозг придумать складную байку. — Вот только средств бы он еще на этот путь достаточно выделил, да? Джорри понял, что по собственной неаккуратности почти лишился доверия. И оказавшийся с другой стороны телеги бурдюк, перегороженный квадратным телом, был лучшим тому подтверждением. Юноша подумал было сказать, что его обокрали, но понял, что это не поможет общей ситуации, несмотря на то что было правдой: все поделенные с Еремией деньги он потерял в селе, до которого они из-за кобылы не добрались всего пяти верст. Там местный зубодер за несколько монет лихо вправил ему нос. А оставшиеся медь и серебро куда-то подевались за те несколько минут, что Стенолаз после лечебной манилупяции был без сознания. Но, к счастью, хотя бы умелец справился блестяще, что стало заметно в попадающихся зеркальных поверхностях со схождением отека: даже горбинки не осталось. — У господина были причины, — тихо сказал Джорри, все-таки придумав способ разрядить обстановку. Он хитро улыбнулся и сделал то, что любил и умел больше всего. Благо в лесу было много времени для самосовершенствования. Выставив вперед ладони, подобно просителю, он стал медленно разводить их. Над руками примерно на уровне его лица в воздухе появился огонь. Трепыхаясь, он закруглялся и принимал форму словно объятого пламенем шара. Джорри начал медленно переворачивать ладонь тыльной стороной вверх — шар вытянулся в форму яйца; резко приподнял руку — яйцо лопнуло со снопом искр, но пламя так и осталось в воздухе, став круглым птенцом; поигрывал пальцами, чувствуя податливую стихию, — птенец открывал нечеткий клюв в безмолвном крике и махал маленькими крылышками. Молодой человек был очень сосредоточен, поэтому не сразу заметил, что телега больше не едет, а юноша, помогавший Мастону, стоит на земле справа от него. Птенец превратился в птицу. Повинуясь движениям рук кукловода, размашисто раскинул языки пламени — крылья — и взметнулся ввысь. «Слишком высоко». Джорри почувствовал, что теряет связь с огнем, и резким движением распял огненную тварь словно на гербе, после чего позволил воздуху единым красно-желтым потоком разметать свой труд по небу и дать ему исчезнуть. Хотя он так и не смог воплотить свою задумку с падением ястреба за добычей — а в отдаленном будущем со вставанием из земли прекрасной девушки, что придало бы представлению глубокий смысл, — Джорри остался доволен своей работой. Зрители еще минуту продолжали пялиться в точку на небе, где языки пламени пожрали огненную птицу: Мастон выронил поводья, а Иняс широко раззявил рот. Соломинка, которую он до этого посасывал, прилипла к губе и не выпала. — В жизни красы такой не видел, — наконец выдохнул хозяин кур. А потом закричал: — Обалдеть прям! И добавил еще пару слов, нечасто используемых для описания чего-то хорошего. — Господину Ашилю Гюставу си Б-брису-мио тоже равилось, — осклабился заклинатель огня. — Даже когда я нечаянно конюшню с-спалил. А вот хозяин усадьбы, мин Гюстав Донатиан си Б-б-брис был в ярости. Убил бы, кабы его сын за меня не заступился. Как собаку на улицу вышвырнул. И казал, не крывая, мол, посылает так далеко в надежде, ч-что в пути я дохну. Сотню палок еще догонку дал. Такая вот история. Молодой человек говорил подчеркнуто равнодушно, явно давая понять благодарной аудитории, что пытается скрыть болезненность темы. Мастон Фенил чуть ли не со слезами обнял его и предложил уже почти пустой бурдюк. — Да за такую красотищу и дом сжечь не жаль! — выпалил он, пока Джорри приканчивал вино. Разумеется, препринимателю было неведомо, что мин Гюстав скончался уже лет пять как, а мина Ашиля молодой человек ни разу в глаза не видел. — Слушай! Слушай! Мысль какая! Двоюродный братец жены моего дяди театр держит в Хуадад-Сьюрэс. Он тя богаче иных минов сделает с такими-то чудесами! Окрыленный собственной идеей, мужчина звучно зацокал и хлестанул ослов, возвращая телеге привычное покачивание. — Пасибо! Но у меня уже есть ланы… — ответил почти что со смехом Джорри, никогда не бывавший в театре и не очень понимающий, как его умение соотносится с чтением высокопарных текстов, или что там в этих театрах происходит. Однако смешок застрял в горле, и юношу вдруг пронзил холод, словно распаленная внутри крепким вином печь неожиданно исчезла. Иняс здорово накренил телегу, забираясь на нее, но Джорри вцепился в ее борт намного сильнее, чем это было нужно для удержания равновесия. Он вдруг осознал, что понятия не имеет, что ему делать в Хуадад-Сьюрэс. «Как выглядят люди Паука? Где они собираются? Насколько опасно задавать такие вопросы? Есть ли у главы севера враги? Какой шанс на них нарваться?» Наверняка Еремия знал, куда податься в городе. А если и не знал, то догадался бы быстро и легко. Но в момент расставания ему было не до дачи подробных инструкций. «Расчувствовавшийся эгонистичный сукин сын». Джорри закусил губу, понимая, что его злость, может, и оправдана, но не справедлива. Почему он до этого момента в упор не видел проблему? Растерянность, отразившаяся на его лице, была прочитана Мастоном по-своему: — Если тя господин твой на конкретную фабрику послал, то не стесняйся. Нистов все устроит. Он тот еще пройдоха, хоть и зазнается, но родня полезная. Ты ему ток бумаги дай, он все прочтет и организует. Господам всегда побоку, где ты будешь пахать, ежели им хоть на медяк больше денег слать будут. Я думаю, Нистов самый хваткий из моей родни. Не ссы, в общем, Джорри. — Ну, не наю, наверно, можно попробовать… — Молодой человек слабо улыбнулся и получил одобрительный хлопок по спине. Голова казалась неприятно пустой. — А сомнения эти брось! Не твого ума дело. Пусть господа разбираются, в дураках не останешься, отвечаю! — продолжал искушать его Мастон. Неожиданно он спросил: — Как отца твого кличут? — Вироном з-звали. — Джорри Вирон! Только послушай, как звучит. Это тебе не Джорри Земля-к-которой-ты-привязан. Я тебе говорю: ты как только эту штуку Нистову покажешь, даже торговаться не стесняйся! Глядишь, и ты уже выкупил себя, и что хочешь делай — свободный человек. Ты ток ему сказать не забудь, что я тебя послал, ну чтоб разговор сразу клеиться начал. Пытаясь склонить новоявленного чернорабочего нарушить наставления господина, Мастон продолжал говорить что-то еще. Он не знал, что юноша уже решил пойти в этот театр, так как, во-первых, слова лысеющего мужика прозвучали очень притягательно, а во-вторых, больше беглому крестьянину и вору идти было некуда. А смятение на молодом лице вызывалось размышлениями Джорри о том, насколько могли быть важны бумаги, которых у него и в помине не было.