ОСКОЛКИ

РУКОВОДИТЕЛЮ IT И РЭР ОТДЕЛА КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИ ЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

...Считаю подопытного (внутреннее имя [notfound]) непригодным для дальнейшего участия в блоке экспериментов проекта [notfound]. Протокол «Осколки». Поместить в среду Аномальной Зоны Отчуждения для дальнейшего наблюдения.

…Переоборудовать бомбоубежище штаба ВЧ 12/83 под т. н. «бар» – в целях конспирации Куратор (внутреннее имя [notfound]) становится т. н. «торговцем».

Старший научный руководитель киевского филиала НИИ ЧАЗ Рубинштейн.  

      Больше всего он ненавидел свою работу – работу, которую не выбирал. Конечно, можно долго разводить демагогию, типа «выбор есть всегда»... Нет, не всегда. Порой случается такое, что обстоятельства и так называемые люди вынуждают тебя к определенным действиям – но вот насколько это оправдание справедливо даже по отношению хотя бы к себе... Да и могут ли тут вообще быть оправдания...       Он все еще не мог без ужаса, без ебучего удушающего как спрут, как холодная безнадежная глубина ужаса вспоминать то время: второй год ординатуры в, наверное, без преувеличения самой крутой клинике страны, он в десятке лучших студентов, талантливый физиотерапевт и несомненно замечательный врач, все наконец-то наладилось в жизни, наконец-то встретил действительно своего человека, все понимающего, наконец-то...       Да, Ксюша действительно все понимала, и что самое главное – принимала. Знала, что некоторые особенности даются от природы, они не могут быть неправильными, как не может быть неправильным синий или желтый цвет. Понимала, что даже навязывание некоторых вещей не имеет никакого смысла – потому что физически невозможно, природой, блять, задумано, что эти вещи невозможно никак навязать, – но не заставить скрывать, ненавидя себя.       Понимала, что в такой стране нельзя давать даже намека на эти самые особенности.       Понимала и принимала, потому что сама была такой.       Понимала... Он все еще не мог без ужаса, без ебучего удушающего холодного ужаса вспоминать, что было потом – что сделали с ней, с Ксюшей, а потом пришли и за ним...   Склонившись над столом, одной рукой до боли вцепился в кудри – и сам не замечал той боли и судороги в сведенных пальцах. Бездумно уперев взгляд в бумажки, Тиша раз за разом вспоминал про полученное утром сообщение от руководства НИИ, перебирал в голове события последних лет, отсутствующе скользя глазами по строчкам. «Расход – приход», «получено единиц», хуе-мое, мутантовы яйца… Кому нахре сдались эти отчеты?       Поганый из него, видимо, торговец – плевать ему, как много рублей, гривен, шекелей, – похуй, сталкеры потратят на пойло и жратву в его блядушнике, как много он заработает на спекуляции артефактами…       Даже не он, ведь почти все средства, полученные со сталкеров, – не важно, от того, что они купят выпить-сожрать-собраться или какие артефакты приволокут продать, – почти все это пойдет на счета НИИ. А уж этим-то точно – два дождя в маю и агрономия по хую…       Столбцы символов мелькали, но внимание на них не концентрировалось. В какой же, блять, момент все опять пошло по пизде?       – Тиш? Все нормально? – Он отвлекся на голос, поднимая глаза: в двух метрах справа, в проеме боковой двери, стоял Яша – бармен и одновременно правая рука торговца.       Внутри сразу как будто потеплело. Знал бы ты, Яшенька, какой пиздец у меня внутри и как мне все это надоело...       Захотелось послать все нахуй и просто подойти и крепко обнять его. Или – еще лучше: притянуть его ближе, усадить себе на колени, провести кончиками пальцев по острым скулам, шепча, как сильно его любит, медленно-медленно поцеловать и...       Нельзя, сам себя одернул Тихон.       Но от этого «нельзя» хотелось только сильнее – чтоб пропустить между пальцев мягкие темно-каштановые волосы, чтоб, блять, задохнуться, от переполняющей изнутри нежности, аккуратно прикусить куда-нибудь в шею, прижать к себе близко-близко, заласкать его всего, залюбить, чтоб плавился под руками, чтоб аж заскулил, чтоб...       – Но... кхм… – Горло почему-то вдруг пересохло, стало как-то жарко. – Нормально, Яш. Случилось чего? – Он во все глаза смотрел на бармена и никак не мог себя заставить не думать о том, какие у Яши губы на вкус, насколько громко бы он под ним, Тишей стонал... Блять.       Торговец закинул ногу на ногу, придвинувшись ближе к столу, снова посмотрел на ненавистные бумажки... Хорошо, все-таки, что в кабинете, – не ври себе, директор херов, в норе, – у него полутемно, и Яшка не заметит его стояк. Наверно.       Молчание как-то затянулось и Тихон, снова подняв взгляд, вдруг с ужасом понял, что Яшка на него буквально пялится – смотрит прямо и пристально, внимательно так смотрит, не моргая, и от той нежности во взгляде Тишу как волной тепла окатило.       – Яш? Так что?..       – А? – Бармен даже дернулся немного, улыбаясь чуть смущенно, и персиковый румянец пополз пятнами по его ввалившимся щекам.       Блять, какой же он милый, думает торговец, буквально заставляя себя отвести взгляд. Интересно, он так же покраснеет, когда я буду растягивать его, рассказывая, как сильно его хочу, какой он узкий, сладкий и горячий внутри?       Да блять!       – Случилось чего, говорю? – Произносит Тихон хрипло. Не понимает, заметил ли Яшка что-то такое... Вроде не заметил.       – Да пока нет, – Яша нервно переступил с ноги на ногу, входя и прикрывая дверь, – там квад долговцев явился, злые, как стадо снорков, хрен их знает, не устроили бы чего, ты же знаешь, – он подошел ближе, привалившись к столу бедром, влажно блестя глазами. – Тиш...       – А?       – Ну я же вижу... Что случилось?       Тихон как в ознобе вздрогнул и передернул плечами... Что там могло случиться… Что-то внутри кольнуло от собственной неискренности, от невозможности признаться, от страха сказать всю правду. Видит он... Психолог, блять.       И ведь не скажешь начистоту целиком и полностью – подписка о неразглашении, еби ее через три аномалии... Тут, в Зоне, все мутирует и даже стены, блять, отрастили уши – нельзя ведь слова лишнего сказать, потому что явятся цепные псы этого очкастого козла...       Что тебе видно, Яшенька? Что я в ахуе от одной фразы «протокол Швабра»? Что я в ахуе и не знаю, что делать, потому что моральные уроды с безумным садистом во главе заставляют меня убить друга? Что я, блять, в ахуе от того, что не могу тебе признаться, что из меня сделали чудовище и у меня теперь просто нет выбора?.. Что я ненавижу этих «людей»?       Что я пиздец как хочу тебя прямо сейчас усадить на этот стол, зацеловать всего, снять с тебя все эти тряпки, долго растягивать, чтоб ты совсем извелся, а потом трахать медленно и сладко, чтобы ты сорвал голос от стонов, сжимался, дрожал, скулил мне в шею, умоляя ускориться, и похуй, что нас будет слышно в помещении бара, похуй, что тебя ждут люди?..       – Ничего, – ответил как-то сипло, отводя взгляд от черных глаз напротив. – Иди работай, а то еще монолитовцев для полного комплекта хер принесет.       Бармен замер на мгновение, как будто от удара сжался, закусил губу, пристально смотря. Он стоит слишком близко, Тиша чувствует тепло его тела, видит, как от дыхания тяжело вздымается грудь, слышит новой частью себя, как заполошно колотится у Яшки сердце, как пульсирует артерия на шее, и едва себя сдерживает, чтобы подтащить его к себе – чтобы уселся на него, Тихона, верхом, притерся бедрами, запутал ладошку в волосах…       Тихону вдруг показалось, что Яша видит его насквозь, знает и не боится твари внутри него, все понимает, видит его ложь и все его внутренние пререкания с собой, его желание...       Нет, даже не желание – звериную похоть, и как будто на самом деле о чем-то догадывается – как будто бы он и сам хочет, сам не против вот прямо сейчас, сию секунду раздвинуть перед ним ноги, чтобы Тиша его заласкал и затрахал прямо на этом столе, глубоко, с оттяжкой, входя на всю длину, не сдерживаясь, потому что и сам он, Яша, этого хочет...       – Ну, как знаешь, начальник, – Яша резко развернулся, уходя, сильно дернул тяжелую дверь. Обиделся, подумал Тихон, щас еще и дверью саданет. Но нет, Яша как тень выскользнул из помещения, лишь тихо скрипнул пересохший доводчик.       Блять, да будьте вы все прокляты, уроды ебаные. Зона вас накажет.         Только совсем недавно он в полной мере начал осознавать – вспоминать, – масштабы произошедшего пиздеца. Он не понимал, как с виду здоровые люди могут творить такое.       Этому даже слова не придумали – то, что сделали с ним, с Серегой, с Димкой... Сколько их еще таких? Сколько сломанных и покалеченных бродит по Зоне?       Эта группа ведь не единственная была, и это далеко не первый проект, пошедший как-то не так – он ведь видел документы, знал, что у Киевского филиала есть отделения даже непосредственно в Зоне – он и думать боялся, что могло твориться внутри Периметра в этих лагерях, если в Войно-Ясенецке , что находится в нормальном мире, делалось то, что делалось…       А ведь они, все эти безнадежно покалеченные, что в отчетах цинично были объединены в протокол «Осколки» как больше ненужный материал, они наверняка не помнят того кошмара – смертельных доз облучения, экспериментов по вживлению артефактов, операций без наркоза или хотя бы местной анестезии...       Не помнят, потому что они Осколки – Осколки людей, отработанный материал, непригодные подопытные – или как там писалось сухим конторским языком в штатных отчетах на имя этой крысы поганой Рубинштейна?       И ведь что самое страшное – от них, этих уродов, не сбежать. Рыба гниет с головы, но по-настоящему страшно становится в тот момент, когда эта гниль культивируется и поощряется, чукча – не ученый, чукча – аферист, передавай всем «салам», и машина бюрократии разгонится и наберет обороты...       Тиша не знал, как по-другому объяснить весь этот пиздец.       И главному руководству Московского института все нравится, ведь на бумажках все красиво – и целевые средства реализуются согласно планам, и проекты работают так, как надо – подтверждаются даже самые смелые гипотезы, «чудеса Зоны на службе прогресса», шаг за шагом в прекрасное будущее, ручные Квотерблады уберут всех недовольных, и вот это вот все...       Но это ведь только на бумажках – видят ли все эти А-Янусы и У-Янусы ужас реальной картины? Уроды, блять. Тиша не был уверен, что Директор дал бы разрешение на такие эксперименты на людях.       Они с главным были знакомы довольно хорошо еще со времен учебы его, Тихона, в Сеченова, – и он производил впечатление далеко неглупого человека, гуманиста даже. И едва ли можно было бы подумать, что Директор мог не то, что позволить, – хотя бы допустить мысль о том, чтобы в стенах такого заведения, как НИИ Чернобыльской Аномальной Зоны, над живыми людьми, как над рассадой какой-нибудь, ставили такие опыты, буквально отрезая кусок живой плоти и изолентой и волчьей лозой приляпывая какую-нибудь там «ночную звезду» (обязательно, правда, все предварительно обработав водным хлоргексидином и экстрактом слюны чернобыльского пса – и это даже не шутка: вытяжка имела доказанную эффективность и дезинфицировала лучше спирта, при этом не давая ожога на слизистые).       Но самое чудовищное во всем этом беспросветном кромешном мраке – знать, что ты, вот лично ты, такой открытый и хороший, с золотыми кудрями с ранней проседью и добрым взглядом, принимал во всем этом пиздеце непосредственное участие – да еще и как надзиратель сраный, не понимая, правда, очень и очень многого… В частности, не понимая, какие могут быть последствия. Это даже не оправдание, не попытка обелить себя хотя бы в собственных глазах – просто констатация факта.       И как не отмахивайся трусами – ты тоже виноват в случившемся, потому что принимал во всем этом непосредственное участие. Знал, что делаешь, знал, что делают так называемые коллеги, но никак не помешал, не остановил их.       Потому что ты тоже этого хотел?..       И ебучая выученная беспомощность не давала даже шанса, даже возможности допустить мысли отказаться, сбежать и забыть – Тихону давно мягко намекнули, что выйти из проекта он сможет либо по успешному его, проекта, завершению, либо только вперед ногами.       И однажды с возрастом вдруг понимаешь, что пиздец как жалеешь о сделанном, которое перекроить невозможно, и не поможет тут ни Монолит, ни Черный сталкер, ни Зона...       Тиша конечно же знал, что рано или поздно они задействуют протокол «Швабра». Предполагал – ведь если эту хуйню дендрофекальным методом в спешке создали – то, наверное, не просто так. Знал, но все равно надеялся, что этого не произойдет. Надеялся на что? Что в этих так называемых людях, занимающихся так называемой наукой, не атрофировалось хоть что-то человеческое – ведь не убрали же Осколков сразу?       Тиша внутренне все равно верил, что они все-таки хорошо подумают, соберут очередной (или внеочередной) консилиум науки о науке, найдут способ восстановить... Подопытных? Даже в этом наименовании, – «подопытные», было что-то настолько людоедское, будто речь шла не о живых людях, а о колонии микроорганизмов в чашке Петри.       Конечно же – все изначально задумывалось с благой целью: типа, все самое плохое от Зоны для всего самого хорошего человечеству, лучшая версия хомо сапиенс, новая ступень эволюции, человек, что не знает боли, страха и усталости, что способен будет одной мыслью, одним только своим видом уничтожать толпы врагов...       Только со временем он понял, насколько все эти идеи пусты, бессмысленны, чудовищны, что как будто кто-то уже пытался сделать подобное, что ничего хорошего в этом всем не было, нет и быть не может, как не существует никакого большего или меньшего зла: это всегда зло, как его ни называй, какими бы соблазнительными не выглядели перспективы, каким бы свежим не казался взгляд на КамАЗ с навозом – это все равно корыто с говном.         Слишком поздно он это понял.       Почему же, блять, провальный опыт предыдущих исследований и опытов, тысячи, если не миллионы, искалеченных, два взрыва на ЧАЭС, огромные площади, зараженные радиацией и еще хер знает чем, некоторые виды мутантов, что по всем признакам были людьми – Стрелок (или Меченый, хрен их разберет с их диссоциативным) же находил документальные тому подтверждения, находил покинутые в спешке лаборатории, – почему же все это не научило хоть чему-то, не дало повода хотя бы задуматься?       Тиша не знал.       Тиша заебался хранить эту тайну – и ладно бы просто хранить, делать вид, что ничего такого, в принципе, что с этим можно как-то жить, заложив совесть в ломбард, чукча – не человек, чукча – дешевка, но за руку не поймаешь, может откусить…       Главное – не вспоминать слишком часто и максимально сдерживать себя во время Выброса и несколько часов после, когда Зов нестерпимо влечет на поверхность, чтобы слиться с другими в гоне...        Тиша изо всех сил, блять, пытался не думать о сообщении, что получил утром, где было только несколько слов. И раз за разом читая эти несколько слов, он буквально чувствовал, что мир вокруг в который раз сворачивается в спираль и все летит под откос, как сходящий с ебучих рельс поезд.       Тиша и думать боялся о том, как и что после этого будет. Конечно же, следом свалилась вторая эпистола с подробными инструкциями – что делать, как и кому говорить, что и когда предпринять...       Тиша знал, что Пироману тоже написали.       И еще он знал, что скоро Пиро всенепременно заявится.       И этого Тиша боялся пиздец как.       – Ты уже в курсе? – Сталкер влетел ураганом, с ноги шибанув дверь.       – И тебе, привет, Сереж, – будничным тоном ответил торговец. Им вдруг овладела какая-то холодная меланхоличная отстраненность, точно это был уже не он – снова пришел кто-то новый, слабо знакомый, как будто задушено-злой, точно не спавший несколько лет подряд.       А ебал я ваши дрова, подумал Тихон, ничего делать не буду. Пусть приходят и арестовывают. Если осмелятся. Они ведь наверняка подозревают, что если и у Димки активизировались способности, то недолог час, когда я и...       И, вздрогнув, он вдруг с той же холодной отстраненностью дереализации понял: опять хочется крови.       Главное, чтоб Яшку не тронули. Если меня убьют, похуй, он забудет все, надеюсь, забудет обо мне, он сильный, он справится...       – Тихон, блять! – Серега в один шаг преодолел расстояние, треснул ладонью по столешнице, только торговец даже не вздрогнул – он за доли секунды предвидел каждое движение сталкера, но... На Пиромана было страшно посмотреть: настолько злым Тиша, наверное, никогда его не видел.       – Ты хоть понимаешь, что это значит?       Торговец мазнул по нему отсутствующим взглядом: понимает ли он?       Да, он охуеть как хорошо это понимает!.. Он пиздец как хорошо понимает, что должен будет убить друга и его, походу, парня... И он пиздец как хорошо понимает, что его тоже убьют.       – Что молчишь, Куратор? Или у тебя другие инструкции? Эти уроды снова накатали очередной протокол? Заплатят тебе тридцать сребреников? – Тише показалось, что он буквально видит черный ареол вокруг сталкера.       – Какие тут могут быть инструкции, Наблюдатель...       – Я не... Блять, – Пиро, тяжело вздохнув, опустился на стул, закрыв лицо руками, сжался в комок. Ярость его словно за секунду прошла.       – Я, блять, думал, что все, что про нас забыли и можно как-то дальше существовать со всем этим... Он же все еще ничего не помнит, Тиш. Даже вспоминать вроде как не начал.       Торговец невесело усмехнулся. Да, этот ебучий протокол – не хрен псевдособачий: про восстановление памяти там и слова не было, а вот активация способностей – это первая и главная причина для применения протокола, потому что, как думал Рубинштейн, эта самая активация спонтанно утраченных навыков – худший из возможных сценариев...       Потому что может означать только одно: изменение пошло дальше и контролировать его нет и не будет теперь никакой возможности уже окончательно, – а, значит, в итоге это Осколка может превратить в сверхмутанта, сокрушить которого будет невозможно...       Речи о том, чтобы вернуть ставших Осколками в проект обратно, конечно же, не шло – они всё, восстановлению не подлежат. Какие тому доказательства? Рога, очки и копыта – вот его доказательства. Или вообще не надо никаких доказательств, если это сказал Рубинштейн.       – Мы ж ведь только жить более-менее нормально начали... Знаешь, я и не думал уже, что смогу спать спокойно после всего, но Дима, он... Блять, – сталкер с силой трет лицо и на порозовевшей коже отчетливо становятся видны белые пятна.       Пиро такой же Осколок, только вроде как без природной предрасположенности, потому и перевели его не в наш класс эксперимента: симбиоз с изломом не получился, только вместо гипертрофированных частей тела вылезла ахромия .       – Что мне делать, Тиш? Я ж, блять, люблю его... У меня ж рука не поднимется его... Я не смогу ему ничего... Не смогу его...       – Не сможешь его убить? Ну, дружище, у тебя нет выбора, – Тихон выпрямил спину, переложил стопку бумаг с левого края стола на правый. – Да, что на тебя он воздействовать не может, конечно, хорошо… Но он совсем скоро станет опасен, ты же сам это прекрасно знаешь. Так что... Таково твое предназначение, Наблюдатель. Правила есть правила...       – Да в рот ебал я эти правила! Какие нахуй правила, ты издеваешься? – Пироман говорит это так удивительно ровно, что Тиша и сам в шоке – но он видит, какая буря творится у сталкера внутри: в нем столько чувств, его рвет изнутри, это похоже на черно-красное чадящее пламя, что едва сдерживает белая кожа, оно вот-вот выплеснется через край, чтобы объять, затопить всю Зону, а потом и весь остальной мир...       Не иначе у него тоже началось...       – Успокойся. Ты думаешь, мне это нравится? – Тихон наконец-то смотрит прямо в глаза сталкеру, и Пиро на мгновение как ледяной волной окатывает на контрасте того, как спокойно все это говорит Тиша и какая ярость плещется в его взгляде. – Сижу тут блять, как в зиндане… Думаешь, мне приятно делать больно человеку, к которому у меня вроде как чувства и которые вроде как даже взаимные?.. Думаешь, мне приятно его отталкивать, потому что я чудовище – еще немного, блять, и щупальца на жопе расти начнут?..       Голос его звучит все громче и громче.       – Думаешь, мне нравится во время Выбросов корежиться, а потом кровь с водкой жрать, чтоб хоть немножко попустило? Ты же сам видишь, – намного глуше вдруг произносит Тихон, – нам всем становится только хуже, – он будто сам себя убедить пытается, – и тебе, и ему... Рубинштейн не ошибался – нам уже ничто не поможет... Даже Зона... Даже Монолит тут бессилен. Нас не склеить, Сереж...       Тиша замолкает, снова бессмысленно пялится в стену. Очень странное состояние – какой-то непонятный ментальный голод и зудящая отстраненность... И этот, новый, что так долго спал внутри – он с каждым Выбросом становится все сильнее… Да, ему определенно становится хуже. Наверное, это напоминает ломку, думает Тихон, и в повисшей тишине отчетливо вдруг слышит биение сердца Пиромана.       Он буквально видит, как по жилам течет кровь... Горячая, сладкая кровь, в ней так много тепла, такого нужного кислорода и гемоглобина, и всего-то нужно перегнуться через стол, вонзиться зубами в шею, у Сереги кожа тонкая, вот, под воротом сталкерского комбинезона видны старые следы зубов одного сильно влюбленного Волчары, хоть слепок челюсти снимай...       Тихон понимает, что человеческий глаз физически не способен видеть сквозь плотную ткань уже прошедшие синяки – он видит ментальный след какими-то чужими глазами, но этот кто-то чужой внутри уже почему-то его не пугает.       А это, похоже, означает, что мы становимся одним целым.       Да, всего-то и нужно перегнуться через стол, это меньше сотой доли секунды, сталкер и понять ничего не успеет. Десны аж зачесались, горло саднило. Тихон тяжело сглотнул вязкую слюну. Давай? А, ну давай. Давай хуем не подавится. Ну, тогда давай. Вот сейчас, и...       – И пошел ты нахуй, кровосос старый, – Пиро в секунду подрывается с места, уходит, хлопнув дверью, так, что грохот вдавливает барабанные перепонки, оглушив и словно отогнав эту странную дереализацию.

. . .

ШТАТНЫЙ ОТЧЕТ СТАРШЕМУ НАУЧНОМУ РУКОВОДИТЕЛЮ КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

...Протокол «Швабра». Считаю целесообразным применение вышеуказанного протокола в случае активации аномальных способностей в условиях Зоны у подопытных, ранее включенных в протокол «Осколки». Вышеуказанный протокол «Швабра» подразумевает ликвидацию подопытного с активировавшимися способностями. Ликвидация должна быть осуществлена непосредственно Наблюдателем либо Куратором – в случае активации способностей у Наблюдателя.

Старший научный руководитель киевского филиала НИИЧАЗ Рубинштейн.

      Бар заполнен людьми – не протолкнешься. На автомате сталкер кивает бродягам, которым, помнится, они с Волком когда-то помогли отбиться от кровососа на Агропроме, хлопает ладонью по плечу знакомого наемника Грифа, гаденько скалится улыбкой долговцам, что умостились в дальнем углу.       Хорошо, что они Пиро не видят, иначе – не миновать беды: эти ребята иногда ведут себя хуже гопников в подворотне, хуже кровавой гэбни в тридцать седьмом, за один только косой взгляд – даже намек на взгляд, – могут уволочь в свой застенок, и попробуй потом докажи, что не мутант, а просто поздороваться хотел.       Это и хорошо, что людно и шумно, думает Пиро, скорее всего, нас никто не слышал. Да и кому оно надо? Что это изменит, если и слышали? Помешать этим уродам способен, наверное, только Черный сталкер.       Где же ты, Шухов, когда так, сука, нужен?..       Снаружи сумрачно, висит обычный для Зоны туман. Бушевавшая после Выброса гроза перешла в мелкий противный дождь, что лился сутки и наконец-то закончился, наверное, часа два назад. В воздухе ощутимо тянуло гнильцой и сыростью – запах, уже ставший родным за все эти годы.       На территории бывшей военной части, в просторном бомбоубежище которой располагается бар «Старый Кровосос» – какое, блять, говорящее название, какая, блять, поразительная ирония и тонкость мысли, – пусто, только рядом, у стены, уважно оглядывая окрестности, перебирая пальцами приклад АКМ, курил охранник, – сегодня это был Филин.       На память сразу откуда-то приходит, что он – дезертир, в беспамятстве бежал с ближнего КПП, почти отслужив срочную – до дембеля ему оставалось кантоваться совсем херню, около месяца, и если бы не воля случая, то есть очередной Выброс и очередной – в который уже раз, – прорыв, то смели бы Филина со всем гарнизоном.       А так – не иначе, как чудом не попав в аномалию и на сниданок мутантам, полуживой, с одним сломанным ножом, он дополз до «Старого Кровососа», где Тихон его милостиво приютил и выходил, само собой, не бесплатно, – и вот Филин, так сказать, отрабатывал.       Пироман закурил, перебросившись ничего не значащими фразами с охранником. Дым с горечью оседал на языке, но горечь эта ни в какое сравнение не шла с тем пиздецом, что творился внутри сталкера. Пиро тяжело выдохнул, зябко передернув плечами.       Сталкер посмотрел в низкое темное небо, грудой нависшее над Зоной. Как можно? Если ты мне е г о дала, то забери нас обоих.       Затянулся снова, выдохнул, механически повторил, пытаясь хоть чуть-чуть разобрать комок мыслей в голове, но нихуя не вышло.       Нихуя у меня не вышло. Только и умею все ломать. Да что за... Сигарета, прогорев до фильтра, обожгла пальцы. Блять.       Становилось все холоднее, хочется только одного – домой, в тепло, в пропахший пылью старый бункер, к Димке поближе, чтобы он обнял, зажав между постелью и своим телом, и этот ебучий пиздец в голове отошел на второй план хоть на какое-то время.       Приходит вдруг какая-то совершенно шальная мысль и план рождается сам собой. Прокручивая в голове разговор с Тихоном, Пироман вдруг с ужасом понимает, что тот прав.       В конце концов – у меня не остается выбора.       Надо только забрать из камеры хранения в баре вещь, что нашли в одной из давних ходок в Припять в Универмаге: штука эта каким-то чудесным образом сохранилась за все годы существования Зоны – и как только? Хотя, логично: какому нормальному сталкеру такая хреновина может потребоваться? Волк тогда все смеялся, типа, «Не наигрался? Зачем оно тебе, у тебя же настоящий есть…».       А Сережа ответил ему, что надо – «мало ли, пригодится, жрать не просит, и, если тебе так смешно, дома оно храниться не будет».       Вот, похоже, и пригодилось.       Появившаяся идея отвратительна настолько, что сталкер гаденько усмехается, скрежеща от злости зубами. Правила есть правила. Сам ведь подписался...