ОСКОЛКИ

(Попробуй) Убей меня, убей меня,

И пусть будет рука твоя тверда,

Убей меня, убей меня

      Он и правда очень многого не помнил – просто как кусок жизни отрезало. Он чувствовал в разуме как будто кого-то чужого, что с мучительным страданием не может очнуться, что-то инородное, что не пускает дальше – туда, в прошлое, что-то не давало воссоздать в голове, кем он был до Зоны, как, собственно, оказался в Зоне, что заставило его бежать – да и бежать ли?..       Возможно, Тихон, в прошлом очень талантливый врач, мог бы ему объяснить эти провалы в памяти и какие-то странные мысли, приходящие из ниоткуда, – но всякий раз, стоило задать об этом вопрос, он почему-то прятал глаза и уводил такие разговоры на что-то отстраненное – типа, «звоню я как-то в НИИ по поводу актуальных потребностей в аномальных продуктах Зоны, и спрашиваю их: «А может, вам хрен псевдособачий, а не артефакты?», на что они мне и отвечают, что биологическим материалом лаборатория Института обеспечена на три года вперед».       Откуда Дима мог знать, что Тиша – врач, объяснить он сам себе был не способен. Вроде когда-то в разговоре тот обронил или это только кажется?.. От кого-то слышал или об этом кто-то из близкого окружения громко думал?       И почему же он, кровосос кудрявый, никогда прямо не отвечает на вопросы?..       Еще недавно он счел бы предположения о возможности читать мысли бредом. Да, без исключения все люди, побывавшие на территории Зоны, как-либо менялись, тут спора быть не могло, но мутировать настолько, чтобы слышать то, что происходит у другого человека в голове, подчинять своей воле, наводить иллюз, напугав до полубезумного состояния...       А потом что-то произошло, и он стал воспринимать окружающую действительность иначе.       Это как-то постепенно, незаметно даже для него началось – с простого осознания приближающегося Выброса, с необъяснимого ощущения дрожи пространства вокруг, но не так, как это было у других сталкеров. Ладно, казалось бы, было и было, и че уж там возникать, и это совершенно нормально для всех, кто провел в Зоне не один год – чувствовать приближение такого, – но нет, в его случае это было совершенно не так.       Это было, наверное, похоже на то, когда лежишь на дне моря и чувствуешь малейшее дуновение ветра, что колышет водную гладь. Ласточка, пролетевшая над водой и чиркнувшая по поверхности самым кончиком крыла, поднимает едва видимую морщинку на воде, которая тут же исчезает – но это секундное возмущение, это мельчайшее колебание ты переживаешь всем своим нелепым телом, что тупо болит , будто это уже не ты, а плотно скрученный огромный комок нервных клеток.       Ты с поразительной отчетливостью чувствуешь все вокруг – самое малейшее изменение ощущается масштабным, как ядерный взрыв. Диме первое время казалось счастьем, что такое состояние длится всего мгновение – иначе он просто бы ебнулся окончательно и бесповоротно, и никакие внутренние барьеры психики и самоконтроль уже бы не сдержали и не помогли.       А потом он как будто привык чувствовать постоянную дрожь пси-поля. Начал ощущать Зону лучше… Стал видеть аномалии – но не глазами, не по типичным признакам вроде неправильно ложащихся теней или пылевых чертиков, – на это способен более-менее опытный сталкер, – иначе видеть, будто всем телом сразу, на уровне инстинкта, будто внутри что-то просыпалось.       Пытался управлять мутантами – так хорошо, как у контролера, конечно, не выходило, но ментально удержать каких-нибудь там слепых псов все же было по силам. О том, чтобы подчинить человека – и думать даже не смел: боялся. Когда-то давно имел удовольствие видеть, что происходит с личностью, не выдержавшей встречи с псиоником – это даже не зомби, у тех был хоть какие-то огарки примитивных рефлексов остаются.       То, что однажды видел сталкер Волк – пустую оболочку, биологическую матрицу, которая…       Даже от намека на воспоминания об этой встрече его продирало липким ужасом, что в какой-то мере было странно: вроде как матерый сталкер, кого угодно может своим видом в аномалию загнать, настолько крут, что самую опасную в Зоне тварь – химеру, считает домашней кошкой, а все же до костей тогда проняло…       То существо по виду – заурядный сталкер: обычный мужик, обычная снаряга, обычный среднестатистический сорок седьмой Калахан , ничего примечательного и нового, но…       Глаза, выражение лица, искаженного посмертной судорогой… На него страшно было смотреть. Он сидел, уткнувшись бессмысленным взглядом в одну точку и вроде как напоминал зомбака, чрезмерно, правда, заторможенного, но…       Уже тогда Дима умел чувствовать мутантов – и это существо ментально не было как все остальные порождения Зоны. Оно было пустое, как сосуд, как пластиковый манекен: да, твердая, из плоти и крови, с виду даже квази-живая оболочка, но внутри нет ничего, только звенящая черная пустота. Его в принципе, наверное, уже ничто не смогло бы подчинить…       А недалеко валялся труп контролера – уже начавший понемногу гнить, но Волк все равно почувствовал что-то не то, не пустил Пиромана близко, несмотря на то, что тот в своей манере начал пререкаться, «что ты, в самом деле, типа, дохлятину я не видел или где».       Дима просто на него молча глянул – долго так, пристально, останавливающим жестом плотно стиснув пальцы на плече.       Сереж, пожалуйста, не надо.       И Сережа едва заметно вздрогнул, как будто мог услышать его мысль, но притих.       Ему и правда не показалось: это было странно и удивительно, но мутант все еще был жив: пуля для контролера оказалась не летальной, но заметно размозжила гипертрофированную башку. Видимо, повредила какие-то нервные центры: псионик не мог шевелиться, регенерация замедлилась, наверное, почти полностью, и только мистические полулегендарные Хозяева Зоны знали, почему мутант все еще не подох.       Он даже не сопротивлялся, только пытался что-то шипеть непонятное, и на искаженной морде – нет, все-таки лице, чудовищно обезображенном, но все еще отдаленно человеческом, – застыло выражение такого невероятного страдания, что Волк, задохнувшись, сделал совсем уж неприличное для сталкера – опустил автомат и потянулся за аптечкой.       Мутант был ослаблен, уже почти остыл как мертвец , но ему все же хватило сил – Дима поморщился от прошедшей от пальцев до сердца легкой судороги.       Не надо… Убей меня.       Сталкер помедлил всего несколько секунд, но тянущая боль так и не отпустила.       Какой-то не своей дрожащей рукой поднял АКС и плавно потянул за спуск.       А через несколько дней он с ужасом понял, что вот прям сегодня (сталкер даже дату запомнил – пятое июня), ровно в пятнадцать пятьдесят девять внепланово накроет, и, само собой, что много кто погибнет – Дима как-то упустил из виду, что гипотетическую смерть мутантов от грядущего всплеска не воспринимал чем-то хорошим, будто уже внутри для себя не делал различия между сталкерами и тварями Зоны.       Это было не просто предчувствие, как у других, так сказать, коллег – это было четкое и ясное незамутненное предрассудками знание, как будто прочитанное в книге. И он уже как-то не волновался, что все это странно, что так не бывает…       Оправдать все тем, что «это Зона» было бы единственным, хоть и самым простым, выходом – но ему уже не нужны были никакие оправдания, подтверждения и логичные объяснения, будто кто-то новый внутри на птичьем языке, шепча, рассказывал об истинной природе вещей. Дима еще не вспомнил, но как будто уже предполагал, что с ним могли сделать, и все шутки о собственных мнимых мутациях уже особо-то шутками не казались.       Случилось так, что действительно накрыло, да накрыло так сильно, что вся Зона, казалось, отходила еще несколько суток. Гриф, знакомый наемник, потом через несколько дней рассказывал, что и без этого труднопроходимые Болота с подводными аномалиями и редкими тварями затопило до абсолютно непролазного состояния, и один лишь дом главного лекаря Зоны Доктора высился среди топей, как неприступная крепость...       Про то, как сильно расширилась Зона и говорить нечего: до Киева мутанты, конечно, не дошли, но вот сколько блокпостов было просто сметено – да... Да, прорывы Кордона были явлением нередким, но в этот раз произошедшее приобрело какой-то чудовищный размах…       Хорошо, что они с Пиро оказались в тот раз дома.       Конечно, домом в полном смысле назвать это было нельзя, но они не жаловались: этот когда-то законсервированный, но явно обжитый потом военный бункер, как сам он это сказал, Пироман «получил в наследство», невесело усмехнувшись чему-то своему, далекому и страшному, как вся покрытая мраком прошлая жизнь.       «И, пожалуйста, Дим, попросил его тогда Сережа, поникнув, давай об этом не будем больше, ладно? Придет время, и ты все узнаешь».       Он часто говорил загадками, но Дима как будто все понимал и не лез с лишними расспросами – тогда, как он сам себя пытался убедить, они ведь и не особо-то близкие друзья были, – да, хорошие напарники, да, этому человеку можно доверять, не боясь оставить за спиной с заряженным оружием в развязанных руках.       Ну, а то, что живут вместе и спят в одной постели и обязательно в обнимку, потому что у Сережи бывают кошмары, а Диме просто надо – это уже не ваше, мясо радиоактивное, дело. Вам, собственно, что? Есть что-то по факту предъявить? Хозяева Зоны, вон, за вами круглосуточно наблюдают и видят все, что вы делаете, так что кто тут еще извращенец, и вообще...       Про свои предпочтения Дима, конечно же, знал давно: это ему даже в какой-то степени было удивительно. Абсолютное отсутствие воспоминаний о прошлой жизни, о том, кто он, что он, с кем он, откуда и зачем пришел сюда – и сохранившиеся первоклассные навыки обращения с холодным и огнестрельным оружием, хорошо развитые способности к выживанию в Зоне, скорость реакции, чуйка и... Да.       Вкусы. Совершенно, мать их, определенные. И, похоже, на совершенно определенного человека. Может, поэтому он сбежал от того, якобы нормального мира, который на самом деле является не тем, чем кажется?..       Он иногда подолгу засматривался на Пиро, думая, что он просто пиздец, просто пиздец какой красивый, и порой ловил на себе такой же пристальный изучающий взгляд – его Лисенок потом всегда улыбался чуть смущенно, пряча глаза.       Но, конечно же, Дима списывал все на совпадения, что ему кажется, а то, что, подолгу лежа в пустой кровати, засыпал только когда приходил Сережа и укладывался рядом, и Диме обязательно надо было лечь к нему как можно ближе, да и вообще...       Да блять!.. Да, Сережа ему нравился и нравился пиздец. А кому-то он может не нравиться?       Только вот Дима прекрасно понимал, что, возможно, получит по ебалу и будет вынужден квартироваться у «Кровососа», если даст хоть малейший намек или, не дай Зона, сделает хоть что-то, чтобы проявить симпатию. Потому что не верил в свою удачу – что его чувства окажутся вдруг взаимными. Потому что боялся его потерять.       Потому что, блять, ну не бывает таких совпадений. А то, что, Сережа, уснув, бессознательно льнул к нему ближе, обнимал, прижимаясь тесно до судороги между ребер, но все равно не настолько, как того хотелось на самом деле, – ну, мало ли, у всех нас тактильный голод... Мало ли, кого он там себе представляет на самом деле, да и вообще...       А потом они как-то решили отметить очень удачную ходку дома. Не хотелось тащиться к «Кровососу», хоть это было совсем недалеко, и Дима какой-то частью себя уже знал, что по дороге им ничего не угрожает: зверья не было, спасибо долговцам, что недавно тут гуляли, а новых аномалий, спасибо Хозяевам Зоны, после крайнего Выброса в их секторе не возникло.       Хотелось просто отдохнуть. Вроде, и ходка-то не пыльная была – подумаешь, пройтись по полю аномалий у старого Могильника, потому что в НИИ кто-то что вычислил и надо проверить, спецзаказ, все дела – а устали как черти.       Хотелось просто побыть с ним рядом – вдвоем, чтобы можно было аккуратно коснуться белых пятнышек, чтобы сесть привычно ближе, и чтобы, блять, ни одна собака сутулая из зависти не отпускала свои поганые шуточки. Чтобы просто смотреть на него, хотя, вроде и так сутками вместе, но дома это по-особенному. Чтобы курить одну на двоих, но не потому, что мало осталось, а потому, что фильтр только что касался его губ и вы как будто целуетесь.       Пиро был только «за» никуда не вылезать – «заебали они меня все, Дим, веришь? Тиша еще начнет рассказывать свои охуительные истории, да и Яшка этого его меня напрягает...».       Яша и правда был какой-то странный. Не сказать, конечно, чтобы и Тихон был особо нормальный, но... Они друг друга стоили. Между ними ведь чуть не искрило, а то, как иногда Тиша мечтательно и чуть-чуть грустно на него, Яшку, смотрел, и как украдкой вздыхал бармен, пряча глаза и мучительно краснея на какие-то совершенно, казалось, невинные шутки торговца, не давало, наверное, уже никаких сомнений.       Но то было их дело, и вообще, чья бы псевдоплоть лопотала...       Сережа их отношения никак не комментировал, просто говорил это свое «Яшка странный». Могло ли это значить, что Сережа ревнует Тихона? Нет. Такое бы Дима почувствовал и заметил. У Пиромана с торговцем и правда были какие-то необычные отношения – не в том смысле отношения, само собой…       Тут Дима с ужасом осознал, что не пережил бы такого: чтобы его Лисенок с кем-то... Ну нахер. Может, и пережил бы, отпустил обязательно – лишь бы его Сережа был счастлив, но ему самому это больше была бы не жизнь: слишком уж сильно он к своему Лисенку привязался за все это время.       Любит ли он его? Да пиздец как.       Он сам себе в этом боялся признаваться и глубоко внутри знал, что один долго не протянет. Он просто морально разучился жить один, и в те непродолжительные часы, когда Сережа отлучался к «Кровососу» по каким-то своим неведомым делам, на все вопросы только криво усмехаясь и отшучиваясь, Дима чувствовал себя осколком от целого.       Он сам себя часто спрашивал – а какого хрена? Сережа, в конце концов, не ребенок, хоть иногда и создается ощущение, что он безответственный пиздюк… Не хотелось его отпускать от себя примерно никогда. Порой так и подмывало просто с ним запереться дома на неопределенное время, скрыться от всего мира, от Зоны.       Но кто-то новый внутри, смутно знакомый, что не может очнуться, иногда в своем сонном бреду тихо шептал, что у его Лисенка скрыта такая сила, что он любую тварь в легкую преодолеет и ничто, абсолютно ничто в Зоне не сможет ему навредить.       Притупляло ли это, его, Димы, тревогу? Едва ли.       Хочет ли он его? Да.       Он часто представлял, как будет нежно, аккуратно его целовать, при этом крепко держа за горло обеими руками, как потом станет медленно-медленно его растягивать, чуть сгибая пальцы, чтобы ему приятнее было, а после, прижимая всем весом к кровати, так же медленно войдет на всю длину, замирая, сдерживаясь изо всех сил, как Сережа будет под ним выгибаться, задушено скулить, сжиматься на члене.       Представлял во вкусе и цвете, как они грубо и неромантично будут уже даже не целовать – кусать друг друга, сталкиваясь языками, как закинет его ноги себе на плечи, сложив пополам, чтобы глубже, чтобы ярче, сожмет ладони на бедрах и будет двигаться порывисто, с оттяжкой, до шлепка…       Или как они, сплетясь в тесный комок, будут тереться друг о друга, как Лисенок будет жмуриться и тихо сладко стонать, загнанно вздыхая, и Дима обязательно его прикусит куда-нибудь в шею, не торопясь раздевать, шепча что-то глупо-милое, и что все у них хорошо будет, что они со всем разберутся, и что ни одна тварь, ни собака сутулая не посмеет им помешать…       Хочет ли Сережа всего этого? Дима не знал.       Не знал и тихо радовался хотя бы тому, что Сережа его не отталкивает, доверчиво льнет ближе во сне, сам обнимает, встает раньше него приготовить завтрак, страхует со спины, когда они шастают по Зоне, предупреждая об аномалиях впереди иногда даже раньше детектора – чувствует он их, что ли? И просто крышесносно делает массаж – «жизнь помотала, было время – учился» и игриво так, намекающе усмехается, провокатор, бровями дергает, ведь на такую его реплику Чеботарев обязательно обернулся бы, – а сам руки сжимает, проминая каждую косточку до приятной боли, но в то же время аккуратно, будто с любовью…       Любит ли Сережа его? Дима не знал.       Да и захочет ли с ним – тоже не знал, но на всякий случай прикупил флакончик смазки и пачку презервативов – стоило это дело, конечно, как чугунная батарея, но все-таки – мало ли, пусть будет.       Тиша тогда, отдавая замотанный в черный целлофан заказ, понимающе и чуть-чуть грустно усмехнулся.       – Да, время идет, а ничего не меняется… Любовь – не картошка, не выкинешь в окошко…       – Что?       – Что? – Очень талантливо изобразил удивление торговец. – Как у вас?       – А у вас?       Тихон только вздохнул, скривившись.       – Армянское радио на еврейские вопросы не отвечает... Но ты смотри, Волчара, береги его…       И немедленно развернулся, уходя в свой кабинет, пока Дима пытался осознать и понять услышанное. С чего такая забота?       Пироман с торговцем вели себя как очень давние знакомые, сведенные одной тайной, частью которой, похоже, он, Дима, тоже являлся, но ничего не мог об этом вспомнить, а ответов ему никто не давал – и это было так странно, что хотелось припереть к стенке... На самом деле, конечно же, исполнять такое он бы не стал – слишком любил одного и слишком уважал другого.       Чувствовал, что рано или поздно все вскроется само.       Хорошо, что Тихон был в баре, а Сережа рядом. В ход пошла припрятанная на случай пляшка малинового ликера от одного знакомого мутанта. Пиро спросил тогда, давно, – типа, не будет ли от него, от ликера этого голова болеть, на что мутант, шаркнув гипертрофированной конечностью и чуть не мяукнув от обиды, заверил, что нет, не будет – хорошо, мол, с вами все будет.       Они посмеивались, вспоминая эту историю – уже и сами забыли, где это все происходило, в каком конкретно месте, но на мутанта набрели совершенно неожиданно: видимо, сам с собой заболтался, отираясь во вроде как родных как-то странно, слишком по-человечески обжитых руинах покинутого имения, и не заметил, как влез в жадинку, которая еще чуть-чуть и стала бы нихрена себе каким гравиконцентратом...       Насколько нормально с точки зрения сталкера было помогать мутанту, они в который раз почему-то не задумывались, – вытащили из аномалии, все же готовясь пристрелить хитрую тварь, но тот исчез с поразительной скоростью, хотя быстрые как блохи снорки в его роду вряд ли водились, – скачками умотал куда-то под частично рухнувшие плиты здания.       А потом вернулся так же стремительно и в благодарность притащил эту самую бутылку. Диме казалось, что столько раз «спасибо» ему не говорили за всю жизнь, а Сережа рядом просто ухмылялся смущенно и одновременно чуть-чуть ехидно. Думали, конечно, по-тихому потом избавиться от подарка, да забыли...       Этот эпизод их давнего похода в Припять вспомнился вдруг очень ярко. Ликер, правда, был какой-то странный: излучения от него никакого не было, радиацией не фонил, Дима не чувствовал от него ничего необычного, никакого опьянения – просто сладкая вода...       И уже четко и ясно знал, что этому, внутри, можно доверять, что он сумеет ощутить любую аномальную гадость. Само собой, что рациональная часть и сталкерский опыт заходились визгом, но…       И как только решились хотя бы в руки взять...       Они сидели совсем трезвые, но и так хорошо – главное, что рядом, соприкасались коленями и плечами, все равно пили, переговариваясь о чем-то незначительном и отстраненном, Сережка уложил лохматую голову ему на плечо, и от ощущения близости картинка начала понемногу смазываться перед глазами, а потом...       Потом Дима мало что помнил. Отчетливо до дрожи помнил только, что Сережа, опустив руку между его плечом и шеей, вдруг оказался слишком к нему близко даже для друзей, потом как-то плавно перетек ему на колени, шептал что-то ласковое, что все у них будет хорошо, что они будут свободны, и никто, ни одна тварь никогда больше не посмеет им помешать. И целовал так нежно, что немели кончики пальцев, беспрестанно гладил по лицу и шее, притираясь всем телом – и невозможно было ему не ответить...       Дима был только «за» и уже на все согласен.       Блять!.. Как же давно об этом мечтал – чтобы наконец-то не сдерживаться, отпустить себя, обнимать так, как всегда этого хотелось, а не украдкой ночью, делая вид, что уснул, чего-то, кого-то – самого себя боясь, – трогать так, чтобы Сережка еще и еще раз так же сладко ему заскулил в губы...       Это напоминало какое-то ебучее безумие, напоминало огонь: он весь, его Лисенок, был как огонь – горячий и порывистый, яркий, трепетный, невозможный. Он плотнее притерся бедрами, окончательно прижав к дивану, холодными пальцами забрался Диме под флиску, и там, где касался кожи, казалось, оставались ожоги.       Доверчиво подставлял горло под укусы и поцелуи, так искренне отдавался, что казалось – это сон, это не по-настоящему – настолько это было прекрасно.       – Следы же останутся, – прошептал Дима, когда Лисенок чуть ли не до хруста в позвонках откинул голову назад, прижав его лицо к своей шее. Чеботарев отстранился совсем немного, запутался одной рукой в сильно отросшие волосы, наклоняя к себе, посмотрел в масляно-блестящие глаза с расширенными от возбуждения зрачками, не в силах заставить себя прекратить любоваться им, гладить, трогать, сжимать...       – Похуй мне, – тяжело выдохнул ему в губы Сережа, – если бы ты знал, как давно... – Он протяжно застонал от обжигающего укуса.       В тусклом свете резервного освещения каким-то чудом они умудрились даже дойти до спальни, путаясь руками и кусаче целуясь. Дима на мгновение отстранился, чтобы стянуть свою кофту – и почувствовал легкий толчок в грудь.       Позади была мягкая кровать, Дима упал на нее, а Сережа следом уселся ему на бедра, дергаясь от нетерпения, выпутался из своей – Димкиной, – растянутой футболки, нервно швырнул ее куда-то за спину, чтобы через секунду в одно движение притереться всем телом, выгибаясь, снова неаккуратно сталкиваясь бедрами.       Они оба застонали, Сережа склонился над ним, выгнулся еще раз. И еще. И еще. Опять потерся крепко стоящим членом и вдруг зажмурился, закусив губу, судорожно вздохнул, когда почувствовал на горле хватку крепких пальцев.       Посмотри на меня.       Ментальный импульс настолько сильный, что вздрогнули оба, и он не мог не подчиниться: распахнул шалые глаза, пытаясь сфокусировать расширенные зрачки, нервно облизываясь и тяжело сглатывая – Дима почувствовал, как под ладонью медленно перекатился кадык.       – Ты правда хочешь или это все ликер?       Сережа чуть выпрямил спину, уперся руками в матрас по обе стороны от его головы, твою мать, мы так давно вместе, через столько всего прошли… Но ты не помнишь, не спеша отстраняться от удерживающей ладони на горле. Наклонился близко-близко, длинные и все еще чуть влажные после душа пряди защекотали Диме лицо. Повел кончиком острого носа по щеке, потом пристально посмотрел в глаза, и, опаляя губы дыханием, тихо прошептал:       – А ты долго будешь задавать вопросы или уже трахнешь меня? – Снова прогнулся в пояснице, снова потерся бедрами о бедра. Провокатор. Он плавно тягуче притерся, намеренно соприкасаясь крепко стоящими членами, и вдруг неожиданно громко даже для себя застонал от ощущения забравшейся под белье шершавой ладони.       Чувства яркие как никогда. Дорвался.       Сколько раз он представлял себе раньше что-то подобное, расслабляясь в полусне под обнимающими ладонями... Эти иллюзии не шли ни в какое сравнение с тем, что было в реальности. Дима плотнее сжал пальцы, проводя по всей длине, другую руку запутал в волосах, снова его целуя – сладко, колко, глубоко. И не думал уже, что когда-то решится...       Сережа думает, что... Нихрена он не думает – все связные мысли отвалились. Сейчас он способен только поддаваться ласкающим рукам и касаться его в ответ везде, где дотянется. Нестерпимо хочется еще, еще ближе, чтобы Дима его...       Быстро, рвано, несдержанно, чтобы в голос орать, чтобы сильно ущипнул, шлепнул до синяка, поцарапал, прокусил до крови, оставил свою метку, чтобы даже немножко больно, как он, Сережа, того заслуживает – ведь, наверное, знай Чеботарев всю правду...       Эта шальная мысль на мгновение прошибает как током, он дергается и замирает на секунду, в голове как будто что-то щелкает, но Дима, точно почувствовав, отстраняется, гладит напрягшуюся спину, что-то ласково шепчет и снова целует – аккуратно, трепетно, едва касаясь приоткрытых искусанных губ языком, так, что, кажется, изнутри разрывает от этой нежности. Сережа с ума сходит от этих контрастов.       Нет, надо ему все сказать, или сейчас, или...       Спонтанная идея захватывает, слова с хриплым дыханием рвутся из горла, он уже готов отвлечь Диму, чтобы...       Но только глухо стонет в поцелуй: Чеботарев, крепко сцепив руки в замок на его талии, в одно движение меняет позу, зажимает его между постелью и своим телом, так, что Сережа забывает, о чем думал секунду назад. Задушено всхлипывает, приподнимаясь и подчиняясь скользящим по бедрам ладоням: Дима медленно тянет с него остатки одежды, отстраняется всего на секунду, чтобы раздеться самому, и у Сережи просто больше нет слов.       Это, блять, просто охуенно. Он такой красивый, идеальный, его Волче.       Дима ложится сверху, накрывает собой, шире расталкивает его бедра, так, что их члены соприкасаются. Сережа выгибается, чуть не скулит, – как ярко, как сладко, он и забыл уже – как это с Димой, – снова трется, откидывая голову и упираясь затылком в постель, стонет совсем жалобно, когда чувствует, как ласкающая ладонь широко оглаживает поджавшиеся яйца, сжимает плоть, проходясь от основания до влажной головки.       Жмурится, снова скулит, закусывает губу. Ему кажется, что, если просто посмотрит Диме в глаза – кончит в ту же секунду. Не глядя обеими руками притягивает его к себе, целует, скользит ладонью по груди, слева на право, задевая соски и ниже, по литым мышцам пресса.       Улыбается в поцелуй, слыша, как шумно выдохнул мужчина. Вздрагивает, когда в поцелуе касается языком языка. Медлит всего секунду, прежде чем опустить руку обхватить уже оба члена – и сам вдруг задыхается от ощущения сжавшихся на горле зубов. Чеботарев тут же широко мажет языком по месту укуса, снова засасывает кожу рядом и опускает свою ладонь поверх Сережиной, поддавая бедрами жестче, усиливая давление.       Так хорошо, так сладко, что даже немножко больно – внутри все аж сводит от удовольствия. Дима плотнее переплетает их пальцы, замедляясь, другой рукой сжимает Сережино бедро – выпирающая косточка вдавливается в основание ладони. Лисенок порывисто выгибается и вскрикивает – он слишком резко дернулся, пальцы задевают текущую головку, оттягивая крайнюю плоть.       – Тише, тише, мой хороший, – Дима расслабляет руку, касается едва-едва, чуть выпрямляя спину, снова его целует. Он с нажимом ведет по плоскому животу вверх, по дрожащим напряженным мышцам пресса, очерчивая линии татуировок, легко притирается к соскам, выше, касается выпирающей косточки ключицы и наконец-то аккуратно, не сжимая, оборачивает руку вокруг горла.       Задыхается, улыбаясь в поцелуй – Сережа ногтями царапает ему спину и все тело продирает волной мурашек. Лисенок раздвигает ноги под ним еще шире, тянет на себя, вскидываясь, словно прося ускориться, аж скулит от нетерпения.       Дима чувствует, что им обоим осталось немного, двигает рукой быстрее, отпускает горло, мажет губами по подбородку и снова целует – долго, сладко, глубоко… Не дает отстраниться до самого конца, крепко вцепившись в шею сзади, проглатывая стоны и всхлипы, пока их обоих не срывает – Сережка под ним выгибается чуть ли не до хруста, стонет в голос, и Диме кажется, что он сам кончил только от ощущения заливающей руку горячей спермы его Лисенка...       Это настолько феерично и ярко, что внутри как будто ломаются все оставшиеся стены, все предубеждения. Они, наверное, минут десять пытаются прийти в себя.       Сережа обнимает его коленями за талию, что-то, смеясь, шепчет, не дает отодвинуться, сильнее размазывает сперму между их животами. Дима бесконечно долго всматривается в глаза напротив, не в силах остановиться снова и снова целует...       В голове только одно: он бы для него все что угодно сделал.       

. . .

      Дима вздрагивает всем телом, выпадая из воспоминаний. Как давно это было – и кажется, что вчера. Ну, понятно, что и вчера они не творчество Гравицкого обсуждали...       Поднимает глаза, смотрит прямо в черное матовое дуло АПС . В метре перед ним стоит его Лисенок.       Само собой, он чувствовал его приближение – просто не ожидал. Все эти штатные отписки старшего научного Рубинштейна на имя старшего научного Рубинштейна... Очень иронично и интересно, конечно. Видно, что в московском Институте это никто не читает – но все там написанное не так неожиданно, как, похоже, предательство. А именно предательства от самого близкого человека он не ждал.

ШТАТНЫЙ ОТЧЕТ СТАРШЕМУ НАУЧНОМУ РУКОВОДИТЕЛЮ КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИ ЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

...Успешно прошли полевые испытания в реальных условиях Зоны. Считаю сообразным проведение дальнейших экспериментов над указанным подопытным (внутреннее имя [notfound]) с повышением доз радиации и аномального излучения Зоны. Обязательно круглосуточное присутствие Наблюдателя (внутреннее имя [notfound]).

Старший научный руководитель киевского филиала НИИЧАЗ Рубинштейн.

ШТАТНЫЙ ОТЧЕТ СТАРШЕМУ НАУЧНОМУ РУКОВОДИТЕЛЮ КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИ ЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

...В результате невыясненных причин подопытный (внутреннее имя [notfound]) впал в состояние, близкое к коме, на внешние раздражители не реагирует, витальные функции в пределах нормы. Остается под постоянным контролем Наблюдателя (внутреннее имя [notfound]). Считаю блок эксперимента исследовательского проекта ([notfound]) под угрозой срыва. Начато расследование на предмет выяснения причин, повлекших проблему.

Старший научный руководитель киевского филиала НИИЧАЗ Рубинштейн

ШТАТНЫЙ ОТЧЕТ СТАРШЕМУ НАУЧНОМУ РУКОВОДИТЕЛЮ КИЕВСКОГО ФИЛИАЛА НИИЧАЗ РУБИНШТЕЙНУ

...Непригоден для дальнейшего участия в блоке экспериментов проекта... В результате невыясненной ошибки утратил способности пси-контроля, частично утратил память. Протокол «Осколки». Интегрировать в среду Аномальной Зоны Отчуждения для дальнейших наблюдений... Переоборудовать спецсхрон бункерного типа ВЧ 12/83 для постоянного обязательно совместного проживания подопытного (внутреннее имя [notfound]) и Наблюдателя (внутреннее имя [notfound]).

Старший научный руководитель киевского филиала НИИЧАЗ Рубинштейн

      Если, конечно, не ошибается.       Он отчетливо видит, как от напряжения дрожит палец на спусковом крючке, как Сережа будто сам себе сопротивляется, не хочет этого делать, видит очнувшейся частью себя, что Лисенка изнутри чуть ли не на куски разрывает…       Тело срабатывает быстрее, чем Дима успевает это осознать: проходит меньше сотой доли секунды, а он, уже стоя за его спиной, одной рукой сжимает горло Пиромана, другой выбивает пистолет – тот отлетает в дальний угол с каким-то странным звуком.